Ментовские будни. Без вести пропавший

ГЛАВА 1. ЧУЖАЯ КРОВЬ

Осень в этом году выдалась мерзкая. Не та красивая, с золотыми листьями и хрустящим воздухом, какую рисуют на открытках, а другая — серая, сырая, с холодным дождём, который сыпал, не переставая третьи сутки подряд. Александр Сергеевич Воронцов стоял под козырьком ночного клуба «Палладиум», курил уже третью сигарету и думал о том, что за восемнадцать лет службы он так и не привык к одному — к запаху крови на мокром асфальте.

— Александр Сергеевич, — окликнул его Григорьев, выходя из дверей клуба. Молодой, подтянутый, в аккуратном плаще, который он зачем-то надел на работу, будто шёл не на место происшествия, а на свидание. — Тут такое дело.

— Дело у нас всегда «такое», Игорь, — Воронцов выпустил дым в сторону. — Когда оно бывает «не такое»? Что там?

Игорь раскрыл блокнот. Он всё ещё вёл записи от руки, по старинке, хотя половина отдела давно перешла на телефоны.

— Потерпевший — мужчина, лет тридцати пяти. Колото-резаные раны, две, в область живота и груди. Скорая увезла минут сорок назад, состояние тяжёлое. Документов при нём не было.

— Не было или их сняли? — Воронцов прищурился.

— Думаю, второе. Бумажник на месте, деньги в нём есть, а вот паспорта, прав — ничего. Телефон тоже отсутствует.

Воронцов хмыкнул. Это была первая зацепка, хотя зацепкой её можно было назвать с натяжкой. Грабитель забрал бы деньги и бросил остальное. А тут наоборот — деньги оставили, документы унесли. Кто-то очень не хотел, чтобы личность потерпевшего установили быстро.

— Где нашли?

— Вон там, за углом, в проулке между клубом и трансформаторной будкой. Дворник наткнулся в полшестого утра, когда мусор выносил. Хорошо, что вообще наткнулся — там темно, парень лежал за контейнерами.

Они прошли за угол. Криминалист, пожилой молчаливый Семёныч, сидел на корточках над тёмным пятном на асфальте и что-то сосредоточенно рассматривал через лупу. Дождь смыл бы всё подчистую, если бы не козырёк, нависавший над этой частью проулка. Повезло. Хоть в чём-то.

— Семёныч, обрадуй старика, — Воронцов присел рядом, морщась от боли в коленях. Возраст, будь он неладен. — Что тут у нас?

— У нас тут, Саша, две лужи, — не оборачиваясь, ответил криминалист. — И это самое интересное.

— В смысле — две?

Семёныч ткнул пальцем в перчатке сначала в одно пятно, потом в другое, метрах в полутора друг от друга.

— Вот это — большая, обильная. Это твой потерпевший, которого увезли. А вот это — поменьше. Но она тоже свежая, тоже сегодняшняя. И вот что я тебе скажу: кровь разная. Я уже взял образцы, в лаборатории подтвердят, но даже на глаз — структура отличается. Здесь, — он показал на меньшее пятно, — следы артериальные, брызги характерные. Кто-то получил серьёзное ранение и стоял вот тут, у стенки. А потом ушёл. Своими ногами или его увели — не знаю.

Воронцов медленно поднялся и оглядел проулок. Картина в голове начала складываться, и она ему не нравилась.

— То есть драка была не один на один. Их было как минимум двое раненых.

— Минимум, — кивнул Семёныч. — И второй тоже хорош получил. С такой кровопотерей далеко не уйдёшь без помощи.

Григорьев нахмурился, делая пометки.

— Александр Сергеевич, я с утра обзвонил приёмные покои. Все городские больницы, травмпункты. С ножевыми за ночь поступил только наш потерпевший. Больше никого.

