Собрание стихотворений в двух томах. Том 2
- -
- 100%
- +
«Одинаково мыслим, сосед…»
Одинаково мыслим, сосед, Соревнуясь взапуски. От июльских календ до календ- Через год и тоже июльских. Пожинаем плоды судьбы, Пожинаем плоды, пожинаем. Заоконной не видя резьбы, Всуе мыслим и поминаем Общих тех, кто зрачку знаком И знаком перепонке уха, С кем особенно было легко. Иль особенно сухо. Так и ходим. Скрипят ворота То в одну, то в другую сторону. «Аз есмь аз» — не другим чета, Самолюбия поровну. И амбиции те ж почти, Только я чуть-чуть эстетичней, Потому что ношу очки И не думаю о приличьях. Я прилизанней и побрит, И ширинка всегда застёгнута. Мне- в заслугу, а вам- на вид, В остальном же- всё поровну. Не имея того, что есть, Я имею уже, что будет. Честь имею, имею честь, Как и все нормальные люди.«Когда расплавлю синий камень…»
Когда расплавлю синий камень, Животрепещущее пламя Я растворю в его струе. Прозрачней воздуха поёт В мехах усталых вдохновенье. Ах, судари, всего мгновенье. Своё уймите нетерпенье. Я покажу весёлый мир, И будет то лукуллов пир. Сквозь декорации рядно Иное видно полотно: Здесь козлоногие сатиры Свои покинули квартиры- Пещеры низкий грубый свод, Их братски принял небосвод. Он дал им чистый свежий облак. И « как чудище зело, обло» Его причудливый абрис. И в тот же миг из-за кулис Рванулось солнце, словно конь, И брызнул золотой огонь. На сумрак скал и глубь реки. И, взяв прекрасные мелки, Нарисовал и лес, и поле. Потом принёс в своём подоле Щеглов веселых щебетню. Вздохнув, что десять раз на дню, Он исполняет чью-то прихоть, За облако запрыгнул лихо. И, как мальчишка, подсмотрел И засвистал, и закипел. Рванулись вниз протуберанцы. И в том губительном багрянце Таилась, верно, чья-то смерть. И снова всколыхнулась твердь. И ветер буйный прилетел, Охапки листьев завертел, Швырнул их дерзко в небеса И, наподобье колеса, Согнул деревья он шутя, Потом- предерзкое дитя- Топил на море паруса, Природы лучшая краса. Сдувал на небе птичьи стаи, И вереница их косая Упала в неба синеву. И заплескалось наяву, Загоношилось море крыл, И птичий гомон осветил Былую царственность небес. И, словно разудалый бес, Погнал озёра, реки вспять. И горы принялся копать, Швыряя скалы, как циклоп, И торжествующий свой лоб Он вперил в синюю дыру. — Держи меня, а то помру- Он куролесил и чудил. И сотни смерчей закрутил, Погнал леса, как будто стадо, Деревья словно были рады, С корней сорвались и пошли Дороги новые торить. Быть может, чтобы стать тайгой, И, словно кто махнул рукой, Олени, лоси и волки, Собравшись в целые полки, Пошли деревья догонять, И белки принялись скакать, Бросать орехами из дупел, А впереди- таёжный жупел- Прекрасный, спелый, гордый кедр. И словно хлынуло из ведр: Ковры мышей, зайчишек, лис. И стаи дерзких чёрных птиц, А дятел бедный, на скаку Долбил дыру в большом суку- Ополоумел бедолага, Разверзлись новые овраги, Воздвиглись новые холмы, И взволновалися умы: Предерзки шалости ль, затеи ль, Как можно: посреди недели Творить такое, словно бог. Медведи из своих берлог О милосердии взывали, К благоразумью призывали И, сжалившись над сей бедой, На всём скаку, как конь гнедой, Рванулось всё опять к порядку, Хотя- увы- пришлось несладко: Нарушена земная твердь. А, кстати, начинали петь Штормы, пассаты, ураганы, Везде гигантские «цунами», Толпа взбесившихся китов Из миллионов скользких ртов Пускала синие фонтаны, И ойкнул бог по-детски: «Мама!» И стал просить и улещать И милостью своей прельщать. И пригласил их на Парнас, Отныне ветер стал Пегас, А солнце сразу девять муз Взяло, как слуг, и этот груз Они с охотою тянули. А те, кто в море утонули- Ожили. На своих местах, Как будто все они в гостях- И лес, и реки, и трава, Свои пернатые слова Шептали ночью птичьи пары, И растянулся бог усталый, Прилёг на старенький топчан, Укрыв под бархатный чапан Свою усталую главу. Повествованье перерву: Не говорите только: «Ах», Бог по рождению- казах. Он мягок, тонок и лукав, И посему, понятно, прав. Кончаю скоро эту ересь, не то читатель мой, изверясь, От страха, может, ошалев, Помчит, как опьяневший дев И наломает кучу дров. Кончаю этот ливень слов.