Ментовские будни. Без вести пропавший

ГЛАВА 6. ПОДПОЛЬНЫЙ ХИРУРГ

Доктора Воронцов нашёл к обеду следующего дня. Нашёл так, как и предполагал, — через клиентуру. Был у него на примете один старый знакомец, мелкий наркоторговец по кличке Шнур, которому Воронцов когда-то скостил срок в обмен на полезность. Шнур и сейчас оказался полезным. Поломавшись для вида, поныв про то, что «стучать западло», он за две сотни и обещание не вспоминать про его делишки месяц-другой выдал адрес. Доктор, по его словам, жил и работал в частном секторе на окраине, в старом доме за глухим забором. Туда привозили тех, кого нельзя было везти в больницу.

— Только ты, начальник, аккуратнее с ним, — предупредил Шнур, пряча деньги. — Доктор — он мужик ушлый. И крышует его кто-то серьёзный. Иначе бы его давно прикрыли. Он не первый год работает, а ни разу не сел. Думай сам, что это значит.

Воронцов думал. И мысль ему не нравилась. Если Доктора кто-то крышует, и крышует серьёзно, то этот «кто-то» вполне мог оказаться тем самым человеком, к которому вели все ниточки. Тем, кто гребёт землю и держит на подхвате бригаду Бекоева. Удобно ведь иметь карманного хирурга — для своих, для тех, кого нельзя светить в больницах.

Дом он нашёл легко. Покосившийся забор, за ним — крепкий ещё, но запущенный кирпичный дом с зашторенными окнами. Во дворе — старая иномарка, ухоженная, не вяжущаяся с общей разрухой. Воронцов оставил машину за углом, прошёлся вдоль забора, оценивая. Калитка, звонок, камера над входом — маленькая, незаметная, но Воронцов её приметил. Доктор себя берёг.

Он не стал звонить и представляться. Подождал. Терпение — главное оружие опера, не пистолет и не корочки, а именно терпение. Воронцов умел ждать часами, сливаясь с серым осенним пейзажем, как старый кот у мышиной норы.

Ждать пришлось недолго. Часа через два калитка открылась, и из неё вышел мужчина. Лет пятидесяти пяти, сухой, жилистый, с серым нездоровым лицом и красноватыми, как у всех пьющих, глазами. Одет неряшливо — старый свитер, мятые брюки. Но руки — Воронцов сразу обратил внимание на руки — были чистые, ухоженные, с коротко стриженными ногтями. Руки хирурга. Какая бы ни была разруха вокруг и внутри человека, руки своего ремесла он берёг.

Доктор запер калитку, поёжился от сырости и двинулся в сторону магазина — видать, за привычной бутылкой. Воронцов выждал, дал ему отойти от дома и пошёл навстречу, неторопливо, будто случайный прохожий.

— Здравствуйте, — сказал он, поравнявшись. — Закурить не найдётся?

Доктор машинально полез в карман, протянул мятую пачку. И в этот момент Воронцов раскрыл удостоверение — спокойно, без нажима, держа его прямо перед лицом хирурга.

— Старший оперуполномоченный Воронцов. Александр Сергеевич. А вы у нас, надо полагать, тот самый Доктор. Который зубы лечит. И не только зубы.

Хирург застыл. Лицо его, и без того серое, стало совсем землистым. Но в глазах не было паники — была усталость. Усталость человека, который давно ждал этого момента и почти ему обрадовался.

— Документы есть? — глухо спросил он, хотя уже всё понял.

— Есть. Только мы с вами, Доктор, разговаривать будем не на улице под дождём. И не в отделе. Пока — не в отделе. — Воронцов кивнул в сторону дома. — Пойдёмте к вам. По-человечески поговорим. Чаю выпьем. Или чего покрепче — у вас наверняка найдётся.

Хирург помолчал, глядя на опера тяжёлым взглядом. Потом усмехнулся — криво, безрадостно.

— А выбор у меня есть?

— Выбор есть всегда, — Воронцов закурил протянутую сигарету. — Просто иногда он невелик. Пойдёмте, Доктор. Я вам зла не желаю. Мне от вас другое нужно.

В доме было неожиданно чисто и пахло спиртом — не водкой, а медицинским. В одной из комнат Воронцов краем глаза заметил настоящий операционный стол, бестеневую лампу, шкаф с инструментами и медикаментами. Подпольная операционная, оборудованная не хуже районной больницы. Кто-то вложил в это место хорошие деньги.

