Записки влюбленного солдата
- -
- 100%
- +
В Меце я вновь отправился в штаб.
– Что-то долго вы искали свою часть, – заявил офицер, который когда-то обещал мне помочь. – Ваш полк находится в Белфоре.
– Я только что оттуда.
– Значит, вы его так и не нашли? Следовательно, его перевели в Страсбург.
– Там я тоже был.
Мы взглянули друг на друга и одновременно покатились со смеху.
– Знаете, сударь, – сказал офицер, – оставайтесь-ка вы в Меце и приходите завтра[43]. Кстати, поскольку вы объехали большую территорию и многое повидали, скажите, не показалось ли вам, что положение постепенно выправляется?
– Я видел только частности и не могу судить о положении в целом.
– Так ведь частности – это и есть самое главное.
– Офицеры жалуются на нехватку палаток. У солдат нет ни бачков, ни котелков. Я видел, как жарили яичницу на крышках от бачков и ели, выкладывая ее на куски хлеба.
– Ох уж эти интенданты!
– А интенданты утверждают, что им попросту нечем снабжать войска. Полки отправляли в большой спешке, офицерам говорили, что в Страсбурге и Меце имеются арсеналы и склады и там их обеспечат всем необходимым. Арсеналы и склады действительно имеются, но они оказались пустыми. В некоторых батальонах уже неделю не выдавали кофе, потому что на кухнях нет мельниц.
– Вот вам результаты экономии, навязанной нашей армии депутатами-лавочниками.
– Мне также говорили, что все это из-за разбазаривания и разворовывания средств.
– Я думаю, там всего в избытке.
– А утверждали, что у нас все готово, вплоть до последней пуговицы на гетрах последнего солдата[44].
– Со всеми этими маленькими недоразумениями будет покончено, как только мы двинемся вперед. Проблемы, с которыми сегодня приходится сталкиваться, по большей части вызваны тем, что полки снялись с мест своего расположения в том состоянии, в каком они находились в мирное время, не получив резервов и всего необходимого имущества. И вот теперь войска находятся в полевых условиях, а мы имеем то, что имеем. В этом причина небольшой неразберихи. Не исключено, что пруссаки, также выдвинувшие свои полки из мест их дислокации, оказались более расторопными.
– А мне кажется, что и раньше, в местах прежнего расположения, наши полки не были обеспечены ни вооружением, ни вещевым имуществом, и от них попросту избавились, отправив с глаз долой.
– Возможно и такое.
Все гостиницы в городе были переполнены, и офицерам приходилось спать в коридорах и вестибюлях. Раздобыть отдельную комнату было делом совершенно безнадежным. Я, однако, сумел решить эту проблему, воспользовавшись одним приемом, который мне самому очень понравился. Поскольку обращаться к хозяину гостиницы было бесполезно, я сказал портье, что готов платить ему лично десять франков за ночь, если он предоставит мне комнату, и авансом выдал пять франков. Экономить деньги я не собирался, так как мать снабдила меня аккредитивом на крупную сумму.
В тот день в город прибыли полки императорской гвардии. Их разместили в Бан-Сен-Мартене и в лагере Шамбьер. Я отправился взглянуть на гвардейцев и был страшно удивлен, когда узнал, что за время двухэтапного перехода от Нанси до Меца многие из них отбились от своих частей. Солдаты элитных полков, составлявших главный резерв французской армии, выглядели совершенно измотанными. Говорили, правда, что им пришлось тащить на себе очень тяжелое полковое имущество.
Но больше всего меня поражало, что, даже находясь далеко от Парижа, я чувствовал себя так, словно из Парижа и не уезжал. Объяснялось это присутствием в городе большого количества женщин, причем женщин определенного сорта. Эти дамы явились сюда, чтобы попрощаться с будущими триумфаторами. Мне попался на глаза генерал, который прогуливался от одного батальона к другому под ручку с некоей дамой, выглядевшей так, что даже курсант Сен-Сира не решился бы на бульваре показать, что знаком с ней. За то время, что я находился в расположении военного лагеря, мне несколько раз попадались знакомые лица, и я даже встретил кое-каких парижских друзей. Вообще вся эта военная жизнь мне начинала нравиться, и в какой-то момент даже показалось, что я создан для нее. Я с любопытством смотрел, как солдаты устанавливают палатки, разжигают костры, варят суп на камнях или решетках, и думал, что вскоре и мне придется заниматься тем же самым, и, скорее всего, я окажусь страшно неуклюжим.