«Дрожащий блеск, чуть влажный, нежный…»
Дрожащий блеск, чуть влажный, нежный, Лазурью отливает глаз. А я смотрел, смотрел небрежно И помню это, как сейчас. Ты говорила, опуская Ресницы на глаза свои, Я отвечал тебе: «Бывает», А сам глазами говорил. Ты говорила, говорила, И был глазами разговор. Что говорила- то забыл я, Глаза вот помню до сих пор.«Я всегда хотел семьи, уюта…»
Я всегда хотел семьи, уюта И сиянья голубого дня. Ждали у судьбы на перепутье Роковые женщины меня. И влюбляли и с ума сводили, И ввергали в тысячу безумств, Что во мне такого находили, Я судить об этом не берусь. И в горячке встреч и расставаний Второпях совсем не тех ласкал. И, бывая много раз обманут, Голову на руки я ронял. И лежал бесчувственней чурбана. С сердцем, выгорающим дотла, И, как пёс, зализывая раны, Ждал, чтоб просто смертная пришла.«Всё, что нами забыто и богом…»
Всё, что нами забыто и богом, Что пошло по своим дорогам, О прощанье забыв сгоряча, Не мечтало о добром боге, Ни о счастье, ни о чертоге, Где стоит пред портретом свеча. Встав на цыпочки, лёгкое пламя Машет, машет вослед руками, Безнадёжно сгорает воск. Слышен ходиков счёт- не минуты, Не года, не вечер, не утро, Не в застолье роскошный тост, Это сердце моё сгорает И на дерева гладь стекает, Сколько жизни ещё впереди? В этом доме закрыты ставни. Мы забыли о самом главном: Том, что тщетно прячем в груди. Сном январским окутаны ели, Что-то нам подарят метели? Неужели будет весна? Что мне делать с портретом старинным, Чей там облик и чьё там имя, Чем они волнуют меня? Снова ветра косые плечи, Лишь мгновенье одно до встречи. Что мне блазнится в стёклах окна? Снова вечер, холодный вечер, И метели белые смерчи, Точно струйки живого огня. Снова стёкла окна отпотели, Стали выше окна и двери, Плечи выпрямил потолок. И потёртая кожа дивана Об одном поёт неустанно, Неизвестен лишь только срок. Птичий след на белой пороше, Занавески в цветной горошек, И герани прильнули к стеклу. Может, надо б чего попроще- Вон ведь сколько их: юных, хороших, Размечтался я не к добру. Снова струйки белых метелей, На окне цветы асфоделей, И считает мгновенья кран. Так и будет. То тишь, то вьюга, Вспоминай обо мне, подруга, Ведь не всё на свете обман. Что-то сбудется, канет в Лету, И вполне наш спор беспредметен. Есть ли разница: жил- не жил. Но на самом большом расстоянье Четко вижу: свеча упрямо Машет бликами ясных крыл.«Выламываюсь из зигзагов…»
Выламываюсь из зигзагов, Что предначертаны судьбой, Как по снегу, по следу: шагом И точно в шаг. Но боже мой! Зачем? Ведь жизнь и так прекрасна, И я тянусь за горизонт. Что жалкий небосвод несчастный, Что нам напоминает зонт! А значит тоже ограничен, Хотя бы той же синевой, А у меня слова в наличьи, Что пахнут снегом и травой. А у меня- весь мир в кармане И вкупе с вошью на аркане, Он мне иллюзию даёт Неограниченных свобод.«Бренчал монистами ветер…»