— Логично, — Воронцов снова закурил, хотя только что бросил окурок. — Если второй фигурант ранен и нигде не всплыл, значит, либо он уже в морге где-нибудь под кустом, либо его лечат там, где не задают вопросов. И второе мне нравится куда больше. Морги мы проверим, но чует моё сердце — этот гражданин жив и зашит.

— Подпольный медик? — Игорь поднял глаза.

— А ты как думаешь? Человек с распоротым боком не пошёл в больницу. Почему? Потому что в больнице — обязательное уведомление в полицию по факту ножевого. А ему этого не надо. Значит, ему есть что скрывать. И вот этот второй, Игорёк, мне интереснее, чем тот, кого увезли. Потому что раненый, который прячется, — это уже не жертва. Это участник.

Они вернулись ко входу в клуб. У дверей переминался с ноги на ногу здоровенный детина в чёрной форме охраны — бритый затылок, бычья шея, руки как у грузчика. На бейдже значилось «Руслан». Но Воронцова интересовало не имя. Его интересовали руки этого Руслана. А руки эти заметно подрагивали, и парень то и дело засовывал их в карманы, чтобы скрыть дрожь.

— Ты в эту ночь дежурил? — без предисловий спросил Воронцов.

— Я, — буркнул охранник, глядя куда-то в сторону.

— И как же так вышло, дорогой, что у тебя под боком человека ножом пырнули, а ты ничего не видел?

— Ничего не видел, — повторил Руслан, как заученное. — Я на входе стоял. Что в проулке делается — мне не видно. Там камер нет, там территория не наша.

Воронцов медленно обошёл его кругом, разглядывая, как покупатель разглядывает товар на рынке.

— Руслан, а скажи мне, дружище, чего у тебя руки трясутся? Холодно? Так зайди погрейся. Или, может, ты вчера лишнего принял на грудь? На рабочем-то месте?

— Не пил я, — охранник сжал кулаки в карманах. — Просто… не спал сутки. Устал.

— Устал он, — Воронцов повернулся к Григорьеву и развёл руками с театральным сочувствием. — Игорь, ты слышал? Человек устал. Запиши: свидетель устал, поэтому проспал поножовщину в трёх метрах от своего поста.

Игорь сдержанно кивнул, но Воронцов видел — напарник тоже всё понял. Охранник врал. Врал плохо, как врут люди, которым страшно. И страх этот был не тот, что от усталости. Это был страх человека, которому есть чего бояться.

— Ладно, Руслан, — Воронцов вдруг сменил тон на почти дружеский. — Иди отдыхай. Но из города не уезжай. Мы ещё с тобой по душам поговорим. Когда ты выспишься и руки трястись перестанут.

Когда охранник скрылся за дверью, Игорь повернулся к старшему.

— Он точно что-то видел.

— Видел, конечно, — Воронцов смотрел вслед ушедшему. — Может, и не всё, но видел. И, скорее всего, в этом и поучаствовал — не ножом, так бездействием. Знаешь, что меня смущает? Эти ребята на входе обычно при любой движухе первыми лезут разнимать. У них работа такая. А этот — стоял и смотрел. Или ему велели стоять и смотреть. И вот за «велели» он сейчас и трясётся.

В этот момент к ним подошёл администратор клуба — лысоватый суетливый мужчина в дорогом, но мятом костюме, с лицом человека, у которого вот-вот случится сердечный приступ от количества проблем.

— Товарищи, я вам так скажу, — затараторил он, не дожидаясь вопросов. — Это всё приезжие. Кавказцы. У нас тут вчера компания гуляла, человек шесть, шумные такие, при деньгах. С местными чуть не сцепились ещё в зале. Я думаю, они и порезали кого-то. Точно они.

Воронцов выслушал, не перебивая, потом достал блокнот.

— Имена есть? Документы при бронировании?

