Криминальные истории. Магазин у дороги

Глава 1. Утопленник

Утро на Сосновом озере выдалось таким, какие бывают только в конце августа, — прохладным, с молочным туманом, что стелился над водой плотным одеялом и нехотя расступался под первыми лучами солнца. Дачный посёлок Тихие Зори ещё спал. Лишь где-то перекрикивались петухи да поскрипывала калитка на ветру. Тишина стояла такая, что слышно было, как капли росы срываются с малиновых кустов и шлёпаются в траву.

Эту тишину и нарушил душераздирающий женский крик.

Кричала Антонина Гавриловна Бубенцова — дородная пенсионерка лет шестидесяти пяти, владелица крайнего участка, того самого, что упирался в пологий песчаный спуск к воде. Она вышла спозаранку набрать воды для полива, как делала каждое утро вот уже пятнадцать лет, наклонилась с ведром к мосткам — и обомлела.

В двух метрах от берега, среди прибрежных камышей, лицом вниз покачивалось тело. Мужчина в брезентовой куртке цвета хаки, в высоких резиновых сапогах. Руки его были раскинуты, и течение, слабое, едва заметное, легонько колыхало их, отчего казалось, будто покойник машет кому-то на прощание. Рядом, зацепившись бортом за корягу, стояла перевёрнутая удочка, а чуть поодаль на воде покачивался красно-белый поплавок.

— Ой, батюшки! Люди добрые! Утоп! Утоп кто-то! — Антонина Гавриловна выронила ведро, которое с глухим стуком покатилось по мосткам, и заметалась по берегу, прижимая руки к груди.

На крик из соседних домов высыпали дачники — кто в халате, кто в трико, заспанные, перепуганные. Первым к воде подбежал крепкий мужчина в тельняшке, бывший моряк Степан Лукич, живший через два участка. Он скинул тапки, зашёл по пояс в холодную воду и, кряхтя, подтянул тело к мосткам. Вдвоём с подоспевшим соседом они вытащили грузного утопленника на песок и перевернули.

Лицо у покойного было синюшное, отёкшее, с прилипшими ко лбу мокрыми волосами. Глаза полуоткрыты, рот забит тиной.

— Так это ж Седов! — ахнул кто-то из толпы. — Пашка Седов, рыбак наш!

— Точно он, — подтвердил Степан Лукич, утирая мокрое лицо. — Сапоги его, куртка. Видать, с утра пораньше на рыбалку вышел, как всегда. Да и оступился. Берег-то скользкий, мостки гнилые.

Толпа загудела. Павла Седова в посёлке знали все. Мужик пятидесяти двух лет, заядлый рыбак, который не пропускал ни одной зорьки. Бывало, ещё затемно сидел на своей лодке посреди озера, и силуэт его, неподвижный, как изваяние, маячил в тумане до самого рассвета. Жил он на даче почти круглый год — после развода с женой перебрался сюда из города окончательно, развёл огород, держал кур и, кажется, был вполне доволен своим уединённым бытом.

— Говорила я ему, говорила, — причитала Антонина Гавриловна, которую отпаивали валерьянкой на лавочке, — выпиваешь, мол, Паша, а потом на воду лезешь! Утонешь когда-нибудь! Вот и накаркала, прости господи!

— Да трезвый он был мужик, — буркнул Степан Лукич. — За все годы я его пьяным и не видывал. Странно это.

Кто-то уже вызвал полицию. Через сорок минут на пыльную дорогу посёлка свернул потрёпанный уазик участкового, а следом — белая «Газель» с надписью «Центр криминалистических расследований». ЦКР подключали к делам, где обстоятельства смерти вызывали хоть малейшие сомнения, и в это августовское утро дежурная группа выехала по сигналу о «возможном несчастном случае на водоёме».