В Меце я обратил внимание на одну женщину, совершенно не похожую на наводнивших военный лагерь парижанок. Ее появление неизменно вызывало у местной публики жгучий интерес. Эта женщина была удивительно красива, и ее красота обладала притягательной силой и обаянием, что вообще характерно для прекрасных английских лиц с черными глазами, которые на фоне нежно-розовой кожи всегда производят неизгладимое впечатление. На вид ей было не больше двадцати двух или двадцати трех лет, но, несмотря на молодость и ослепительную красоту, среди офицеров она держалась совершенно естественно и уверенно, что само по себе свидетельствовало о ее весьма решительном характере. Куда бы она ни шла, за ней всегда, соблюдая дистанцию в три шага, следовал слуга. Это был потрясающего вида великан, каких в наше время можно увидеть лишь в вестибюле Вестминстерского дворца. Такие люди служат живым подтверждением солидности и богатства дома, который они с большим достоинством украшают своей величественной внешностью. Кем была эта молодая женщина или, скорее, юная девушка? Очевидно, что англичанкой, но, как ни велико было всеобщее любопытство, больше ничего о ней узнать не удавалось. Пытались найти хоть кого-то, кто был бы с ней знаком, но все оказалось бесполезно. Один офицер, отличавшийся особой предприимчивостью, приблизился к девушке с явным намерением ее «подцепить». Он даже успел оттопырить локоть, но в тот же момент она так взглянула на него, что офицер застыл и стушевался, после чего великан, мгновенно сокративший дистанцию между ним и его хозяйкой, отступил на обычные три шага.
Вечером, возвратившись в гостиницу, я убедился, что мой дипломатический прием, а лучше сказать, совершенный мною подкуп, достиг своей цели: комната для меня уже была приготовлена. Я вошел, выглянул в окно и в нескольких шагах от своего окна обнаружил прекрасную англичанку. Она занимала комнаты в небольшом здании с откосными крыльями, на первом этаже которого помещались каретный сарай и фуражный склад. Девушка стояла на балконе, облокотившись о перила, и следила за снующими ординарцами, бегающими посыльными и удивительной суматохой, творившейся во дворе гостиницы, который был до отказа забит офицерскими лошадьми и повозками.
Мне уже давно следовало отправить несколько писем. Я принялся их писать, и каждый раз, поднимая голову, когда обмакивал перо в чернильницу, наталкивался взглядом на юную англичанку, по-прежнему стоявшую на балконе. К полуночи она ушла в свою комнату, и вскоре в ее окне погас свет. Не знаю, по какой причине, но меня это порадовало. Я бы расстроился, окажись у нее в этот час какой-нибудь визитер.
Писал я примерно до часа ночи, а когда закончил писать письмо Сюзанне, получившееся довольно длинным, встал, открыл окно и глотнул ночного воздуха, чтобы немного освежиться. Двор, в котором еще недавно все двигалось и грохотало, теперь затих. Все давно спали.
Правда, слово «все» я употребил не совсем точно, потому что вскоре во дворе появился какой-то мужлан, прямиком направившийся к фуражному складу. Он был до того пьян, что не держался на ногах, и я следил за тем, как в темноте вспыхивал и двигался зигзагами огонек его трубки. Я так и не понял, сколько времени он провел на складе, потому что следил за ним чисто машинально, а мои мысли в этот момент были где-то далеко. Внезапно я увидел, как из открытой двери склада вырвался длинный сноп пламени и сразу вслед за ним извергнулся целый вихрь огня и дыма. Это загорелась солома, а поскольку дул довольно сильный ветер, то на складе мгновенно начался пожар.
Комнаты англичанки находились прямо над складом, и пламя быстро добралось до ее балкона! Звать людей на помощь, уже не было времени, и я, повинуясь слепому инстинкту, вылез в окно, которое находилось на одном уровне с ее окном, спрыгнул на крыльцо ее дома и стал колотить в дверь.