— Откуда документы? Наличными платили. Но я их в лицо запомню! Один такой, с бородкой, в кожаной куртке…

— Конечно, — Воронцов закрыл блокнот. — Кавказцы. Всегда они. Как что — сразу приезжие виноваты. Удобно, я понимаю. Только вот незадача, уважаемый: компания ваша шумная сцепилась с местными в зале, при свидетелях, при камерах. А резали человека за углом, в темноте, тихо, без свидетелей и без камер. Это две разные истории. Тот, кто орёт и машет кулаками в зале, обычно не идёт потом методично потрошить человека ножом в проулке. Это делают холодные люди. А ваши горячие.

Администратор открыл рот, чтобы возразить, но Воронцов уже отвернулся.

— Камеры покажите. Все, что есть. И в зале, и на входе, и со двора, если имеются.

Через двадцать минут они сидели в тесной душной комнатушке охраны, где монитор показывал зернистую запись с десятка камер. Воронцов мотал плёнку, вглядываясь в мельтешащие фигуры. Игорь стоял за плечом.

— Вот, смотри, — Воронцов остановил кадр. Время на записи — два пятнадцать ночи. — Вот эта компания, про которую администратор пел. Шесть человек. Гуляют, да, шумно. А вот… — он промотал вперёд, — в три ноль две они уходят. Все шестеро. На такси садятся, вон, машина подъехала. Уехали. А поножовщина, по словам Семёныча, случилась ближе к четырём. Их уже тут не было.

— Значит, не они, — кивнул Игорь.

— Значит, не они, — согласился Воронцов и продолжил мотать. — А теперь смотрим, что было ближе к четырём.

Он остановился на новом кадре. Камера, направленная на вход, захватывала краешек того самого проулка. В три сорок восемь в кадре появился мужчина — тот самый потерпевший, которого увезла скорая. Он шёл не как пьяный из клуба. Он шёл целенаправленно, оглядываясь, явно кого-то ожидая или ища. И свернул в проулок.

— Видишь, как идёт? — Воронцов ткнул в экран. — Это не загулявший посетитель. Это человек, который пришёл на встречу. И пришёл туда, где темно и нет камер. Сознательно.

— А второй?

Воронцов промотал ещё немного. И вот — в три пятьдесят две в кадр на секунду попала ещё одна фигура. Высокий парень в светлой куртке, с капюшоном, надвинутым на лицо. Он тоже свернул в проулок. А потом — пустота. Камера дальше не доставала.

— А вот и наш второй, — тихо сказал Воронцов. — Тот, что в куртке. Запомни эту куртку, Игорь. Светлая, дорогая на вид. И заметь — он лицо прячет под капюшоном. На улице дождь, оно понятно. Но капюшон он надвинул ещё за углом, до проулка. Человек не хотел, чтобы его сняли. Знал про камеру.

Игорь записывал быстро, аккуратным почерком.

— Получается, картина такая: потерпевший пришёл на встречу. Пришёл и второй, который скрывал лицо. В проулке между ними что-то произошло. Оба ранены. Потерпевшего нашли, второй ушёл. Это не пьяная драка.

— Молодец, — Воронцов хлопнул напарника по плечу. — Видишь, не зря тебя в МГУ учили. Это не драка. Драка — это когда стенка на стенку, спьяну, по глупости. А тут — встреча. Назначенная. И встреча, которая пошла не по плану для всех её участников. Кто-то кого-то хотел убрать, а получил сам. Или они друг друга. Вот это нам и надо распутать.

Он встал, потянулся, хрустнув спиной.

— План такой. Ты, Игорь, садишься на телефон и личность нашего потерпевшего устанавливаешь. Скорая увезла без документов — значит, дактилоскопию, ориентировку по приметам, всё как положено. Кто он, такой красивый, что на тёмные встречи в четыре утра ходит. А я займусь вторым. Тем, что в светлой курточке и с дыркой в боку.

— Подпольный медик?

