Записки влюбленного солдата
- -
- 100%
- +
– Чтобы убедиться, что винтовка Шаспо превосходит винтовку Дрейзе.
– Вот вы шутите, дорогой Луи, а между тем то, о чем вы говорите со смехом, побудит целые полки ринуться в атаку, так же как желание поквитаться за Ватерлоо или отомстить за Садову[38] воспламенит не одну честную душу. На самом же деле вы будете сражаться только лишь потому, что и прусское правительство, и французское правительство вынуждены начать эту войну, так как для них это вопрос жизни и смерти.
– Что вы имеете в виду?
– С тех пор, как к власти пришел господин Бисмарк, главной целью прусского правительства стало поглощение всей Германии. Оно уже началось, но идет недостаточно быстро. Государства Южной Германии, за исключением Бадена, упорствуют в своем нежелании быть поглощенными прусским чудовищем. Необходимо сломить их сопротивление, а для этого требуется, чтобы откуда-нибудь исходила общая для всех опасность. В таких условиях только страх перед Францией способен заставить немцев объединиться во имя их общей родины, в роли которой на самом деле будет выступать Прусская империя. Это вам, надеюсь, понятно?
– Более чем.
– Что же касается французского правительства, то для него главной заботой является выживание, но продлить свое существование оно может только одним способом: развязав войну. Силы правительства уже на исходе, но рецепты продления жизни ему не известны, и именно по этой причине оно было вынуждено обратиться к либералам, не испытывая, впрочем, к ним никакого доверия, точно так же как родственники больного вынужденно обращаются к шарлатанам, когда медицина не в состоянии вернуть человека к жизни. И хотя это опасное лекарство отмерено в минимальной дозе, оно тем не менее способно прикончить наших полуживых властителей. Уже полгода правительство не в состоянии контролировать обстановку в стране, и оно полагает, что небольшой ореол славы позволит ему восстановить утраченные силы. Когда две стороны возможного конфликта оказываются в таком положении, война, которая каждой из них представляется весьма привлекательным делом, становится практически неизбежной. Вы скажете, что это похоже на авантюру. Ну конечно, почему бы и нет, ведь те, кто ее затеяли, и есть авантюристы. Что значат для них живые люди, если впереди их, возможно, ожидает триумф? Теперь для них все средства хороши, нужно лишь найти повод. Признаюсь, раньше я полагал, что наш император способен с бо́льшим мастерством провернуть такое хитрое дельце. Я принимал за чистую монету его репутацию коронованного Макиавелли, которую, впрочем, он сам и раздувал. Но, оказывается, я ошибался. Господин Бисмарк действовал тоньше. Он представил публике недавние события, как провокацию со стороны Франции, и тем самым добился сплочения Германии. И вот теперь дело сделано, германское единство – уже свершившийся факт. Попробуйте-ка его разрушить. Вот так-то!
– Значит вы сомневаетесь в нашей победе?
– Больше всего я боюсь, что всеобщая развращенность, порожденная имперским режимом, проникла в армию и распространилась там, как заразная инфекция. Что, если наша армия, при одном упоминании которой прежде трепетала вся Европа, сохранила лишь видимость былой мощи? Конечно, меня это беспокоит, но в то же время моя вера в наши военные возможности настолько сильна, что я не могу спокойно слышать все эти пессимистичные рассуждения, в основе которых лежат не точные знания, а сплошное резонерство. В отличие от меня, наше правительство располагает точными сведениями, и если уж оно объявляет войну, которая долгие годы висела над нами, как дамоклов меч, и не пытается эту войну оттянуть, то это значит, что оно уверено в своей способности довести ее до победного конца. Оно обязано быть к этому готово, в противном случае – это не правительство, а сборище сумасшедших. Но тут есть одна беда. Правительству хорошо известны наши возможности, но оно плохо осведомлено о ресурсах Германии. А все из-за нынешней политики в отношении немецких газет, которые, как известно, враждебно настроены по отношению к нашему императору и его семье и позволяют себе сравнивать принца Эжена Наполеона с зайцем, а принцессу Матильду – с другим животным, которое я даже не хочу называть. Так вот, эти газеты запрещено провозить через границу, и в результате мы остаемся в неведении относительно происходящего по ту сторону Рейна. Не могут же считаться источником информации люди, посещающие курорты в Бадене или Хомбурге.