Бренчал монистами ветер, Свистел в ладошку пустую И там, на исходе лета Шептал он: «Я протестую». Мне нравятся серенады, Печаль, цыганское солнце, Случайные нравятся взгляды, И чьи-то вздохи: «А помнишь?» Я помню всё, дорогая, Что было на белом свете, И то, что была другая, И то, что… На то и ветер Играть на афишной тумбе Заезженным репертуаром, Плясать сумасшедшую румбу И женщин ласкать всех даром, Лететь по каналам улиц Быстрей, чем дыхание смерти: Быстрее ножа и пули, Быстрее всего на свете. И там, на исходе лета Мается, ждёт другая- Чьи косы, как чёрные плети, Своей красотой пугая, Чьи руки как быстрые воды, Чьи губы слаще малины- Отнять чтоб твою свободу, Не отнятую другими.«В чеканном тусклом серебре…»
В чеканном тусклом серебре, В арабских вязи слов ажуре, В о зле не помнящем добре, В Баяне- древнем балагуре Мне проступает лик один В весенней россыпи веснушек- Разноречивый мир един. Кому-то высшему послушен. Когда в гармонии с моей Совсем нечаянной мечтою. Той, что любой звезды звездей, Той, что сама себе звездою.«Ты- вечность…»
Ты- вечность, Я- мгновенье, краткий миг. Ты- горы, я- лишь малая песчинка. И лишь тобою в мире я велик- В безжалостном суровом поединке. Тобою начинаются моря, Ты- вечная река, а я- лишь капля. И ты, свою безудержность даря, Меня уносишь к вечности- не так ли? И так во всём, и так всегда во всём, Всему на свете придаёшь значенье. Грохочет для тебя июльский гром, И для тебя меняются теченья. И пишутся поэмы и стихи, И связаны с тобой мои надежды: Что ты мои отринешь все грехи И сбросишь свои легкие одежды. И, поверяя истину свою, Ты приобщишь к высокому святому. Не о тебе ль я с ночью говорю, Не о тебе ль пишу и стих искомый. И верю я тебе, как никому, Как никому: ни другу и ни брату. И всё, что мило сердцу твоему, Уж для меня возвышенно и свято. И потому пусть в воздухе ночном, Как трели соловья, звучат надежды: Однажды ты войдешь женою в дом И сбросишь свои лёгкие одежды.«И в какие не смотрел глаза я…»
И в какие не смотрел глаза я, И какие плечи не ласкал! А теперь в душе моей роса ли, Или смерти чувственный оскал. И смотрю, смотрю заворожённый Золотыми точками в глазах. Так сейчас, и так во время оно. В сердце тает неподвижный страх. Пусть придёт, придёт она за данью: За цветами синими души, За живой водою и за ланью, Что всегда от смерти убежит. Застучат точёные копыта, Улетит, как серая стрела. Ну, а души не боятся пыток. Это души, души- не тела. И потом в обличьи незнакомом По дорогам мира, по волнам. Так сейчас, и так во время оно- Это изменять уже не нам. А душа- талантливая серна, Ураган и серая метель. Даже в теле чёрном, даже в скверне Всё равно и небо, и апрель.«Марципаном щека тугая…»
Марципаном щека тугая, Ты сегодня совсем другая, Разалелась, поди, неспроста. Ночи пали в колодец ночи- Братство умерших одиночек, Где надмирная чистота. Ледяное ласкает пламя, — Я коснулся тебя губами, Видя влажно- сияющий глаз. Отчего на душе морока, Что-то умерло в мире до срока, Что-то умерло- не сейчас. А тогда, когда только снилось, И небес монаршая милость В виде дождика пролилась, Я украл на двугривенный счастья, Но осмелился б разве красть я, Если б ты от меня не зажглась. Всё предбывшее — всё уходит. Как у нас говорят в народе: С глаз долой и из сердца вон. Только как с тобой разобраться: Ты не смела ко мне являться И подолгу смотреть вдогон. Ты исчезнуть должна на вечность, Проявив ко мне человечность. Во второй лишь вечности час, Час свиданий и час рыданий, Ты пришла бы ко мне с цветами, Иль тебя привели цыгане, Иль ты заново родилась. И глаза окунала в туманы, Продолжая свои обманы, На которые я не горазд. И была бы женой иль забавой, — Я не знаю этого, право. Может, просто со мной бы сошлась. Все цветы обнимая руками, Всё, что ты таила веками, Отдавала б, как море- янтарь. Я не знаю ещё о многом, У