— Подпольный медик, — кивнул Воронцов, надевая мокрую куртку. — В этом городе таких эскулапов раз-два и обчёлся. Тех, кто за наличку без лишних вопросов залатает кого угодно. Я парочку знаю по старым делам. Поеду, навещу. Глядишь, кто и зашивал сегодня под утро гражданина с распоротым боком в дорогой куртке.

Они вышли на улицу. Дождь не прекращался. Воронцов посмотрел на серое небо, на мокрый асфальт, на жёлтую ленту оцепления, трепещущую на ветру, и закурил снова.

— Знаешь, что мне в этом деле не нравится, Игорь? — сказал он, не глядя на напарника.

— Что?

— Что всё слишком чисто обставлено. Документы у потерпевшего сняли. Второй лицо прятал, про камеры знал. Охранник трясётся, но молчит. Администратор стрелки на приезжих переводит. Это не случайность, Игорь. Это кто-то аккуратно заметает следы. А когда следы заметают так старательно, значит, за ними прячется что-то крупное. И мы с тобой только что в это крупное вляпались по самые уши.

Он бросил недокуренную сигарету в лужу.

— Поехали. Чую, спать нам сегодня не придётся.

Они сели в потрёпанную служебную машину. Воронцов завёл двигатель, который, как и хозяин, кашлянул, поворчал, но всё-таки заработал. Где-то в этом городе истекал кровью человек, которого зашивали чужие руки за чужие деньги. Где-то лежал в реанимации потерпевший без имени. И где-то уже потирал руки тот, кто всё это устроил, уверенный, что чужая кровь на мокром асфальте никогда не приведёт к нему.

«Ну-ну, — подумал Воронцов, выруливая со двора. — Посмотрим».

ГЛАВА 2. ГРУППА КРОВИ

Лаборатория встретила Воронцова привычным запахом — смесью реактивов, спирта и чего-то неуловимо больничного, отчего у него всегда сводило скулы. Он не любил это место. Не потому, что брезговал — за восемнадцать лет он навидался такого, что брезгливость отшибло начисто. А потому что здесь, среди пробирок и микроскопов, любое дело переставало быть человеческой историей и превращалось в набор цифр, формул и заключений. А Воронцов всё ещё, дурак старый, верил, что за каждым делом стоят живые люди.

— Лидия Петровна, голубушка, — пропел он с порога, изобразив самую обаятельную из своих помятых улыбок. — Чем порадуешь старого опера?

Эксперт, сухощавая женщина лет шестидесяти в очках с толстыми стёклами, даже не подняла головы от бумаг.

— Воронцов, ты опять куришь в коридоре под табличкой «Не курить»?

— Никак нет, — соврал он, незаметно пряча руку с запахом табака за спину. — Завязал.

— Третий год завязываешь. — Она наконец оторвалась от стола и сняла очки. — Ладно. По твоей поножовщине у «Палладиума» есть результаты. И они, как ты любишь, неоднозначные.

Воронцов придвинул стул, сел. В этот момент в дверь протиснулся Григорьев — слегка запыхавшийся, с папкой под мышкой.

— Опоздал? — спросил он.

— Как раз вовремя, — Воронцов кивнул на свободный стул. — Лидия Петровна сейчас будет нас просвещать. Слушай и учись, юное дарование.

Эксперт разложила перед ними два бланка с заключениями.

— Итак. Семёныч прислал два образца крови с места происшествия. Большое пятно и малое. Я их прогнала. Большое пятно — это кровь вашего потерпевшего, того, кого увезли в реанимацию. Группа первая, резус положительный. Самая распространённая, ничего интересного. А вот малое пятно… — она постучала пальцем по второму бланку, — это уже любопытно. Группа четвёртая, резус отрицательный.

— И что это нам даёт? — Игорь подался вперёд.

