Собрание стихотворений в двух томах. Том 2
- -
- 100%
- +
Меж памятью и мной, Меж прошлым и грядущим. За синей той чертой, Наискосок бегущей Ты видишь: полоса, Гряда ночного света. Ты видишь небеса Совсем иного цвета. Ты помни, вспоминай Грядущее, былое. Что было- так и знай: Оно уже с тобою. А то, что не придёт- Оно уже и память. Тебя который год Своей красой дурманит.
«Был Гефест невысокого роста, Афина Паллада…»
Был Гефест невысокого роста, Афина Паллада Рябовата и ноги имела кривые, Зевс кряжист и сутул и имел дурную привычку: Ногти грыз и впадал он в буйство при этом; Апполон- вислозад и женственен больше чем надо- Если даже они таковы- то что уж о смертных Нас. То что уж о грешных Нас вести разговоры. Ведь нет совершенства в природе. Если нет и на небе — На тверди его не ищи.«Всегда есть возможность вернуться назад…»
Всегда есть возможность вернуться назад По своим же следам, всё опять возвращая: Рогатку, забытую в старом дупле, Белую мышь, убежавшую из картонки, Ржавое стремя, найденное в куче железа, Свисток из пластмассы, Верещавший как стая девчонок, Детскую саблю, что ты впопыхах при отъезде Забыл положить и, конечно, ещё барабан. Да-да, настоящий, нарядный такой, пионерский, Который идёт во время линеек четвёртым- Сначала идут знаменосцы, горнист, барабан. А за ними идут ассистенты. А, может, не так- я не помню. Я помню лишь то, что был барабан настоящим. Много чего можно вернуть, но верну ли То, что никто никогда не сумеет вернуть?«В, общем-то, корона- это не власть…»
В, общем-то, корона- это не власть, В, общем-то, корона- не теплый слиток, Золота с алмазами слоёный пирог. Это не географическое понятие. То бишь столица плюс всё, что впридачу К этой столице, к этой короне, К этим августейшим особам, К ляжкам, обтянутым снегом лосин, К любому числу орденов и медалей. Любых земель и любых племён, К любому званию, включая «генералиссимус», К любимой книжке, но не «Симплициссимус». Боги праведные! Ведь это же призма, Собирающая солнечные и лунные лучи, Это от всех городов ключи, Спичи купцов наипервейшей гильдии, Оды поэтов, включая даже самых великих, И самая капля от оргий диких: От женщин голых, бегущих по снегу толпою, Когда трещит голова с перепою, От пушек палящих по самым пустячным причинам, Бледность, текущая по самым храбрым мужчинам, Стоящим во фрунт, Когда проходит августейшая особа, Хотя, впрочем, жена всего лишь пышна, как сдоба, Скулы воротит от её анемичных детишек, А сегодня у статс-адьютанта мальчишник, Невеста красива- быть ей фрейлиной А там и до фавориток путь недалёк. Храни её императора бог! Это- святая святых- лейб- гвардейский Великий Преображенский полк, Который знает в женщинах толк, В мужчинах тоже. Это фривальная шутка, Облетающая весь Петербург. В течении часа, беглость холёных рук На кости слоновьей точёных клавиш И белизна прокламаций: «Товарищ». Товарищ- совсем новое слово, Ещё не понятное, совсем не в ходу В одна тысяча восемьсот девяностом году.«Двенадцать часов. Шестнадцать минут…»
Двенадцать часов. Шестнадцать минут. Монтёр Иванов ползёт по трубе, На двести сорок девятый этаж, Где ждёт его крановщица Людмила. Сейчас он уже на шестом этаже, Точнее сказать, на отметке его. А в городе вьюга, горят фонари, А в городе жалобно плачут трамваи. И только влюблённым бродить до зари — Как классик сказал-, о часах забывая. Они- бедолаги- но нам бедолаг Не очень -то жалко- нам жаль Иванова. Ведь он проползает двадцатый этаж. А надо на двести сорок девятый, Где ждёт его крановщица Людмила, Ударник труда и член комсомола. Над