– What is there?[45] – послышался сонный голос.
– В доме пожар, – ответил я по-английски, – откройте скорее.
Пока я ждал, когда откроют дверь, языки пламени успели взметнуться до крыши, в окне с треском лопнули стекла, а в доме стали слышны тревожные крики.
Наконец дверь открыли, и на крыльце появилась молодая женщина.
– Спускайтесь быстрее, сударыня.
Мы сбежали по лестнице во двор. Жильцы уже начали бороться с огнем и быстро справились с ним. Тем не менее здание сгорело полностью.
Когда опасность миновала, англичанка поинтересовалась, почему возник пожар, и я рассказал ей, как все произошло.
– Даже не знаю, – сказала она по-французски, – какими словами выразить благодарность за то, что вы не стали дожидаться момента, когда меня пришлось бы вытаскивать из огня.
И она протянула мне руку.
– Как вас зовут, сударь? – спросила она.
– Д’Арондель.
– А я мисс Харриет Клифтон.
VI
На следующий день мне, наконец, улыбнулось счастье: я узнал, что мой полк не пропал бесследно. Сначала его направили в Везуль, затем поступил приказ двигаться в Страсбург, но в конце концов было решено отправить его в Мец, куда он вскоре и должен был прибыть.
Оставалось лишь запастись терпением и провести несколько беззаботных дней в Меце. Теперь, когда у меня появилось свободное время, я решил поближе познакомиться с мисс Клифтон, а также присмотреться к солдатской жизни в полевых условиях, о которой не имел ни малейшего представления.
Мисс Клифтон была британской подданной и сиротой, причем весьма богатой. В Мец она прибыла с намерением следовать за воинскими частями и оказывать помощь раненым. В тот день, когда объявили войну, она находилась в Каире, где завершала подготовку к экспедиции в Верхний Египет[46] и Нубию[47]. Она собиралась также посетить Хартум, а если получится, то и Гондокоро[48], и кроме того, ей очень хотелось увидеть, как происходит слияние Голубого и Белого Нила[49]. В экспедицию мисс Клифтон отправилась исключительно ради развлечения, хотя одновременно ставила перед собой и познавательные цели. Как истинная англичанка, она всегда стремилась совершать усилия ради самих усилий, давая таким образом выход своей бьющей через край энергии. Но, узнав о начале войны, она немедленно изменила планы, села на отходящее в тот же день почтовое судно и возвратилась в Европу «чтобы приносить людям пользу».
Однако во Франции, как известно, чтобы «быть полезным», одного желания недостаточно, потому что французские власти считают, что они обладают монополией на право приносить пользу. В особенности это характерно для армии, где все давно предусмотрено, заранее решено и подчиняется своду священных правил, одно из которых гласит, что во время боевых действий медицинскую помощь могут оказывать только старший военный врач и два его помощника, а вытаскивать раненых с поля боя должны военные музыканты, и никакие отступления от этого правила не допускаются. По этой же причине запрещается критиковать военных врачей. Правда, еще встречаются критиканы, утверждающие, что плох тот врач, который в течение двадцати лет службы прописывает от всех болезней рисовый отвар. Но каждый, кто понимает в военном деле, знает, что это не так. Военные врачи являются неотъемлемой частью французской армии, и этим все сказано. Ведь всем известно, что армия Франции, от генерала до последнего сапера, – лучшая армия в мире. Об этом свидетельствуют блестящие победы при Маренго, Аустерлице и Сольферино, и эта истина уже более семидесяти лет не нуждается в доказательствах.
Вот такие «серьезные» доводы и множество иных решительных заявлений была вынуждена выслушивать мисс Клифтон. Вдобавок ко всему за спиной у нее обменивались выразительными улыбочками, которые могли означать только одно: «Молодая красивая женщина в одиночку следует за армией, что за эксцентричность, однако! Хотя, возможно, дело не в одной только эксцентричности…»
Правда, мисс Клифтон и не думала обижаться, полагая, что это было бы «непрактично», но и ни под каким видом не собиралась отказываться от своих намерений. Ведь известно, что если в англо-саксонском мозгу возник какой-то замысел, то он будет осуществлен любой ценой.