— А то, молодой человек, что четвёртая отрицательная — это самая редкая группа крови. Её носит примерно один процент людей. Один из ста. — Лидия Петровна позволила себе лёгкую, почти кокетливую усмешку. — Так что ваш второй фигурант, тот самый, что ушёл с распоротым боком, — человек, можно сказать, штучный. Если он где-то всплывёт — в больнице, в морге, на станции переливания, — мы его по этой крови сразу опознаем. Иголка в стоге сена, но иголка приметная.

Воронцов хмыкнул, разглядывая бланк.

— Один из ста, значит. Уже неплохо. А по самой крови ещё что-нибудь скажешь? Может, алкоголь, наркотики?

— А вот тут самое интересное, Саша. — Лидия Петровна снова надела очки и заглянула в бумаги. — В крови второго — малого пятна — обнаружены следы препарата. Не наркотик. Лекарство. Сильное, рецептурное. Из тех, что прописывают при серьёзных проблемах с сердцем. Конкретно — антиаритмическое. Такое здоровому молодому человеку просто так не назначат. Это лекарство принимают люди с диагнозом. Постоянно, курсом.

Воронцов и Григорьев переглянулись.

— То есть наш второй, который в светлой курточке капюшон натягивал и по тёмным проулкам в четыре утра шастал, — это сердечник? — медленно проговорил Воронцов. — Молодой парень с больным сердцем?

— Выходит, так, — кивнула эксперт. — По крайней мере, человек, который регулярно принимает серьёзный сердечный препарат. И вот ещё что. Это лекарство — оно не из дешёвых аптечных. Импортное, дорогое, по особым рецептам. Не каждая аптека держит. Так что, если будешь искать — ищи человека не бедного. Малоимущий пенсионер такое не пьёт, ему по карману не будет.

— Богатый молодой сердечник, — Воронцов потёр подбородок, заросший к вечеру колючей щетиной. — Это уже портрет, Игорь. Это уже не «второй неизвестный», а вполне конкретная фигура. Молодой, при деньгах, с больным сердцем, с редкой кровью. Таких в городе — раз-два и обчёлся.

Григорьев раскрыл свою папку.

— Александр Сергеевич, а у меня по нашему потерпевшему кое-что есть. По тому, что в реанимации.

— Давай, — оживился Воронцов. — Установил личность?

— Частично. — Игорь разложил листки. — Дактилоскопия дала совпадение. Потерпевший — Соколов Дмитрий Аркадьевич, сорок один год. И знаете, что интересно? Он у нас в базе не как добропорядочный гражданин. Две судимости. Первая — давняя, по молодости, за вымогательство. Вторая — посвежее, за нанесение тяжких телесных. Условный срок. Так что человек наш с криминальным прошлым, и прошлым весьма характерным.

— Силовик, — кивнул Воронцов. — Из тех, кто кулаками да угрозами вопросы решает. Выбивала, коллектор, охранник или просто бандит средней руки. Вымогательство, тяжкие телесные — это всё одна песня. Человек привык работать руками. И, судя по всему, доработался — сам на нож налетел. Где он сейчас? Что врачи говорят?

— Состояние тяжёлое, но стабильное, — ответил Игорь. — Без сознания. Врачи говорят, когда придёт в себя — неизвестно. Может, завтра, может, через неделю. Допросить пока нельзя.

— Жаль, — Воронцов поморщился. — Самый ценный свидетель — и тот в отключке. Ну, ничего. Зато у нас вырисовывается занятная парочка. С одной стороны — Соколов, битый-перебитый силовик с двумя ходками. С другой — молодой богатый мальчик с больным сердцем, который этого силовика, похоже, и располосовал. И сам схлопотал.

Он поднялся, прошёлся по тесной лаборатории, заложив руки за спину.

— Смотри, как складывается, Игорь. Что общего может быть у битого бандита и у богатого сердечника? Зачем им встречаться в четыре утра в тёмном проулке за клубом? Не водку же пить, для этого светлые места есть. Они встречались по делу. По такому делу, которое нельзя обсуждать при свидетелях и при свете.