чужих слоняясь порогов Не богаче, чем был я встарь: То есть я имею толику Солнца, неба и птичьего крика, Невозможность тебя обнимать. Все о чём-нибудь да судачат. Наша встреча близка, не иначе, Не иначе, близка, как знать. Всё ещё, авось, обойдётся, Ведь на самых неверных лоциях. Мыс надежды вписан мечтой. А покамест иду кругами, Разгребая беду руками И терзаясь своей слепотой, Будут новые слезы и луны, Всё, что было когда-то « втуне», Может, станет просто « вотще». Матерком про себя ругаясь, Никогда ни в чём не раскаюсь, Я, как перец чёрный в борще. Но кончаю: рука устала. Ты о чём-то меня пытала В сновиденья блаженный час, Час, когда умирают лица, Покрываются ямбом страницы, Казаки запирают станицы, Затирают для блинчиков ржицу, Пропускают меж рёбер спицу. Нагло, дерзко и не таясь.«Существованье моё растительно…»
Существованье моё растительно: Синтез стихов под воздействием света и любви. И это для меня зело упоительно И падаю на колени с воплем: « Благослови!» Но дщерь земная лишь усмехается, Совсем-совсем другому она улыбается, И на лице её сожаление, Смешанное с каким-то космическим удивлением, Источник которого всё удаляется, удаляется, И ничего на свете не повторяется. Ничего и никогда.«Опять предутренний бред…»
Опять предутренний бред, Похмельная галлюцинация, Вроде летающей кошки, Приснившейся летающей мыши, Которая, может, потому только и встала на крыло, Чтобы поменять среду обитания, Уйти от своего извечного врага.«Приспело горячее время…»
Приспело горячее время: Писать, писать и писать. Ушли покой, полудрёма. Вопросов нет: как начать. Начни, конечно, с начала. Даст бог, дойдёшь до конца. Твои гекатомбы, причалы, Твоё ожиданье гонца. То ветрено, то студёно, То пасмурно, то дожди. На улицах оживлённых Её появления жди. Тревоги, сомненья, грусти Уходят-приходят вновь. Как ты, стрелок, неискусен, Пославший такую любовь.«Когда б студёнистой амёбой…»
Когда б студёнистой амёбой, Когда б комком прохладной слизи, Не понимать, не видеть чтобы, Не говорить с тоской: « Спасибо». Как червь, на почве извиваясь, Холодной пучеглазой жабой. На этом белом свете маясь, Всего не понимать хотя бы. А так: живёшь, пронзён стрелою, Мильон других в тебя вонзают. И думаешь, что жить не стоит, И всё живёшь, не умирая. Вот это- горшая наука: Живи, когда уж всё постыло. Лет двадцать- тридцать до разлуки И счастья явно не хватило.«В темноту скользили тени…»
В темноту скользили тени Невесомых привидений, Пробегали в лунном свете По стене и по паркету. Пробегали босиком И летели кувырком. И сказать мы можем смело, Что, лицом белее мела, Что с глухими голосами, С близорукими глазами, Натыкались на буфет И роняли табурет. Щекотали нас под мышки, Из компота ели вишни, И звонили в телефон. Заводил магнитофон Самый шумный домовой И ещё кричал совой. И звенели колокольчики Тихих смехов и смешинок, И сморкалися в платочек. По доске водил рейсшиной Самый шумный домовой. Чёрт с тобой. Самый старый шлепал в тапочках, Заводил свои порядки. До утра играли в салочки, А потом играли в прятки. До утра водил Самый тихий из задир. Разжигали самовар, На боках его блестящих Пот горячий выступал, Пили чай из синих чашек В привиденческом пиру- Слово честное, не вру. Мы узнали их повадки Про пирушки и про салочки, Что совал свой нос в тетрадки И в диктантах ставил галочки Самый вредный домовой- Не впервой. Исчезали в лунных бликах, Забирались с тихим криком В дребезжащий клавесин И в настенные часы. Или в старом радио. Засыпали на день.«На вкус, на цвет, на вес, на зуб…»