Признаюсь, то, что я услышал от моего наставника, потрясло меня до глубины души. Но зрелище, открывшееся передо мной на следующий день в Париже, мгновенно рассеяло навеянное его словами неприятное чувство. Я увидел полки солдат и офицеров в полевой форме, направлявшиеся к Восточному вокзалу с оркестрами во главе колонн в сопровождении огромных толп, прославлявших наших защитников. Все были веселы и полны решимости, отовсюду слышались звуки «Марсельезы» и крики «На Берлин!» Глядя на это величественное действо, я подумал, что наш народ, несмотря на его развращенность, все же сохранил присущий ему энтузиазм и боевой дух. Патриотизм не умер, он просто заснул, и вот теперь я присутствую при его пробуждении.
Все пассажирские поезда в восточном направлении, кроме одного, были отменены. Вместо них отправляли воинские эшелоны. Теперь для гражданских лиц поездка, скажем, в Нанси превратилась в серьезную проблему. На вокзале происходило невероятное столпотворение и творилась безумная неразбериха. Я наблюдал душераздирающие сцены прощания и видел потоки женских слез. Никогда прежде мне не приходилось видеть такого количества плачущих женщин, в основном порядочных дам, обнимающих своих мужей, но также и девиц легкого поведения, расстающихся со своими юными лейтенантами.
Чтобы занять место в купе, мне пришлось выдержать настоящий бой с находившимися там офицерами. Они и слышать не хотели, чтобы какой-то тип в гражданской одежде посмел ехать вместе с ними. В углу купе уже успел примоститься один гражданский «шпак». Но когда явился второй – это уже было явно чересчур.
Как только поезд тронулся, в купе сразу завязался разговор.
– Ты куда едешь? – спросил сидевший напротив штабной лейтенант пехотного лейтенанта, занимавшего место справа от меня.
– В Мец…[39]
– В Мец?
– Ну, не в сам город Мец, а в какую-то деревню, название которой начинается с «Мец». Черт знает, как точно она называется. У тебя есть карта?
– У меня в чемодане есть карта Германии.
– А нужна карта Франции. Может быть, у этих господ имеется карта?
Но карты не было ни у кого, и я осмелился вставить слово:
– Возможно, вы направляетесь в Мецервисс?
– Точно.
– А где он находится, этот Мецервисс?
– Думаю, где-то в окрестностях Меца. Во всяком случае, я еду до Меца.
– Вам лучше доехать до Тьонвиля, – сказал я. – От Меца до Мецервисса примерно двадцать пять километров, зато от Тьонвиля всего пара километров.
– Ну а ты куда едешь? – спросил своего приятеля пехотный лейтенант.
– В Гростенкен.
– А где он, этот твой Гростенкен?
– Клянусь, не знаю. Попробую узнать в Меце. Знаю только, что через него проходит железная дорога.
– Может быть, вы, сударь, знаете, где находится Гростенкен? – насмешливым тоном спросил у меня штабной лейтенант.
– Я только знаю, что он находится в четырех-пяти километрах от Фолькемона, а Фолькемон – это станция на железнодорожной линии Мец – Форбах.
– Вы, наверное, географ?
– Вовсе нет. Просто раньше я изучал географию.
Мне показалось, что мой ответ прозвучал несколько напыщенно. Но меня так поразило, что штабной офицер совершенно не знаком с местностью, на которой ему, возможно, предстоит руководить войсками, что я не смог сдержаться. После того как прозвучал мой ответ, в купе на какое-то время повисла тишина, но длилась она недолго. Вскоре разговор возобновился, и каждый из собеседников изложил свой план военной кампании. Все их планы различались по способам ведения боевых действий и маршрутам движения войск, но полностью совпадали по своим конечным целям: через неделю мы займем Майнц, а через три недели будем в Берлине.
– У меня есть основания полагать, – сказал штабной лейтенант, – что в настоящее время маршал Мак-Магон[40] пересекает Рейн выше Страсбурга и формирует отдельный корпус, который через Фрибург войдет в Вюртемберг и Баварию. Вся Южная Германия с нетерпением ожидает вступление наших войск. Одновременно мы пройдем по левому берегу Рейна, прорвемся через границу и погоним пруссаков до самого Майнца.