— Может, долг? — предположил Григорьев. — Соколов — вымогатель, выбивала. Мог прийти выбивать долг с этого молодого. А тот не захотел отдавать — и пырнул.

— Версия рабочая, — кивнул Воронцов. — Но не единственная. А может, наоборот — это молодого послали разобраться с Соколовым. Или они оба — пешки, а игру вели другие. Знаешь, что меня смущает? Богатый мальчик с больным сердцем обычно не ходит сам резать людей ножом в проулках. Для этого нанимают таких, как Соколов. А тут он сам полез. Значит, либо припекло очень сильно, либо его загнали в угол так, что деваться было некуда.

Лидия Петровна, слушавшая их разговор, кашлянула.

— Саша, я тебе ещё одну деталь не сказала. Раз уж ты тут версии строишь. На ноже-то следов нет — нож вы не нашли. Но по характеру ран Семёныч сделал вывод: их наносили двумя разными предметами.

Воронцов резко обернулся.

— Это как?

— А так. — Эксперт пожала плечами. — У Соколова, потерпевшего, две раны — в живот и в грудь. Они нанесены клинком с узким лезвием. Что-то вроде стилета или тонкого ножа. А вот рана второго, по которой осталась кровь на стенке, — судя по характеру брызг и количеству крови, это рубленая или широкая колотая рана. Другое оружие. Более грубое, широкое.

— То есть у них было два разных ножа, — медленно проговорил Воронцов. — Каждый пришёл со своим. Это не спонтанная драка, когда схватили что под руку попало. Это два человека, которые шли на встречу вооружёнными. Каждый — со своим инструментом. И каждый — готовый пустить его в ход.

Григорьев записывал, не поспевая за мыслью старшего.

— Получается, они оба знали, что встреча может закончиться кровью. И оба к этому готовились.

— Именно, — Воронцов остановился у окна, за которым по-прежнему лил дождь. — Это не должники не поделили деньги. Это два человека, которые шли убивать друг друга. Или, по крайней мере, готовые убить, если что-то пойдёт не так. И что-то пошло не так — для обоих. Соколов в реанимации, второй прячется где-то с дыркой в боку. Никто не выиграл.

Он закурил прямо в лаборатории, и Лидия Петровна укоризненно покачала головой, но смолчала — знала, что бесполезно.

— Лидия Петровна, родная, — Воронцов выпустил дым в приоткрытую форточку. — А это сердечное лекарство — оно как долго держится в крови? Я к тому, что наш второй его принимает регулярно. Значит, после ранения, когда его латали, он не мог не упомянуть медику про своё сердце. Иначе помрёт под скальпелем. Понимаешь, к чему клоню?

Эксперт улыбнулась.

— Понимаю, хитрец. Если человека с таким диагнозом зашивали кустарно, без больницы, то тот, кто зашивал, должен был знать про его сердце. Иначе была бы беда. Любая операция, даже простое зашивание, — стресс для организма. А с больным сердцем под таким стрессом можно и концы отдать. Грамотный врач обязательно бы учёл препарат, подобрал бы обезболивание поосторожнее.

— Вот! — Воронцов ткнул сигаретой в воздух. — Значит, тот, кто его латал, — не коновал какой-нибудь, не ветеринар спьяну. Это человек с медицинским образованием, который понимал, с кем имеет дело. Который знал про сердце и действовал аккуратно. Это сужает круг, Игорь. Подпольных коновалов в городе много, а вот настоящих врачей, которые подрабатывают нелегальной хирургией и при этом разбираются в кардиологии, — единицы.

Он повернулся к напарнику.

— Меняем план. Я думал по всем подпольным медикам ехать — по списку, наугад. А теперь буду искать конкретного. Того, кто умеет работать с сердечниками. Бывший хирург, кардиолог, может, из тех, кого из больницы поперли за пьянку или за что похуже, а руки-то остались. Такой возьмёт дорого, но сделает чисто и не убьёт пациента с больным сердцем. Богатый мальчик мог себе такого позволить.