Из машины первым выбрался следователь — высокий, поджарый мужчина лет сорока с небольшим, в светлой рубашке и тёмных брюках. Звали его Артём Вадимович Горецкий. Лицо у него было усталое, с резкими складками у рта, а взгляд — цепкий, внимательный, такой, что под ним хотелось невольно выпрямиться и перестать сутулиться. За ним выпорхнула молодая женщина с короткой стрижкой и тяжёлым чемоданчиком — судебный медик-эксперт Вероника Сташевская, гроза всех халтурщиков и любительница доводить дело до последней запятой. Замыкал процессию криминалист Денис Кораблёв — добродушный круглолицый парень с фотоаппаратом на шее и неизменной жвачкой за щекой.

— Так, граждане, попрошу всех отойти от воды, — негромко, но твёрдо произнёс Горецкий, и толпа дачников послушно подалась назад. — Место осмотра не топтать. Кто обнаружил тело?

— Я, я обнаружила, — Антонина Гавриловна поднялась с лавочки, комкая в руках мокрый платок. — Воды пошла набрать, гляжу — а он плавает. Господи, страх-то какой.

— Во сколько это было?

— Да часов в шесть. Может, в начале седьмого. Я рано встаю, огород полить.

Горецкий кивнул, делая пометку в блокноте, и присел на корточки рядом с телом. Вероника Сташевская уже натянула резиновые перчатки и склонилась над покойным с другой стороны.

— Ну, что скажешь? — спросил следователь.

— Пока предварительно. — Она приподняла веко покойного, осмотрела лицо, оттянула воротник куртки. — Мужчина, около пятидесяти. Признаки утопления налицо — пена у рта, тина в дыхательных путях, характерный цвет кожных покровов. Трупное окоченение выражено. В воде пробыл, думаю, часа три-четыре, не больше. То есть умер где-то на рассвете, между четырьмя и пятью утра.

— Самое рыбацкое время, — заметил Степан Лукич, который, несмотря на просьбу отойти, торчал поблизости. — Клёв на зорьке самый верный.

— Гражданин, я же просил, — Горецкий поднял на него глаза.

— Молчу, молчу. — Моряк отступил, но уходить не спешил.

Денис Кораблёв деловито обходил берег, щёлкая фотоаппаратом. Снимал мостки, песок, перевёрнутую удочку, поплавок на воде. Потом присел у самой кромки и присвистнул.

— Артём Вадимович, гляньте-ка. Следы тут. Только странные.

Горецкий подошёл. На влажном песке у воды отпечатались следы сапог — много, в разных направлениях. Но среди них криминалист указывал на нечто иное.

— Вот эти — его, Седова, сапоги, рисунок протектора крупный, «ёлочка». А вот тут, видите, ещё одни. Поменьше размером, подошва гладкая, городская обувь. И ведут они от воды к тропинке. Свежие.

— Мало ли кто тут ходит, — пожал плечами следователь. — Полпосёлка сбежалось, пока мы ехали. Затоптали всё.

— Так-то оно так, — согласился Кораблёв, не отрывая взгляда от земли. — Только эти следы поверх росы. А роса легла до того, как народ собрался. Понимаете? Кто-то был тут на рассвете. Когда Седов ещё, может, и живой был.

Горецкий нахмурился, обвёл взглядом озеро, дачи, тёмную стену леса за ними. Сосновое озеро было невелико — с одного берега виден другой, метров триста, не больше. Тихое, заросшее по краям камышом, с песчаным дном у пляжа и тёмными омутами в дальнем конце. Идеальное место для рыбалки. И, как теперь подсказывало следовательское чутьё, не самое плохое место, чтобы спрятать концы в воду.

— Где его лодка? — вдруг спросил Горецкий.

Дачники переглянулись.

— А и правда, — протянул Степан Лукич. — Лодка-то его где? Он же без лодки на рыбалку — ни ногой. У него казанка была, дюралевая, серая. Где-то на том берегу обычно держал, в камышах привязывал.