городом плавает чёрная мгла, И голос трубы о рассвете мечтает, И только поэту бродить до утра И он до рассвета шагает, шагает. Худой, остроносый, в потёртом пальто, И курит одну за одной сигареты. А тёмное небо- почти решето И сыплется снег и плевать бы на это, Когда бы не наш монтёр Иванов Он тридцать восьмой этаж проползает. Проворно ползёт и проворно мечтает О милой своей пышногрудой Людмиле. С широкими белыми бёдрами, с телом, Налитым здоровьем и энтузиазмом: Она в профкоме ещё заседает: Комиссии член по льготным талонам, Член общества дружбы с «Буркино-Фасо» — Страною, ставшей на путь соцьялизма. В сверкающих глыбах небесного льда Надежда на солнечный луч умирает. И только луна своей ношей горда: Который уж век она свет отражает. Двенадцать. Сорок четыре. Монтёр Сорвался с трубы и — увы! — не к Людмиле Летит. Расстояние больше и больше Меж ним и Людмилой. Всё так же она «ОСВОДа» член, значкист «ГТО» И даже какого-то член «ВТО». Хотя, зачем нам Людмила? — ведь к ней Уже не вернётся монтёр Иванов. Конец счастливый, вполне хэппи- энд: Фуфайкой монтёр за балкон зацепился На двадцать шестом этаже и орал Матом благим и не только благим Минут пятьдесят, и дверь распахнулась, Его втащила мадам Королёва, Вдова или нет, не вдова- разведёнка- Какой, ну какой хэппи-энд со вдовой? Растёрла его, накормила кефиром. И он в благодарность до 5- 46 Любил её и довольна осталась Мадам Королёва. Дала ему ключ, И сердце впридачу, и триста пятнадцать Рублей на сберкнижке вручила ему. И было утро, и было солнце И звёзды, осыпавшись с неба, застыли Сугробами белых пушистых снегов. И в сердце каждом печаль и любовь, Надежда на что-то — прощай, Людмила.«Памяти Б. Ш. Окуджавы…»
Памяти Б. Ш. Окуджавы. Чёрного неба светлый собрат, Алмаз мой бесценный в тыщу карат. Слышу твой голос отныне с небес. Поёшь ты оттуда, а слышно и здесь. Так я мечтал повидаться с тобой, Песни услышать, пока ты живой. Знал, что на время подарен ты нам, Счет не на годы, и к этим смертям Так непривычна живая душа. Ты по Арбату идёшь не спеша. Ты всё уходишь, уходишь и нет Слова прекрасней и чище, чем «смерть». И безнадёжней -вечность сильней. Знаю, что в мороке тающих дней Была утешением песня твоя Умной печали своей не тая, Ты всё поёшь, и поёшь, и поёшь. Вечной дорогою бардов идёшь. Вечной дорогой, вечным путём. А мы всё живём, покамест живём. Льётся рекою прозрачный асфальт Плачет, прощаясь с тобою, Арбат.«Все те ушедшие когорты…»
Все те ушедшие когорты, Которых я не ветеран, Уверен я: могли до чёрта, Поёт от зависти аорта, Но я боюсь идти на брань. Я слишком хил и анемичен. Я слишком хрупок, утончён И это, хоть и неприлично, Не понимаю я различья Между кимвалом и мечом.«Опять потеплело, подсохли…»
Опять потеплело, подсохли Дороги, апрельская чудь. И мы запасаемся — впрок ли? — Иль может, на самую чуть Улыбками. Чудный мой месяц О мой ясноглазый апрель. Дурачеств средь всех, околесиц Ты, милый, — всего лишь капель. И только, а этого мало Для счастья, но хватит вполне, Чтоб все без причин улыбались Покою, теплу и весне.«Мне и день- не за день…»
Мне и день- не за день, Мне и утро не утро, Мне и солнце- за тень, Мне и глупость- за мудрость. Мне и хлеб- не за хлеб, Мне и счастье- не счастье. Среди тысячи неб Над собою не властен- Выбираю твоё, Пусть не яркое очень, То, в котором живёт Хоть частица, кусочек От огня твоего И небесной лазури. Мне б совсем ничего: Чтоб глаза утонули В синеве твоих глаз, Чтобы встретились пальцы. Мне и бог- не указ. Над собой ли смеяться? Мне и полночь- не ночь, Мне и звезды- не звезды. Ничего не пророчь. Слишком рано и поздно. Слишком медленный сдвиг По судьбе и по фазе. Мне б одно на двоих- Не бояся, что сглазят- И веселье, и песнь, И позорище казни. Важно то, что ты есть, Всё иное- не важно.«Мой письменный верный стол…»