— А я? — спросил Григорьев.

— А ты, Игорёк, копаешь Соколова. Всю его жизнь. С кем работал в последние годы, на кого, кого выбивал, кому угрожал. Условный срок за тяжкие — там должно быть дело, потерпевший, обстоятельства. Меня интересует, на кого он в последнее время работал. Такие, как он, сами по себе не действуют — они всегда чьи-то руки. Найди мне хозяина этих рук. И тогда мы поймём, на какую встречу он шёл в четыре утра, и кто его туда послал.

Лидия Петровна собрала бланки в аккуратную стопку.

— Заключения я вам распечатаю, заберёте на выходе. И, Саша… — она помедлила, глядя на него поверх очков. — Эта четвёртая отрицательная, редкая группа, плюс дорогое сердечное лекарство — это всё про человека непростого. Богатого. А ты сам говорил — где богатые, там и связи. Будь поаккуратнее. Чует моё сердце, ты опять во что-то лезешь, куда лучше бы не лезть.

Воронцов усмехнулся, затушил сигарету о подоконник.

— Лидия Петровна, я во что-то, куда не надо лезть, лезу всю свою сознательную жизнь. Восемнадцать лет. Иначе бы давно в начальниках ходил, в кабинете с кондиционером сидел. А я вот, видишь, по дождю мотаюсь, коновалов подпольных ищу. — Он подмигнул. — Такая судьба. Спасибо за работу, родная. С меня шоколадка.

— Коньяк, — отрезала эксперт. — За такую редкую кровь — коньяк, не меньше.

— Договорились.

Они с Григорьевым вышли в коридор. Воронцов на ходу просматривал заключение, морща лоб.

— Знаешь, Игорь, — сказал он, остановившись у выхода и глядя на серое мокрое небо за стеклянной дверью. — Мне это дело всё меньше нравится. Сначала я думал — обычная поножовщина у клуба, пьяная разборка. А оно вон как разворачивается. Битый бандит с двумя ходками. Богатый мальчик с больным сердцем и редкой кровью. Два разных ножа. Назначенная встреча в глухом проулке без камер. Снятые документы. Подпольный медик-кардиолог. Это, Игорь, не уличная драка. Это что-то выстроенное. Спланированное. С двух сторон.

— И что нам это даёт? — спросил Григорьев.

— Это даёт нам понять, что мы влезли в чужую войну, — Воронцов толкнул дверь, и в лицо ударил холодный сырой ветер. — Двое сцепились не на жизнь, а на смерть. Один лежит в реанимации, второй прячется. А мы с тобой посередине. И наша задача — не просто найти того, кто кого пырнул. Наша задача — понять, из-за чего эти двое готовы были друг друга на куски порезать. Потому что вот за этим «из-за чего» — и стоит вся правда.

Он поднял воротник, защищаясь от дождя, и зашагал к машине.

— Поехали. Ты — к архивам по Соколову. Я — к коновалам. Встречаемся вечером в отделе, сверим часы. И, Игорь… — он обернулся. — Если на тебя в этих архивах вдруг начнут странно смотреть, когда фамилию Соколова услышат, — это хороший знак. Значит, тёплое место нащупал. Запоминай, кто как реагирует. В нашем деле чужой испуг — лучший компас.

Машина, как всегда, завелась не с первого раза. Воронцов похлопал по приборной панели, как по холке старой лошади, и наконец тронулся с места. Где-то в городе прятался богатый мальчик с дыркой в боку и больным сердцем. Где-то в реанимации боролся за жизнь битый бандит. А между ними — тонкая, как лезвие стилета, ниточка правды, которую Воронцову предстояло вытянуть. И он знал по опыту: чем тоньше ниточка, тем больнее она режет пальцы тому, кто пытается её ухватить.