— Вероника, — Горецкий повернулся к эксперту, — закончишь с предварительным — займись подробно. А ты, Денис, прочеши берег, найди эту лодку. И следы зафиксируй, все до единого. Гипс возьми, слепки сделай с этих, городских.

— Думаете, не сам он утоп? — тихо спросил Кораблёв.

Следователь помолчал, глядя на синее лицо покойного рыбака.

— Думаю, рано думать. Но что-то мне это утро не нравится. Уж больно тихо.

Тело Седова аккуратно переложили на носилки, накрыли. Антонина Гавриловна снова всхлипнула. Толпа дачников провожала носилки взглядами, перешёптывалась. И в этом перешёптывании Горецкий, обладавший острым слухом, уловил обрывок фразы, брошенной кем-то вполголоса:

— Вот и доспорился, бедолага. Допрыгался со своим участком.

Следователь резко обернулся.

— Кто это сказал? Про какой участок?

Толпа притихла. Никто не сознавался. Дачники отводили глаза, переминались с ноги на ногу. Деревенская солидарность, помноженная на страх перед погонами, делала своё дело — языки прикусили намертво. Наконец из-за спин выступила сухонькая старушка в цветастом платке, бабка Лукерья, известная на весь посёлок тем, что знала всё про всех.

— А чего скрывать-то, — проскрипела она, опираясь на палку. — Всё одно дознаетесь. Судился наш Пашка. С соседом своим, с Виталькой Корчагиным. Из-за земли судился, из-за того самого спуска к воде, где Антонина утопленника-то и нашла. Лютая у них вражда была. Лютая.

— А где живёт этот Корчагин? — Горецкий насторожился.

— Да вон, через забор от Седова. Участок угловой, с зелёной крышей. — Бабка Лукерья махнула палкой в сторону добротного дома, что стоял чуть выше по склону. — Только нету его сейчас. Машины-то его не видать. Уехал, что ли, спозаранку.

Горецкий проследил за её жестом. Дом с зелёной крышей смотрел на озеро тёмными окнами. Калитка была заперта, во дворе ни души. И впрямь — будто хозяин куда-то спешно отлучился. На рассвете. Как раз тогда, когда умер Павел Седов.

— Денис, — негромко позвал следователь. — Слепки со следов в первую очередь. И с обуви этого Корчагина потом сверим. Чует моё сердце, не пустая это болтовня.

— Думаете, сосед? — Кораблёв перестал жевать.

— Думаю, что несчастный случай на воде с раной на затылке — это уже не несчастный случай, — отозвался Горецкий.

— Так нет пока никакой раны на затылке, — удивился криминалист.

Следователь усмехнулся уголком рта и кивнул в сторону уезжающей «Газели» с телом.

— Будет, Денис. Вот увидишь. Вероника своё дело знает. Если человека стукнули перед тем, как он оказался в воде, она это найдёт. Всегда находит.

Он ещё раз окинул взглядом озеро, затянутое тающим туманом, перевёрнутую удочку, пустые мостки. Что-то здесь было не так с самого начала. Трезвый, опытный рыбак, знавший это озеро как свои пять пальцев, вдруг тонет на ровном месте, у самого берега, где воды-то по грудь. Лодка пропала. На песке — чужие следы, оставленные на рассвете. А по соседству — враг, судившийся с покойным из-за клочка земли у воды, который как сквозь землю провалился именно этим утром.

Совпадений было слишком много. А следователь Артём Горецкий за пятнадцать лет работы в ЦКР твёрдо усвоил одну истину: совпадений не бывает. Бывают плохо замаскированные преступления.

— Опросите всех соседей, — распорядился он, обращаясь к участковому, румяному молодому лейтенанту по фамилии Пшеничный. — Кто что видел, кто что слышал этой ночью и под утро. Особенно интересует, когда уехал Корчагин и не было ли между ним и Седовым ссоры в последние дни. И найдите мне адрес и телефон этого Корчагина. Будем искать.