– Господа, – говорила она официальным лицам, которым адресовала свои предложения, – надеюсь, что лечебное дело у вас поставлено не хуже, чем дело убийства, которым, я уверена, вы неплохо овладели. Но поскольку мне хорошо известно, как обстояло дело в Крыму[50], я, несмотря ни на что, буду следовать за вашей армией. Понимаю, что не получу от вас даже минимальной помощи, но надеюсь, что вы хотя бы не станете мне мешать.
Завершив таким образом официальные переговоры, мисс Клифтон занялась обустройством небольшого передвижного склада, укомплектованного медикаментами, продуктами питания и разного рода напитками, необходимыми для поддержания сил у раненых. Она вызвала из Англии человека, которому полностью доверяла, а он привез с собой двух ирландских лошадок, прекрасных выносливых животных, способных преодолевать любые препятствия и не нуждавшихся в особом уходе. На одной из них она намеревалась передвигаться сама, а другая предназначалась для ее слуги, крестьянина из Карнарвоншира[51], настоящего гиганта, который отныне должен был стать ее тенью. На этого человека были возложены отнюдь не декоративные функции. Он мог одним ударом уложить на месте быка, что является чрезвычайно полезным качеством, в особенности, когда речь идет об охране женщины, отважившейся на столь рискованное предприятие.
Среди офицеров юная английская барышня держалась с большим достоинством, что не мешало ей изъясняться с удивительной простотой. Беседуя с мисс Клифтон, я невольно сравнивал ее с Сюзанной, которая, будучи ярой поборницей войны, предпочла оставаться в Тарбе, где демонстрировала патриотизм, героически восклицая: «К оружию!» и «Все должны идти на фронт!» Нам еще не раз предстоит по ходу повествования сталкиваться с мисс Клифтон, и поэтому здесь я не стану описывать мои впечатления от нашей первой встречи. В дальнейшем я подробно и правдиво расскажу о ее поведении в боевой обстановке, сначала во время зимней кампании в составе Луарской армии, а затем в ходе боевых действий Восточной армии.
Если вам не довелось в период переброски войск побывать в Меце, то вы даже представить себе не сможете, что творилось в этом городе, который в мирное время казался совершенно заурядным и безмятежным. Офицеры буквально наводнили городские гостиницы, кафе, общественные места и улицы, среди которых наибольшей популярностью пользовалась улица Церковнослужителей. В Мец слетелись обладатели всех возможных чинов, постов и рангов. В кафе Театра комедии, в кафе Большого шлема и Французском кафе собирались представители различных родов войск, и тот, кто внимательно прислушивался к разговорам, которые велись за рюмкой умело приготовленного абсента, узнал бы много интересного о состоянии морального духа и умонастроениях в армии в целом или, по крайней мере, среди ее командного состава.
Впрочем, я не являюсь записным соглядатаем и не имею привычки подглядывать или подслушивать, что говорят другие. По этой причине я не смогу представить вам подробный и правдивый отчет о содержании этих разговоров. Однако с многими офицерами я был знаком еще в те времена, когда проживал в Париже, и содержание бесед с ними накануне надвигавшихся событий, когда все, и я в том числе, были озабочены подготовкой к боевым действиям, ввергло меня в состояние крайнего удивления и глубокого беспокойства.
В военных вопросах я полный профан, и тем не менее чисто инстинктивно я составил для себя одно общее представление, которое казалось мне крайне важным и касалось наших крупных военачальников, для которых, как я надеялся, честь страны – это не пустой звук. Заключалось оно в следующем: если командующий армией имеет под своим началом двести или триста тысяч солдат и руководит их перемещениями на большой территории, намереваясь собрать все свои войска в определенное время в определенном месте, если он способен заранее все предусмотреть и оценить, причем не только собственные силы и средства, но также сильные и слабые стороны своего противника, да еще не забывает соотнести ширину дороги, по которой передвигаются войска, с ее сужениями на мостах и переправах и, наконец, принимает во внимание личные качества командиров отдельных корпусов, такие как решимость одних или чрезмерная осторожность других, то такой человек, как мне казалось, должен обладать не только большими знаниями, но и сильной волей и быть способным не только разрабатывать военные планы, ни и успешно их осуществлять. При этом каждый подчиненный ему офицер должен обладать по крайней мере одним из перечисленных качеств.