Угловое место в купе занимал еще один офицер, служивший в штабе укрепленного района, который за всю дорогу не проронил ни слова. С виду это был добродушный человек с усами, тронутыми сединой. Он носил очки и прихрамывал на одну ногу.
– Господа, – внезапно проговорил он, – я не хотел прерывать ваш ученый диспут, но считаю необходимым предупредить, что впереди вас ждет война, а не легкая победа. Вы и представить себе не можете, с каким противником мы будем иметь дело. Битва, которая нам предстоит, будет настолько ужасной, что весь мир содрогнется.
– А вот меня больше всего волнует другой вопрос, – сказал пассажир в штатском. – Как мы собираемся обеспечивать охрану железнодорожных путей до самого Берлина? Нынешняя война уже не будет вестись так, как раньше. Одно только снабжение боеприпасами потребует небывалого количества транспортных средств. Это раньше снабжение войск осуществлялось с помощью повозок. Теперь же все необходимое станут подвозить по железной дороге, а ее следует охранять, потому что от этого зависит боеспособность армии. Так вот, от границы до Майнца двадцать семь германских миль, а от Майнца до Берлина еще восемьдесят две или восемьдесят три мили. В общей сложности это составляет сто десять миль, то есть восемьсот двадцать пять километров. Я не знаю, сколько требуется человек для охраны одного километра пути, допустим, сто солдат, но из этого следует, что только лишь для обеспечения снабжения войск потребуется восемьдесят тысяч человек.
По этому поводу завязалась оживленная дискуссия, и вскоре оказалось, что пассажир в гражданской одежде, который так хорошо разбирался в военном деле, был инженером. Я обрадовался от того, что среди нас нашелся настоящий специалист, и подумал: «Коль скоро этот инженер с уверенностью говорит, что мы должны идти на Берлин, значит, он заслуживает доверия. Это не какой-то старый армейский служака, он знает свое дело».
Тем временем офицер штаба укрепрайона взялся опровергать доводы и расчеты инженера. Он заявил, что не принято охранять каждый километр железной дороги на территории противника и нет нужды выстраивать цепью от границы до Берлина солдат дорожной службы. Штабист вновь заговорил о своих опасениях, продолжая утверждать, что мы продвигаемся слишком быстро. Перед тем как войти в Берлин, заявил он, необходимо захватить рейнские провинции, а затем – значительную часть территории Германии. Но нам до этого еще далеко. Ему приходилось бывать в Австрии, и он участвовал в военной кампании 1866 года в Богемии. Разбить пруссаков, утверждал офицер, не так-то просто. Известно, как хороша была австрийская армия, но и ее пруссаки разбили под Садовой.
Однако его никто не слушал, и, когда мы прибыли в Шалон, от пехотного лейтенанта поступило предложение, с которым все немедленно согласились.
– Господа, – сказал он, – в вагоне теперь свободны несколько купе, и я предлагаю оставить этого резонера в очках и перебраться в другое место. Этот динозавр просто невыносим. Такие офицеры-нытики попросту деморализуют армию. Готов спорить, что он сын полкового шорника или портного и вырос в каком-нибудь полку. Он, как я понимаю, усердно тянул всю жизнь свою лямку и, наконец, дослужился до небольшого чина. Кем надо быть, чтобы сравнивать французов с австрийцами!..
Все единогласно одобрили сказанное лейтенантом, и старого резонера оставили наедине с его плохим настроением.
V
К счастью, мой попутчик, штабной лейтенант, оказался добрым малым. Тот заносчивый ответ, который неожиданно вырвался у меня, он воспринял вполне благосклонно. Ну не знал он географии, и что с того? Это было вполне естественно, зато мой педантизм выглядел просто смешно. Лейтенант, конечно, ощущал свое превосходство, и в итоге это расположило его ко мне. По приезде в Мец он выразил готовность помочь мне отыскать мой полк, что оказалось совсем не простым делом.
Господин де Сен-Нере сообщил в письме, что полк входит в состав Рейнской армии. Но где находилась Рейнская армия? В Биче, в Меце, в Страсбурге, в Бельфоре? Сведения, поступавшие из разных источников, противоречили друг другу. Некоторые знатоки даже утверждали, что армия вошла в Германию и пытается занять там выгодные позиции, чтобы наверняка одержать победу непосредственно перед триумфальным въездом нашего императора на территорию противника.