— Есть, товарищ майор, — козырнул Пшеничный и побежал выполнять.

А Горецкий остался стоять на берегу, заложив руки за спину, и смотрел на воду. Озеро лежало перед ним тихое, гладкое, невинное. Но следователь знал: тихие воды хранят самые мрачные тайны. И эту тайну ему предстояло вытащить со дна — чего бы это ни стоило.

Солнце наконец разогнало остатки тумана, и над Сосновым озером встал ясный, погожий день. Только Павлу Седову до этого дня уже не было никакого дела.

Глава 2. Удар по голове

Морг Центра криминалистических расследований встретил Артёма Горецкого привычной прохладой, запахом формалина и резким светом люминесцентных ламп, отражавшихся в кафельных стенах. Следователь не любил это место — да и кто его любит? — но за пятнадцать лет работы привык к нему так, как привыкают к неудобному, но необходимому инструменту. Именно здесь, на холодном секционном столе, тела рассказывали свои последние истории. И рассказывали честнее любых свидетелей.

Вероника Сташевская стояла у стола, склонившись над телом Павла Седова, и что-то диктовала в висевший на штативе микрофон. Услышав шаги, она подняла голову. Лицо у неё было сосредоточенное, а в глазах горел тот самый азарт, который Горецкий научился распознавать безошибочно: эксперт что-то нашла.

— А, Артём Вадимович. Лёгок на помине. Я как раз собиралась тебе звонить. — Она стянула одну перчатку и кивнула на тело. — Помнишь, ты вчера на берегу пророчил рану на затылке? Так вот, поздравляю. Ты у нас провидец.

Горецкий подошёл ближе, заложив руки за спину — старая привычка, чтобы ничего не трогать в чужой вотчине.

— Нашла, значит.

— Нашла. — Вероника обошла стол и аккуратно повернула голову покойного набок, разделив пальцами слипшиеся седоватые волосы на затылке. — Гляди сюда. Видишь?

Следователь наклонился. На затылочной части головы, чуть выше шеи, кожа была рассечена. Рана небольшая, сантиметра три, с неровными, словно разорванными краями. Вокруг неё кожа набухла тёмным кровоподтёком.

— Рваная рана мягких тканей, — продолжала эксперт деловито. — А под ней — вот тут пришлось повозиться — трещина затылочной кости. Закрытая черепно-мозговая травма. Удар был сильный, нанесён сзади и чуть сверху вниз. Тупым тяжёлым предметом с продолговатой, слегка изогнутой поверхностью.

— Камень? — предположил Горецкий. — Берег каменистый местами.

Вероника покачала головой и подняла указательный палец — жест, означавший, что сейчас последует самое интересное.

— Вот и я сперва подумала на камень. Но нет. Смотри, какая характерная форма повреждения — узкая, продолговатая, с чётким ребром. Камень дал бы рану рваную, бесформенную, с осколочными вдавлениями. А тут — будто ударили чем-то вроде доски или палки. Ребром. И ещё. — Она отошла к лотку с инструментами и принесла небольшой пинцет, в зажиме которого что-то блестело. — Вот это я извлекла из раны. Застряло в краях, в самой глубине.

Горецкий прищурился. В пинцете лежала тонкая щепочка — крошечный обломок дерева, светлый, с прилипшими частицами чего-то серовато-голубого.

— Дерево, — констатировал следователь. — И краска?

— Не просто краска. — Вероника поднесла щепку ближе к свету. — Я взяла соскоб, отдала Денису на анализ, но и так скажу — это специальная влагостойкая эмаль. Такой красят то, что постоянно в воде. Корпуса лодок. Вёсла. — Она сделала многозначительную паузу. — Артём, его ударили деревянным предметом, покрытым лодочной краской. Сзади. По затылку. Со всей силы.