Мой письменный верный стол М. Цветаева «Мой письменный верный стол» — Стихов моих знойный атолл, Прибежище волн голубых, Пассатов певуче- тугих. Где пальма, качая кокос, Поёт колыбельную роз. Где рыба, сверкнув плавником, Горит в темноте ночником, Мелодия зыбкой волны Слышней посреди тишины. Мелодия белых лагун Как память растаявших лун И плачет, и плещет волна. И светит, и светит луна.«Ночь рассветом поправ…»
Ночь рассветом поправ, Хлынув, как решето. Свет от небесных трав, Мерцающих шапито, Перетекает в день, Утро, журчанье воды, Белого облака тень, Чьей-то силы следы: Кто-то строит, гремит, Кто-то верит, поёт. Чем-то в небо дымит, Чем-то в поле встаёт. Где-то поёт вода, Где-то рычит тепловоз. Блещет в отвалах руда, Мерцает, как капли звёзд. Где-то, палкой стуча, Идёт столетний старик. Где-то, жадно урча Зло обнажает клык Стая диких зверей- Ну что ж, на то и зверьё. Если б были добрей, Не стали б кричать «моё». А день останется днём, А ночь всё та же ведь ночь, Поросшая звёзд репьём, Не смеющая помочь Ничем. Пустые слова Не лучше пустых ночей. И даже неба трава Своих голубых лучей Пожалуй, не всякому даст- Не всякому этот почёт. Совсем почти, как Мидас, Но только наоборот.«По этой тропе не снега вразброс…»
По этой тропе не снега вразброс, На этой тропе не синее пламя, Не жидкий огонь белокурых волос, Не смелая кепочка над глазами. Не ног упругость, растущих из шорт, Не сами эти пижонские шорты. А что? Не скажет вам даже черт Не всё ведь в мире понятно и чёрту.«Чёрный кот с манишкой белой…»
Чёрный кот с манишкой белой На руках моих урчит. Очень толстый, очень смелый, Респектабельный на вид. А хозяин, как бродяга, А хозяин, как бандит, Льёт в тетрадь свою бодягу, Всех знакомых веселит. Извини меня, котяра. Я не стою лап твоих, Твоего хвоста. Устало Я граню средь ночи стих. И надежду я лелею: Буду я таким, как ты. Стану толстым, осмелею, Все соседские коты Будут лопаться от злости. У тебя же хвост трубой. Мной гордиться будешь просто Так, как я горжусь тобой.«Какая одежа- обужа…»
Какая одежа- обужа Для света и песни нужна. Хватило бы хлеба на ужин, Хватило б для пира вина. Хватило бы темени — света, Хватило бы ночи и дня. А всё, что ещё не воспето- Уже не дождётся меня.«А когда прокуратор всесильный…»
А когда прокуратор всесильный Свои белые руки умыл, Было больно сначала несильно, И с ленцой меня воин губил. А потом, в том далёком нисане, Через город продажных рабов Нёс я крест, как проносят и знамя, И златого чекана любовь. Через вопли бушующей черни, Через очень немногих любовь, Зная всё, что случится не вчерне. Проливая невинную кровь. Понимая, что этого мало И готовясь терпеть до конца, И под тяжкою ношей шатаясь, О терпении бога- отца Умоляя. И с братьями рядом В высоту вознесённый на крест, И в горячке беспамятным взглядом. Озирая всю скудость тех мест, Всех прощать и любить всех, прощая, Всё прощать, всех любить до конца, С богом- сыном навек сочетая Бога- духа и бога — отца.«С тобой мы хоть вместе…»