Но когда я рассказал своим знакомым офицерам о встретившемся мне штабном лейтенанте, который не знал, где находится Мецервис, они, к моему удивлению, рассмеялись мне в лицо, а один из них прямо заявил:
– И что с того? По-вашему, из этого следует, что тот лейтенант был плохим офицером? Думаете, он не способен двигаться в правильном направлении? Знаете, оказавшись на поле боя, вы обязательно столкнетесь с пруссаком, и если он решит сразиться с вами, тогда вы станете рубить его саблей, а если он бросится наутек, тогда вы станете его преследовать. В любом случае противник всегда укажет вам, как двигаться и куда.
После этих слов я твердо решил впредь держать свое мнение при себе. И тем не менее сколько раз за эти три дня я бормотал себе под нос:
– Ну и ну! Как же они собираются воевать, ничего не изучив, ничем не озаботившись? Твердят одно и то же: вперед и только вперед!
Но, несмотря ни на что, у меня ни разу не возникло сомнения в том, что победа будет за нами.
Конечно, меня крайне удивляло, что некоторые «стратеги» составляли планы боевых действий, в которых вообще не принимались в расчет ни горы, ни реки, ни леса, ни дороги, ни пути сообщения; меня поражало, когда я слышал жалобы офицеров интендантской службы на нехватку всего на свете, включая продукты питания, снаряжение и боеприпасы; мне было стыдно, когда я видел, как офицеры целыми днями просиживают в кафе, а каптенармусы приносят и кладут на обеденные столы ведомости с заявками от подчиненных им рот; у меня не укладывалось в голове, как могли офицеры накануне битвы, которая, как все говорили, будет невероятно кровавой, вести бесконечные разговоры о том, что пишут в Военном ежегоднике за текущий год, о карикатурах в «Шаривари»[52], туалетах той или иной дамы или о том, сколько взяток на пиках взял какой-то капитан. Все это наводило на мысль, что на войне дело обстоит не так, как я себе представлял, и, скорее всего, у пруссаков все происходит так же, как и у нас.
Увидев императора, который прибыл в Мец не на коне, а в коляске, полулежа, больше похожий на немощного старика, чем на военачальника, я подумал, что в этом нет ничего особенного, ведь во время битвы при Фонтенуа Мориц Саксонский и вовсе едва не умер, что, однако, не помешало ему выиграть сражение[53]. Разве не мог Наполеон III командовать армией, не покидая своего кабинета? Конечно, мог! Но, если уж он взялся лично руководить войсками, то это значит, что император действительно способен осуществлять командование, как бы он ни выглядел. Да и разве прусский король не руководит лично объединенными войсками Германии? И чтобы окончательно убедить самого себя в справедливости этих рассуждений, я постоянно повторял про себя анекдот, который слышал в Бадене от одного знаменитого русского дипломата. Король Вильгельм во время пребывания на курорте в Бадене пригласил этого дипломата к себе на обед, а проживал он на курорте в весьма скромном доме. Помимо дипломата получили приглашение еще несколько человек, и все они, входя в дом, складывали свои головные уборы на бильярде. Отобедав, русский дипломат провел серьезную беседу с господином Бисмарком и собрался уходить. Он прошел в бильярдную и, заметив на бильярде шляпу, которая изнутри была похожа на его собственную, не стал ее рассматривать, а сразу водрузил себе на голову. Но шляпа оказалась слишком маленькой для его умной и крупной головы и не налезла на нее, застряв на самой макушке.
– Что за птенец носит эту шляпу? – спросил он.
– Такая шляпа может быть только у короля, – смеясь, ответил ему премьер-министр.
Я, как мог, убеждал себя в том, что наш Наполеон ни в чем не уступает Вильгельму и что Вильгельм ничуть не лучше нашего Наполеона. Но неожиданно у меня произошла одна встреча, которая обеспокоила меня больше, чем все увиденное и услышанное за последние дни.