– Мобилизация проходит у нас невероятно быстро, – говорили эти знатоки. – Мы опережаем пруссаков на две недели и захватим Франкфурт, когда их армия еще не выйдет из Берлина.
– Им и не надо покидать Берлин, там мы с ними и встретимся.
Слушая эти речи, я досадовал на себя за то, что потерял так много времени в Куртижи и Париже. А вдруг я прибыл слишком поздно и не успею принять участие в первых боях! Поначалу я не испытывал особого боевого энтузиазма, но мало-помалу он все же охватил меня, и я уже страстно мечтал раздавить пруссаков своими собственными руками.
– В штабе нам сообщат, где находится ваш полк, – сказал мне лейтенант. – Пойдем туда вместе, а то вы в вашем штатском платье еще долго будете искать штабного офицера, который снизойдет до разговора с вами.
Оказалось, что в штабе у него есть друзья, и благодаря этому мы сразу отыскали офицера, готового разговаривать со мной. Но вскоре выяснилось, что разговаривать и давать точные сведения – это совершенно разные вещи.
– Ваш полк находится в подчинении генерала Кордебюгля.
– А где, скажите, пожалуйста, этот генерал Кордебюгль?
– Он находится в расположении дивизии генерала Бонпети.
– А где дивизия Бонпети?
– В Белфоре.
– Сердечно благодарю вас. Я немедленно отправляюсь в Белфор.
– Постойте, – вмешался другой офицер, который во время нашего разговора что-то искал в огромной кипе бумаг, – генерала Кордебюгля с его двумя полками направили в расположение Первого корпуса.
– А это где?
– В Страсбурге или в его окрестностях.
– Вовсе нет, – возразил первый офицер, – теперь я вспомнил, что пришел уточняющий приказ. Если он уже покинул Белфор, то должен направляться в расположение Четвертого корпуса.
– Этого не может быть, – сказал мой друг лейтенант, – я бы знал, если бы он направлялся в Четвертый корпус. Я служу в этом корпусе, и у нас нет никакого генерала Кордебюгля.
Я очень боялся сморозить какую-нибудь глупость в присутствии этих людей, которые, без всякого сомнения, хорошо знали свое дело, и поэтому помалкивал, думая про себя, что полк не может потеряться на железной дороге, как какой-нибудь чемодан, и что, в конце концов, его непременно отыщут.
– Я смотрю, вы сильно заняты, – сказал мой лейтенант.
– У нас голова идет кругом. Мы уже три ночи не спали из-за этих приказов и всяких уточнений к ним. Они потоком текут из Парижа и вконец нас запутали.
– Значит, мы еще не достигли состояния готовности?
– О какой готовности вы говорите, друг мой! Вы и представить себе не можете, какую путаницу создают эти интендантские службы. Прибывающие полки не обеспечены ни полевыми кухнями, ни санитарным транспортом, ни бивачным имуществом, ни котелками, ни покрывалами, вообще ничем. Их отправляют в места расположения, а там нет ни медицинских служб, ни вспомогательного персонала, ни полевых пекарен. Войска, стянутые к Мецу, вынуждены питаться галетами из неприкосновенного запаса, и все, как один, проедают нам плешь.
– Все понятно, – сказал мой лейтенант, – однако постарайтесь помочь господину д’Аронделю.
– Это очень просто, но вам, сударь, этот вечер придется провести здесь.
Я уже был готов смириться с такой задержкой, но мой лейтенант решительно воспротивился этому.
– На вашем месте, – сказал он, – я не стал бы здесь задерживаться, а прямым ходом отправился бы в Белфор.
– А если мой полк находится в Страсбурге или в Биче?
– Я бы отправился в Страсбург или в Бич, это еще ближе.
– Вы полагаете?
– Я в этом уверен.
Мне показалось, что лейтенант хорошо понимает, как устроены все эти механизмы, к управлению которыми он был причастен, и поэтому не стал возражать и отправился в Белфор.