С тобой мы хоть вместе, Но кровь у нас не одна. Ты мне не невеста, Тем более, ты не жена. Мы разные сутью, Своим потаённым огнём. И держат нас путы И ночью холодной, и днём Меж нами заборы И всех отчуждений стена. Меж нами заторы И чья-то глухая вина, И голос невнятный, И ложью изжёванный слог. А как на попятную- Знает, наверно, лишь бог. Меж нами и чарки, Что выпиты будут до дна. И чьи-то подарки, Несметна которым цена. И чьи-то удачи, И вечные чьи-то табу. А нам- не иначе, Как вместе лишь только в гробу. А нам не иначе, Как там, за пределом судьбы, В обьятиях плача, Где нет недостойной борьбы, Где плавятся свечи Всех сосен закатным огнём. Где нежные речи, Где плачется ночь соловьём. Где будет нам встреча, Где нам не вздыхать: «Не судьба», Где раны залечат, За всё подарив мне тебя.«То ли шапка волос, то ли шапка манкурта-…»
То ли шапка волос, то ли шапка манкурта- И душа леденеет навек от испуга. Прозодежда обычного серого утра Вызывает теперь ощущение друга. А ночные кошмары клубятся, клубятся… Чьи-то смерти за сердце рукою хватают. И проносишь стеклянное тело паяца, Как о том балерины во сне не мечтают. И сгорает душа в чьих-то душ звукоряде, И листву всё теряет, теряет, теряет… Скоро вьюги воздвигнут свои баррикады, И природа «отбой» до весны проиграет.«Я-большой и серый обезьян…»
Я-большой и серый обезьян, Я-владыка в обезьяньем царстве. Нежные подруги лебезят И самцы моё выносят барство. Подставляют зад под тумаки, Тяжелей не сыщете руки. Я-большой и серый обезьян. Амулетом на груди банан. Я-владыка острова Суматра, Я-владыка по отцу и матери. Цепкая мохнатая рука Держит крепко скипетр самодержца. Пропастью бездонною разверзся Страшный гнев, и обломав бока. Подданных привёл в повиновенье. И скользят неслышимою тенью Серые покорные стада. Есть рабы, а значит господа. И сладчайшей мякотью манго Услаждаю нёбо и язык, Увлечён любовною игрой, Но уже, к несчастию, старик. Просят ласку у других самцов. Я-детей бесчисленных отцом- Ими же оставлен и забыт. Этот горький обезьяний быт: Изгонять уставших храбрецов Для моих потёршихся резцов Не под силу грубая кора. Видно умирать уже пора. Я- большой и серый обезьян. Сытость и утехи потерял. Я один под пальмовым шатром, И уже теснят со всех сторон Обезьян бесчисленных стада. Счастье не вернётся никогда.«Баллада о цвете кожи…»
Баллада о цвете кожи Корабль из Чёрной Африки плыл. Невольников вёз на плантации. И глаз португалец Алонс положил На деву стройнее акации. Жемчужные зубы и выпуклый бюст, Пылающий зноем взгляд Алонсо в сердце почувствовал грусть, Свиданиям с девушкой рад. Она полюбила: ведь он- хорош, Красавец- мужчина в цвету. И с проседью кудри как летний дождь. Она же- Африки знойная дочь, Ей девственность невмоготу. И шёл под парусом жаркий роман, Двое сгорали дотла. И тёмную кожу белым перстам Доверить она смогла. Но всё кончается. Всё ж побыстрей Осыплется алый цвет. Однажды его попросила: «Согрей», Алонсо ответил: «Нет». И вот уже гавань. И сразу торги, Кто выжил- судить не берусь Лишь скованных цепью две чёрных руки И нитка дешёвых бус А чёрная дева уже зачала, Забыты Алонсо и путь. И тот, кого она родила, Сосал материнскую грудь. Он был не чёрен, он был не бел, Но этого к счастью не знал. А вырос и звался как прочие: «Негр», Улыбкой роскошной блистал И плети ему, и похлёбка ему, Вода и чёрствый маис. Ещё добавим: В хозяйском дому Влюбилась одна из девиц. И он не сдержался, и он переспал. Её был застрелен отцом. А сын белее белого стал, Похожим на мать лицом. Царили горе и радость в дому, Смешались с отчаяньем вера. Теперь уже не сказать никому, Кто- чёрный был, а кто-белый. И с той поры в тех краях повелось: Жениться на чёрных наложницах Хоть это вполне расистский вопрос, Об этом знает судейская кость, А Баия1- всегда беззаконница. 1- штат в Бразилии«За что же мне столько везенья?..»