В морге повисла тишина, нарушаемая лишь монотонным гудением вентиляции. Горецкий медленно выпрямился. Версия о несчастном случае на воде, и без того хлипкая, рассыпалась окончательно. Дело можно было официально переквалифицировать в убийство.

— А вода? — спросил он. — Утопление ты вчера подтвердила. Так он утонул или его убили ударом?

— Хороший вопрос. Правильный. — Вероника снова накрыла тело простынёй до груди и оперлась о край стола. — И ответ тебе не понравится своей жестокостью. Он утонул. В лёгких — вода, причём именно озёрная, с характерным планктоном и взвесью, я под микроскопом смотрела. Значит, в момент попадания в воду он был ещё жив и дышал. Но! — Эксперт снова подняла палец. — Удар по голове был нанесён прижизненно, за несколько минут до утопления. Понимаешь, что это значит?

Горецкий понимал. И от этого понимания по спине пробежал неприятный холодок, какой бывает даже у видавших виды следователей.

— Его сначала оглушили, — глухо произнёс он. — А потом бросили в воду. Без сознания. И он захлебнулся, не приходя в себя.

— Именно. — Вероника кивнула. — Удар сам по себе смертельным не был — трещина кости, сотрясение, потеря сознания, да. Но не смерть. Убила его вода. А вода оказалась там потому, что кто-то оглушил здорового пятидесятидвухлетнего мужика веслом или доской по затылку и столкнул беспомощного в озеро. Это не несчастный случай, Артём. Это хладнокровное, расчётливое убийство.

Следователь прошёлся вдоль стола, заложив руки за спину, обдумывая услышанное. Картина в его голове складывалась мрачная, но всё более чёткая. Рыбак вышел на зорьке к воде. Кто-то подошёл сзади — значит, либо подкрался, либо это был человек, которого Седов знал и не опасался, потому и повернулся спиной. Удар. Тело в воде. Убийца уходит, оставляя на росистом песке те самые городские следы.

— Время смерти подтверждаешь? — уточнил Горецкий.

— Подтверждаю. Между четырьмя и пятью утра, плюс-минус. Рассвет. — Вероника помолчала, наблюдая за следователем. — Ты уже знаешь, кто это сделал, да? Я тебя знаю, Артём. У тебя такое лицо, будто ты картинку до половины собрал.

— Знаю, на кого думать, — уклончиво ответил он. — Сосед. Корчагин. Судился с покойным из-за участка, исчез на рассвете в день убийства. И главное — орудие. Лодочная краска. У Седова была лодка, которая бесследно пропала. А весло от лодки — чем не дубина?

— Логично, — согласилась эксперт. — Но логика — это ещё не доказательства. Краска на щепке — общая, такой полстраны лодки красит. Нужно само весло. Или сама лодка. Найдёте — сличим краску, древесину, форму повреждения. Тогда это будет уже не версия, а гвоздь в крышку гроба убийцы.

— Найдём, — твёрдо сказал Горецкий. — Денис как раз озеро прочёсывает.

Словно в ответ на его слова, дверь морга распахнулась, и на пороге возник Кораблёв — раскрасневшийся, запыхавшийся, с прилипшими ко лбу волосами. Жвачку он, против обыкновения, не жевал, и это означало, что новости важные.

— Артём Вадимович! Вероника! — выпалил он с порога, переводя дух. — Я с озера. Мы лодку нашли!

— Где? — Горецкий резко обернулся.

— В дальнем конце, в камышах, у самого болотистого берега. Загнали в осоку, ветками сверху прикидали. Кто-то спрятать пытался, да неаккуратно. — Денис вытер лоб рукавом. — Серая дюралевая казанка, всё как соседи описывали. Седова лодка, сомнений нет — на борту его инициалы выцарапаны, «П.С.».

— А весло? — в один голос спросили следователь и эксперт.

Кораблёв замялся, и лицо его вытянулось.

— А вот весло одно. Понимаете? В уключинах должно быть два, а там одно болтается. Второго нет. Как корова языком слизала.