На вкус, на цвет, на вес, на зуб, На едкую печаль, на радость, Качать младенцем на весу, Как тайну древнюю отгадывать. На тихий голос окликать, Как плёнку на свету просвечивать, Как глину разминать в руках И поступать неопрометчиво, Бросая кошкою на воздух И зная: упадёт на лапы, Срывать с лозы прозрачной гроздью, Как плитку, в мозаику втапливать. Её лечить, как лечат раненых, По ней скучать, как по любимой, И лавой, в кратере оплавленной, И неразгаданной доныне, Ушедшей в воду Атлантидой, На небесах, как Данте, гидом, Как Нельсон, на волнах морских, А под водою быть, как Немо. И песню, как сухарь, просить И солью быть в воде соленой. Молиться ветру, верить звёздам, Как джинн, лежать на дне морском, Росой на виноградных гроздьях И на песке ногой босой, Рукою на воде холодной. И быть весной в любом из годов, В любой из свадеб быть невестой, Но не обыденным, не пресным, Не злом, не хитростью, не лестью, А значит… оставаться песней.«Когда мы были птицей, ветром…»
Когда мы были птицей, ветром, Когда мы были тишиной, Когда, не думая о смерти, Мы были всем и ни в одной Не повторились пляске, ветке И у солёного ручья Молчали, и молчало лето, И лишь поток воды, журча, Напоминал о том, что бренны, Что не настали холода, Чтоб льдом сковало постепенно Тебя, журчащая вода. Чтоб снегом завалило чащи, Что листья сгинут в листопад. Что мы рождаемся не чаще, Чем этих листьев аромат. Что ветры солоны и терпки, Прекрасна светлая вода, Что мы, не думая о смерти, К ней приближаемся всегда. И с каждым мигом смерть всё ближе, Что друга не было верней. Она друзей, как чётки, нижет В сумятице летящих дней. И вот уже твоя костяшка, Твоя в прощании рука. Жить было, может, и не тяжко, Да ведь не целые ж века. И вот пришла пора прощаться. Ты должен, как багряный лист, От ветки милой оторваться Под вьюги вой, под ветра свист, Мелькнуть своим багряным ликом. И падать, медленно кружа, И мир, потерей невеликой Не очень, может, дорожа, Опять готовится к расцвету, К весне, к теплу- уже без нас. И в этом смысле смерти нету. Есть только увяданья час.«Повсюду пролегли дорожки темноты…»
Повсюду пролегли дорожки темноты, Пятнами пульсирует свет, Грозно рокочет воронка Мироздания, Но время ещё есть.«Для меня идеал- не Джульетта…»
Для меня идеал- не Джульетта, Для меня идеал- не Тристан. Я не делаю, в общем, секрета: Что мне тонкий и льющийся стан! Я люблю тебя с костью широкой И с румяным веселым лицом. Я пешком бы прошёл издалёка Чтобы рядом с тобой под венцом Стать. Но это, увы, невозможно, Это- область несбыточных грёз. Я- кандальник, я раб твой, острожник Задыхаясь до всхлипа, до слёз, Я люблю, и с моею душою Я никак совладать не могу. Но представить, что стала другою Ты, такого я даже врагу Не желал бы, всё верно- простая. Да, крепка и широка в кости. Но о счастье другом не мечтаю. Мне другого вовек не снести.«Уходящему лету- спасибо…»
Уходящему лету- спасибо. Уходящему лету- привет. Как течение Куросио В океане, — теряется след Драгоценнейших воспоминаний, Всех любовей, мечтаний и дружб Обменяемся адресами, И в зимы опостылевший гуж Потихоньку впряжёмся. И диво ль, Что душа над собой не вольна. Уходящему лету- спасибо, Царству ярко-зелёного сна, Где летящие велосипеды, Чертят яхты по волнам крылом. Там, где я о тебе и не ведал, Где не ведал ни духом, ни сном.«Весной линяют девушки и зайцы…»
Весной линяют девушки и зайцы, И не решают ничего слова. Как можно беззаботно так смеяться, Ведь без того кружится голова? Весной немного девушки шалеют, И зайцы тоже этим заняты. Скамейка, в небе облака, аллея И девичьи нехитрые мечты. Ну, право слово, грешно не влюбиться. Хотя бы и в дурнушку, может быть. Ведь это в духе пушкинских традиций- Писать стихи весною и любить.