За что же мне столько везенья? За что же мне столько любви? За что мне даётся спасенье И лёгкое жженье в крови? За что же тебя обозначил Спасительный сумрак и день? За то, что неможно иначе. За то, что отныне, как тень, Хожу. Оторваться едва ли, Едва ли по силам теперь. Горящие взоры, слова ли, Открыли в блаженство мне дверь. И ты: и чиста, и небесна, И ты: и огонь, и вода- Не пламя желаний телесных, Не жгучее пламя стыда, Но тихо моё упоенье, Восторги мои негромки. За что же взимается пеня- Пожатие слабой руки? За что мне твоё ожиданье, За что мне твоя красота, За что мне и нега, и тайна, И тихая прелесть стыда, И самые первые взоры, И самый негромкий намёк, За что мне твои разговоры, Журящий и нежный упрёк, За что мне твои ожиданья? За что мне твоя красота? Лишь самую малость отдай мне, И робко коснутся уста Твоих, что неведенья полны И полны и страсти, и тьмы. Такой вот негромкой, спокойной Меня в своё царство прими. И будет спокойная нега, Текущая в вечность вода. Возьми же хотя бы до снега, До самого первого льда, Возьми, не жалея об этом, Возьми же, возьми же, возьми. Прими в свою ночь до рассвета И тихо меня обними. О скромная, тихая сказка И с неба сошедшая быль. И вся ты и нега, и ласка И вся, как под ветром ковыль.«В королевстве моём Кирарту…»
В королевстве моём Кирарту Начинается новый день. Водоносы играют в нарды, Призывает шашлычник в тень На отменное нежное мясо, Аромат золотого вина. Точит с каждым шашлычник лясы. А кувшины пустеют до дна. В королевстве моём Кирарту Не увидеть печальных лиц. Здесь любой из бродяг азартен. Простираются молча ниц, Если видят хромого дервиша, А за ним идёт янычар. Это я- и ниспосланной выше Властью джиннов лишаю чар. Здесь чадра укрывает надёжно Ароматные розы Востока. Здесь скакун пасётся стреноженный, Что домчит в мгновение ока До страны, где живут кяфиры, Правоверных враги мусульман. А в садах цветенье аира, И акын слагает дастан. В королевстве моём Кирарту На отшибе стоит дворец. Здесь хитрейший раскроет карты, И теряет голову льстец Пред портретом красы луноликой- То красавица Малхуан. Щиплют бороды в страсти дикой, На коленях стоят до утра. На базаре и перс с завитой И окрашенной хной бородой. И афганец, шейх родовитый, И звучат зурна и гобой. Здесь танцовщицы — розы Востока, Чей живот и нежен, и впал. Утешенье найдёт одинокий За один золотой динар. Здесь халва и миндаль, и чашу, Где прохладный щербет, поднесут. И алмаз, и муслин редчайший. И втирает в кожу кунжут Банщик с голым и потным торсом, И тоскливо поёт зурна. И ковры с удивительным ворсом. Пьяных возгласы: «Пей до дна!» Здесь бродячие канатоходцы На канате вершат чудеса. Мореход, продающий лоцию, Вам расскажет за полчаса, Как доплыть до горы жемчужной, До страны кяфиров доплыть. Здесь певцу со страстью ненужной Начинают в ладони бить. И зовёт муэдзин к молитве, И полна правоверных мечеть. Здесь сардар готовится к битве, И ослы начинают реветь, Если слышат звон ятаганов И бряцанье медных щитов. Здесь рабов и невольниц стегают, Не жалея для них кнутов. В королевстве моём Кирарту Не житьё- настоящий рай. Водоносы играют в нарды, И веселье бьёт через край. Здесь бросают динары нищим И имеют роскошный гарем. Ниспослал благодать всевышний, Расскажите об этом всем.«В мире перепутаны…»
В мире перепутаны Следствия с причинами В мире перепутаны Вымысел с мечтой. В мире перепутаны Женщины с мужчинами. Где граница резкая, За какой чертой Та, что слыла дерзкою, Гордой недотрогою, Та, что стала ласковой, Самой дорогой? Где граница резкая, Где причина веская, За какой неведомой Господу чертой? И теперь обыденно, Всё равно невиданно, Ты идёшь спокойною, Тихой и родной. Ты ко мне с обидами И со всеми видами. На чужую горесть И на свой покой. Ты моя со всячинкой, И, как будто маленькой, Обьясняю разное Тоже, как могу. Всё, что не растратили. На пиры, на платья ли, Наше хоть навечно, Навсегда в долгу. Все мои желания, Все мои страдания: Не теряй, прошу я Царственность свою. Нет мне оправдания, И одна лишь мания, И одно присловие: Я тебя люблю. Потому и сбудется, Только б не распутица, А одно хорошее- Значит: для тебя. Хоть немного мужества, Радости и дружества, Просто, по-семейному, От души любя. Потому и прежняя, Потому и вешняя, Что совсем ты взрослая И совсем дитя. Есть страна чудесная, Синева небесная, Но туда желания Вряд ли долетят. Ты в любом обличии Не теряй величия, Будь всегда такою же, Той же, что была. Все мои обычаи, Все мои отличия, Только в том, что рядом. Ты со мной жила.