Горецкий и Сташевская переглянулись. Картина сходилась пугающе точно.

— Вот тебе и орудие убийства, — тихо проговорила Вероника. — Второе весло. Им стукнули, а потом, видать, выбросили или утопили подальше.

— Не только это, — Денис понизил голос, будто боялся спугнуть удачу. — На борту лодки, изнутри, и на оставшемся весле — следы. Бурые пятна. Я экспресс-тест провёл прямо там, на месте. Кровь, Артём Вадимович. Человеческая кровь. И ещё — отпечатки пальцев. Чёткие, на алюминиевом борту. Не Седова. У Седова, я с трупа дактокарту снял для сравнения, пальцы шире, рисунок другой. А эти — чужие. Свежие. Кто-то держался за борт этой лодки. Хватался руками. И руки эти были, похоже, в крови.

Горецкий медленно сжал кулаки. Дело обретало плоть, кровь и — самое главное — улики, против которых не попрёшь ни в одном суде. Тупой удар веслом, оглушённое тело в воде, спрятанная лодка с кровью и чужими отпечатками, пропавшее второе весло. Оставалось последнее — найти владельца этих пальцев.

— Отпечатки в базу прогнал? — спросил он.

— Прогоняю. — Денис кивнул. — Но, если этот Корчагин раньше нигде не светился, в базе его не будет. Тогда придётся брать у него отпечатки лично и сравнивать.

— Возьмём, — пообещал следователь. — Дайте только до него добраться.

В этот момент в кармане у Горецкого завибрировал телефон. Он взглянул на экран — звонил участковый Пшеничный из посёлка. Следователь поднёс трубку к уху.

— Слушаю, лейтенант.

— Товарищ майор! — голос Пшеничного дрожал от усердия. — Докладываю по соседям, как велели. Опросил почти всех. И вот что вырисовывается. Во-первых, Корчагина этого, Виталия, в посёлке многие недолюбливают — мужик скандальный, склочный, со всеми перелаялся. А с Седовым у них прямо война шла. Из-за земли, из-за спуска к озеру. Соседи говорят, на той неделе они так сцепились прямо у воды, что чуть до драки не дошло. Корчагин Седову кричал: «Я тебя в этом озере утоплю, понял?! Будешь знать, как мне дорогу к воде перекрывать!»

Горецкий и Вероника снова переглянулись. Угроза была почти дословной.

— Так, хорошо, — следователь сжал телефон крепче. — А где сам Корчагин? Нашли?

— В том-то и дело, товарищ майор, — затараторил Пшеничный. — Машины его утром не было, я и подумал — уехал. А оказалось, нет! Сосед напротив видел, как Корчагин нынче в обед вернулся пешком, грязный весь, в тине по колено, лица на нём не было. Зашёл к себе на дачу и заперся. Свет не зажигает, на стук не открывает, будто прячется. Сидит там, в доме с зелёной крышей. Я наблюдение установил, как вы учили, чтоб не сбежал.

Горецкий почувствовал, как внутри натягивается знакомая струна — та, что всегда звенела перед самой развязкой.

— Молодец, лейтенант. От дачи ни на шаг. Глаз с дома не спускать. Мы выезжаем. — Он убрал телефон и повернулся к коллегам. — Денис, экспертизу по крови и отпечаткам — в авральном порядке. Вероника, заключение оформи официально, переквалифицируем в убийство. А я еду в Тихие Зори. Похоже, наш скромный рыболов Корчагин вернулся домой — в тине, перепуганный, и прячется от всего света.

— А тина-то откуда на нём, если он утром уехал на машине? — задумчиво произнесла Вероника.

— Вот это, — мрачно усмехнулся Горецкий, надевая пиджак, — я у него лично и спрошу. Думаю, он мне расскажет много интересного. Про то, как ходил к озеру на рассвете. Как прятал в камышах лодку. И куда дел второе весло, на котором, бьюсь об заклад, будут и его отпечатки, и кровь несчастного Седова.