Они сели на кухне. Доктор достал из холодильника початую бутылку, два стакана. Воронцов от выпивки отказался жестом — не время, — но хирург налил себе, выпил залпом, и руки его при этом не дрожали. Привычка.

— Слушаю вас, — сказал Доктор, утерев губы.

— Позавчера ночью, под утро, к вам привезли раненого, — без обиняков начал Воронцов. — Молодой мужчина, лет двадцати шести. Колото-резаная рана в боку. Привезли его кавказцы, на чёрном джипе. И этот мужчина — особенный. У него больное сердце. Порок, который он лечит дорогим импортным антиаритмическим препаратом. Вы его зашивали и не могли не учесть это сердце, иначе бы он у вас на столе помер. Так было?

Доктор молчал, разглядывая пустой стакан. Долго. Воронцов не торопил. Наконец хирург поднял глаза.

— А если я скажу, что не понимаю, о чём речь?

— Тогда я разочаруюсь, Доктор, — спокойно ответил Воронцов. — Я ведь к вам пришёл по-хорошему. Один. Без группы захвата, без понятых, без протокола. Мог бы нагрянуть с обыском, всю вашу операционную по винтику разобрать, вас в наручниках вывести при соседях. У меня оснований — выше крыши. Незаконное предпринимательство, незаконный оборот сильнодействующих, неоказание… да я вам тут статей на десять лет наберу за полчаса. И крыша ваша, кто бы она ни была, в этот раз вас не отмажет. Потому что дело серьёзное — поножовщина с тяжкими, человек в реанимации между жизнью и смертью.

Он наклонился чуть ближе.

— Но мне это не нужно. Мне не нужны ни вы, ни ваша операционная, ни ваша крыша. Мне нужен один-единственный факт: кого вы зашивали той ночью. Назовёте — и я ухожу. И забываю про этот дом. Будете молчать — поедем в отдел, и тогда уже всё закрутится по полной. Выбирайте, Доктор. Вы человек умный, я вижу. Когда-то были хорошим врачом. Что случилось-то? Запили?

Хирург горько усмехнулся, налил себе ещё.

— Пациент у меня умер. На столе. Лет шесть назад. Мальчишка, восемнадцать лет, аппендицит банальный. А я… — он замолчал, выпил. — Я был с похмелья. Руки дрожали. Не справился. Хотя должен был — операция-то пустяковая. Выгнали с волчьим билетом, уголовное завели, еле отмазался. С тех пор — вот. — Он обвёл рукой кухню, дом, всю свою пропащую жизнь. — Лечу тех, кого больше никто не лечит. И спиваюсь. Логично, да?

— Логично, — кивнул Воронцов. Он не лукавил, ему и впрямь было по-человечески жаль этого сломанного человека. — Но я не за исповедью пришёл. Тот парень с больным сердцем. Был он у вас?

Доктор долго смотрел в стакан. Потом, словно решившись, заговорил — тихо, будто сам себе:

— Был. Привезли под утро, часов в пять. Трое крепких, кавказцы. И с ними — он. Парень молодой, бледный как полотно. Не только от кровопотери — от страха и от сердца. Рана в боку, по касательной, повезло ему — внутренние органы не задеты, мышцу распороло и всё. Но крови потерял прилично. И главное — аритмия началась, сердце частило, сбивалось. Я сразу понял — сердечник. Спросил, что принимает. Он мне название препарата назвал — я по нему и понял, что диагноз серьёзный, врождённый. Зашил я его аккуратно, под местной анестезией, поосторожнее, чтоб сердце не сорвать. Капельницу поставил, дал отлежаться пару часов. Потом его забрали.

— Имя он называл? — Воронцов подался вперёд.

— Имён у меня тут не называют, начальник, — Доктор покачал головой. — Такое правило. Я не спрашиваю, мне не говорят. Так все живы-здоровы. — Он помолчал. — Но… кое-что я слышал. Когда его привезли, он в полубреду был, от боли и слабости. И один из этих, кавказцев, ему говорил: «Артём, держись, Артём, потерпи, сейчас доктор всё сделает». Артём. Вот это имя я слышал.

Воронцов внутренне выдохнул. Последнее подтверждение. Артём Мерзляков. Теперь сомнений не осталось.

— А ещё что-нибудь? — спросил он. — Может, парень в бреду что говорил? Может, кавказцы между собой что обсуждали?

Доктор задумался, наморщив лоб, вспоминая.