Одна известная истина, старая как мир, гласит, что чем дальше от центра страны и ближе к границам, тем сильнее патриотические чувства людей. Проезжая по Лотарингии, я убедился, что это утверждение остается справедливым и в наши дни. В Париже мне довелось быть свидетелем манифестаций и невиданного энтузиазма толпы. Затем в дороге я наблюдал, как толпы любопытных стекались на вокзалы, чтобы поглазеть на воинские эшелоны. Но по пути от Меца до Белфора я увидел нечто более существенное, чем приветственные возгласы и праздное любопытство. Мне показалось, что после объявления мобилизации еще не начавшаяся война уже успела нанести упреждающий удар по населению приграничных департаментов. Казалось, что люди, не успевшие вдохнуть пьянящий аромат пороха, заранее почувствовали смрадный запах пожарищ и зловоние, несущееся с заваленных трупами полей. Они были уверены, что наши войска проходят по их территории и идут дальше на восток не только ради того, чтобы вступить в Берлин и покрыть себя неувядаемой славой. Миссию французской армии местные жители видели в первую очередь в том, чтобы защитить их дома, имущество и детей от врага, находившегося всего лишь в нескольких лье от лотарингских городов и деревень. Этот враг был давно им известен. Жители Лотарингии помнили, как вражеские солдаты бесцеремонно врывались в их деревни и занимали места у семейных очагов, потому что их отцы еще при прежнем Наполеоне оказались не в состоянии защитить землю своих предков. Обстановка в этих краях всегда оставалась напряженной, но люди, несмотря ни на что, продолжали жить на своей родной земле. С тех времен не проходило и дня, чтобы местные жители не сталкивались с этими наглыми пруссаками. Они понимали, сколь велика военная мощь врага, но были твердо убеждены, что скоро наступит час великой победы французского оружия. Звуки военных горнов они воспринимали отнюдь не как приглашение к прогулке на Берлин, а как призыв к началу страшной кровавой бойни. Но по какой земле она пройдет? Быть может, уже завтра начнутся бои на берегах Рейна, а возможно, через месяц война пронесется по их полям и лесам. Каков же будет ее итог? Как известно, Франция тешила себя надеждой захватить рейнские провинции, а Пруссия, в свою очередь, намеревалась оккупировать Вогезы. Из этого следовало, что на глазах местных жителей обязательно разыграется партия, в которой на кону будет стоять их собственная судьба. Именно по этой причине совершенно по-особенному, не как в других местах, а искренне и по-братски они встречали солдат, проходивших через их города и деревни. В Меце, в Понт-а-Муссоне, в Нанси, Весуле, Мюлузе, во многих других городах и селах жители сами организовали раздачу солдатам съестных припасов, денег и разных необходимых вещей. Кто-то выдавал сто су на табачок, кто-то приносил ветчину, закопченную в домашнем очаге, которую отложили до церковного праздника, чтобы полакомиться с друзьями. Но разве сейчас те, кто шагал мимо их домов с ранцами за плечами, не стали их близкими друзьями?
Как только слышался звук приближавшегося воинского эшелона, или раздавался хриплый гудок громадного локомотива, все немедленно бежали на станцию, и солдаты, едва выскочив из вагонов, сразу обнаруживали на платформах женщин, юных девушек и сестер милосердия с корзинами, доверху наполненными хлебом, колбасой, сигаретами или табаком, а кто-нибудь из встречающих спешил налить в солдатские бидоны вино, пиво или кофе. Поезд еще не успевал остановиться, а зуавы[41] уже выпрыгивали из вагонов, украшенных зелеными ветками, и набивали провизией бездонные карманы своих шаровар. Зато алжирские стрелки, словно бронзовые статуи, стояли на месте в напряженных позах с серьезным выражением лиц и ждали, когда к ним подойдут встречающие, а поняв, что им предлагают угощение, прикладывали руку к сердцу и улыбались, сверкая белыми клыками. Какой-нибудь разбитной пехотинец, старательно демонстрируя любезность, в знак благодарности отпускал острую шутку, если она приходила ему на ум, или выделывал танцевальное па, если он, мучимый нескончаемой жаждой, еще был способен пошевелить ногами. «Спасибо, ничего не бойтесь, да здравствует пехота!» В какой-то момент раздавался сигнал горна, надрывно свистел локомотив, но никто не трогался с места, пока сержанты не начинали изрыгать проклятия. При этом офицеры демонстрировали полное безразличие, как будто они не имели никакого отношения к происходящему. Тем временем набитый под завязку эшелон не трогался с места: все ждали какого-то зуава, который метался по перрону, пытаясь поймать своего кота, а в это время начальник вокзала рвал на себе волосы и безнадежно подавал руками непонятные сигналы.