Он шагнул к двери, но на пороге обернулся.

— Хотя нет. Сначала — спор о земле. Прежде чем брать Корчагина, я хочу знать всю подноготную этой их вражды. За что именно человек человека веслом по голове? Из-за двух метров песчаного берега? Что-то тут глубже. — Следователь нахмурился. — Денис, подними мне всё по их судебной тяжбе. Кто подавал иск, чем кончилось, какие суммы фигурировали. Хочу понять, ради чего убивали.

— Сделаю, Артём Вадимович, — кивнул криминалист.

Горецкий вышел из прохладного морга на улицу, где августовское солнце заливало двор Центра жарким светом. Он сел в машину, завёл мотор и бросил последний взгляд на серое здание ЦКР. Где-то там, на холодном столе, лежал Павел Седов — человек, который любил рыбачить на зорьке и которого кто-то лишил всех будущих рассветов одним ударом по затылку.

«Тихие воды, — подумал следователь, выруливая на дорогу к дачному посёлку. — Самые мрачные тайны».

Теперь у него была рана, которую вода не могла оставить. Была спрятанная лодка с кровью. Были чужие отпечатки и пропавшее весло. Оставалось сложить эти улики воедино и предъявить тому, кто сидел сейчас в доме с зелёной крышей, перепачканный озёрной тиной, и трясся от страха перед неотвратимым стуком в дверь.

Но прежде следовало распутать клубок их застарелой вражды. Потому что Артём Горецкий за пятнадцать лет твёрдо усвоил ещё одну истину: у каждого убийства есть свой корень. И корень этот всегда уходит глубже, чем кажется на первый взгляд. Глубже, чем спор о двух метрах земли у тихого лесного озера.

Глава 3. Спор о земле

Архив районного суда располагался в полуподвале старого здания на окраине города — сыром, пропахшем пылью и слежавшейся бумагой помещении, где стеллажи с папками уходили в полумрак, как ряды могильных плит. Денис Кораблёв провёл здесь почти три часа, чихая от пыли и проклиная тот день, когда выбрал профессию криминалиста, а не что-нибудь более чистое. Но дело своё он знал и к вечеру выложил перед Горецким на стол толстую папку с тесёмками.

— Вот, Артём Вадимович. Всё дело Седова против Корчагина. И, скажу я вам, тут не просто спор о двух метрах песка. Тут целая война, да не на жизнь, а на смерть.

Горецкий развязал тесёмки и принялся листать пожелтевшие, истёртые от частого перебирания листы. Иски, встречные иски, ходатайства, протоколы заседаний, заключения землеустроительной экспертизы. Бумаги копились почти два года.

— Излагай, — велел следователь, не отрываясь от чтения. — Своими словами. Кратко.

Денис уселся напротив, отлепил от стула прилипший лист и заговорил, заглядывая в свои пометки:

— Значит, картина такая. Участки Седова и Корчагина — соседние, угловые, оба выходят к озеру. Только Седову достался тот самый пологий песчаный спуск, удобный, где мостки, где купаться можно и лодку спускать. А у Корчагина берег крутой, обрывистый, к воде толком не подойти. Завидовал он Седову страшно.

— Это понятно, — кивнул Горецкий. — Дальше.

— А дальше начинается самое интересное. — Кораблёв подался вперёд. — Два года назад Корчагин затеял межевание. Нанял какого-то ушлого землемера и заявил, что граница между участками проходит не там, где стоит забор, а на семь метров в сторону седовского надела. И что, мол, тот самый пологий спуск к воде — это вовсе не земля Седова, а его, Корчагина, законная территория, которую Седов незаконно захватил ещё в девяностые.

— Семь метров, — пробормотал следователь. — Уже не два. И не просто песок, а единственный нормальный выход к воде на оба участка.