Все, кому доводилось жить в Париже за несколько лет до описываемых событий, наверняка знавали одного американца по фамилии Лузингтон. Был он весьма необычным человеком, кем-то вроде спирита, медиума, шарлатана, точно не скажу. Долгое время его принимали то за спирита Хоума[54], то за колдуна Эдмонда. Этот американец занимался предсказаниями, которые пользовались всеобщим доверием, а также врачеванием. Он мог, осенив страдальца своим волшебным перстнем, избавить его от мигрени, а тем, к кому он испытывал симпатию, Лузингтон мог устроить беседу с тенью покойного отца или же помочь обрести большое состояние в зависимости от того, какие склонности, практические или мистические, преобладали у того или иного человека. Возможности его были безграничны. Я встречался с ним, и, уж не знаю по какой причине, ведь я определенно не был достоин его внимания, он всегда демонстративно проявлял по отношению ко мне огромный интерес. И вот однажды вечером, выходя из моего отеля в Меце, я столкнулся с ним нос к носу.
– Вот это да! И вы в Меце! Похоже, вы решили записаться во французскую армию.
– Я способен оказать Франции гораздо более ценную услугу. Если я возьму в руки ружье, то толку от такого хилого солдата, как я, будет совсем не много. Но для армии, которой командует военачальник уровня Наполеона Первого, я был бы не менее ценен, чем двести тысяч солдат.
– Вы изобрели что-то лучшее, чем митральеза[55] или винтовка Шаспо?
– У меня действительно имеется кое-что получше, но то, чем я обладаю, я вовсе не изобрел. Я владею этим благодаря моим способностям, точнее говоря, мои способности указали на возможность применения этого. Если бы я этим владел, то давно предложил бы вашей стране. Ведь я люблю французов и считаю их воинами Господними.
– Похоже, сейчас появились новые претенденты на это звание. Например, король Вильгельм утверждает, что теперь оно перешло к Пруссии.
– Я могу сделать так, что этого не произойдет.
– Вы говорите серьезно?
Он с важным видом покивал. Я более не задавал вопросов, но он сам через несколько секунд наклонился к моему уху и произнес:
– Император в Меце.
– Я видел его.
– Я направляюсь в префектуру. То, что я собираюсь предложить императору, позволит спасти Францию, которой угрожает страшная опасность.
– Неужели все так серьезно?
– Очень серьезно. Вам известно, почему Наполеон Первый был разбит в ходе русской кампании?
– Да.
Шел снег. Он нес с собой разгром и пораженье[56].
– Это все поэзия. Правда же заключается в том, что Поццо ди Борго[57] завладел талисманом, благодаря которому Наполеон одерживал свои победы, а когда талисман исчез, Наполеон превратился в самого обычного человека.
– Вот как, значит, в этом секрет его неудачной кампании в России?
– Этим же объясняется и поражение при Ватерлоо. Но я знаю, где находится талисман, и собираюсь предложить его Наполеону Третьему.
– Полагаете, он вас примет?
– Надеюсь. Ведь не сумасшедший же он, чтобы отвергнуть возможность спасения Франции и себя самого. Ему известно, на что я способен, и он неоднократно демонстрировал мне свое доверие. Его душа открыта для меня.
– Я готов допустить, господин Лузингтон, что он вам верит, но поверит ли он в этот талисман?
– Он уже купил талисман Карла Великого, точнее, он думал, что купил его, но на самом деле приобрел лишь его копию. Я знаком с тем, кто ее изготовил и продал императору.
– А талисманы нынче дороги?
– Я не знаю, сколько с него запросят, ведь, как я уже сказал, у меня его нет. Если бы он у меня был, я предложил бы его императору из одной лишь любви к Франции. Возможно, так же поступит и тот, кто в данный момент им владеет, но не исключено, что он запросит за талисман кругленькую сумму.
– Знаете, если спасение Франции обойдется слишком дорого, тогда я подскажу вам, как надо действовать. Снизить цену позволит конкуренция. В магазине театральных принадлежностей при Парижской опере продается талисман Роберта-дьявола[58], и я полагаю, что господин Перрен уступит вам его за небольшие деньги. Если же и он станет заламывать цену, тогда в качестве талисмана можно использовать баранью косточку.