В Эпинале вокзал заполонила целая армия молодых людей в блузах. Оказалось, что это были местные национальные гвардейцы. Их набралось больше четырех тысяч человек, и они без дела болтались по городу, потому что оружие им не выдали, а обучением новобранцев никто не озаботился. Гвардейцам только и оставалось, что наблюдать за прохождением линейных частей, направлявшихся в самое пекло, и маяться бездельем. Под впечатлением от увиденного я задумался о цене моего собственного героизма, побудившего меня отправиться на войну. Получалось, что Франция не так сильно нуждалась во мне, как я это себе представлял, раз уж она махнула рукой на четыре тысячи своих сыновей, которым даже не дали в руки оружие. А ведь и газеты, и депутаты постоянно твердили нам, что части национальной гвардии восточных департаментов отличаются прекрасной организацией и дисциплиной.
В одном поезде со мной ехал какой-то бригадный генерал. На всех пересадочных станциях он садился в те же поезда, что и я, и мне пришло в голову, что, возможно, он и есть тот самый генерал Кордебюгль, который возвращался в свою бригаду, и если я буду следовать за ним, то наверняка отыщу свой полк. Мне очень хотелось убедиться в правильности моего предположения, но я не решался обратиться к генералу с вопросом. Однако в Белфоре, стоя на перроне вокзала после долгих и безрезультатных поисков моих африканских стрелков, я, наконец, расхрабрился и спросил его:
– Простите, господин генерал, что я обращаюсь к вам, не имея чести быть с вами знакомым. Не вы ли будете генерал Кордебюгль?
– Нет, сударь. А что вам нужно от него?
– Я хотел у него узнать, где я могу найти моего полковника.
– А вы что, солдат?
– Да, господин генерал. Я доброволец, и мой полковник, господин де Сен-Нере, перед отбытием из Алжира приказал мне прибыть в расположение Рейнской армии. Но я нигде не могу найти ни Рейнскую армию, ни мой полк.
– А я, сударь, не смог найти здесь ни командующего моим корпусом, ни командира моей дивизии, ни два моих полка, и не знаю, где их искать.
– Спасибо, господин генерал.
– Не за что.
Я уже собрался распрощаться с ним, как внезапно он отпихнул меня и бросился к какому-то подростку, который стоял, облокотившись на перила, и разглядывал локомотивы. На голове у паренька был нахлобучен не по размеру большой кивер[42].
– Где ты своровал этот кивер?
– Нигде я его не воровал, я его подобрал.
– Ну и где?
– Прямо на путях. Солдаты много набросали такого добра.
– В каком направлении ехали эти солдаты?
Мальчик показал рукой в сторону Мюлуза.
– Ну теперь мне хоть что-то стало понятно, – сказал генерал. – На этом кивере номер одного из моих полков, и теперь я по крайней мере знаю, что часть моей бригады проехала эту станцию. Осталось только найти ее.
В отличие от генерала, мне не посчастливилось найти хоть какой-то предмет, потерянный или выброшенный солдатами моего полка, и поэтому я был вынужден продолжить свои бесконечные поиски. Служащие железной дороги пытались помочь мне, но они были не в состоянии что-то запомнить в этой фантастической мешанине эшелонов, проносящихся через их станцию. Они и слыхом не слыхивали ни о каких африканских стрелках. Им приходилось с утра до вечера наблюдать весь этот нескончаемый людской поток, и различали они только пехотинцев, гусар, артиллеристов, кирасир, уланов, солдат железнодорожных войск, да и те окончательно перепутались в их головах.
В Страсбурге я обнаружил драгунов, в Агено – кирасир, в Саргемине – пехотинцев, уланов и гусар, но мне нигде не удалось обнаружить полки бригады Кордебюгля. Постепенно я объехал весь Эльзас и всю Лотарингию и вернулся обратно в Мец, так ничего и не узнав за время моих поисков.