— Парень… он, когда я его зашивал, всё бормотал. Бредил почти. Повторял одно и то же. — Хирург поднял на Воронцова мутные глаза. — «Это за сестру. Это за Катю. Я должен был. За Катю». Вот так. «За сестру, за Катю». Раз десять, наверное, повторил. Я подумал — горячка, мало ли что в бреду несут. А кавказцы на него цыкали, чтоб молчал.

Воронцов замер. Вот оно. Вот это самое «почему», которого не хватало все эти дни. Не бизнес, не отжим земли, не деньги. Сестра. Катя. Месть за сестру.

— Сестра, — медленно повторил он. — За сестру. Точно так и говорил?

— Точно. «Это за сестру, за Катю, я должен был». — Доктор пожал плечами. — Что это значит — не знаю и знать не хочу. Меньше знаешь — дольше живёшь, особенно в моём положении.

Воронцов откинулся на спинку стула, прокручивая в голове. Картина наконец-то обретала недостающее звено. Мальчик пошёл резать Соколова сам, лично, потому что это была месть. Личная, выстраданная. За сестру по имени Катя. Соколов, битый бандит, выбивала, что-то сделал с этой Катей. Что-то такое, за что больной брат взял нож и пошёл убивать, не доверив дело никому.

— Доктор, — сказал он медленно, — а парень — он как, выживет? Рана-то не смертельная?

— Рана — нет. Зашил чисто, заживёт. — Хирург помрачнел. — А вот сердце… Сердце у него никуда. Такой стресс, такая кровопотеря, да ещё нервы — это для его сердца удар. Я ему прямо сказал, тем, кто забирал: парню нужен покой, наблюдение, иначе сердце может не выдержать. Может в любой момент встать. Он на ниточке держится.

Воронцов поднялся, прошёлся по тесной кухне.

— А скажите, Доктор… вот вы говорите, вас крышуют. Не первый год работаете, а ни разу не сели. Кто крыша-то? Не тот ли, кто этого Артёма к вам привёз лечить?

Хирург напрягся, сжал стакан.

— Этого я вам не скажу, начальник. Тут уже не статьями пахнет, тут жизнью. Я лучше срок отсижу, чем язык распущу про крышу. Понимаете? Они меня из-под земли достанут. — Он посмотрел на Воронцова почти умоляюще. — Вы и так из меня вытянули больше, чем надо. Имя, бред этот про сестру. Я ж вам поверил, что вы уйдёте. Уйдите. Прошу. Не губите старика.

Воронцов смотрел на него — на этот обломок человека, на дрожащие теперь, после выпитого и пережитого страха, руки, которые когда-то умели спасать, а теперь латали бандитов в подвале. И ему было искренне жаль. Но он понимал: давить дальше — бессмысленно. Про крышу Доктор будет молчать до последнего, и его можно понять. А главное Воронцов уже получил. Имя. И мотив.

— Хорошо, Доктор, — сказал он наконец. — Слово я держу. Ухожу. Про дом ваш и про операционную — забываю. Пока. Но если понадобитесь как свидетель — официально, под протокол, — найду. И вот тогда уже придётся вам и про крышу вспомнить. Но это потом. Сейчас — живите.

Он направился к выходу, но в дверях обернулся.

— И вот ещё что. Парня этого, Артёма, — если вдруг снова привезут, или узнаете, где он, как он… дайте знать. — Воронцов положил на стол визитку с номером. — Не ради того, чтоб его посадить. А ради того, чтоб он не помер. Вы же сами сказали — на ниточке держится. А мне он живой нужен. Очень нужен. Живой и говорящий.

Доктор молча смотрел на визитку, не притрагиваясь к ней.

Воронцов вышел в сырой двор, прошёл мимо ухоженной иномарки, мимо камеры над калиткой. Сел в свою машину за углом, закурил. Руки у него, в отличие от докторских, не дрожали — но внутри всё гудело от напряжения.

Он достал телефон, набрал Григорьева.

— Игорь. Нашёл Доктора. Подтвердилось всё. Парень — Артём, кавказцы его по имени называли. Рана не смертельная, зашит, но сердце слабое, может в любой момент сдать. — Воронцов помолчал, выпустил дым. — Но это не главное, что я узнал. Слушай внимательно, юрист. Мальчик, когда его резали и зашивали, в бреду повторял одно: «Это за сестру. За Катю. Я должен был». Понимаешь? За сестру. Это месть, Игорь. Личная месть. У Артёма Мерзлякова есть или была сестра по имени Катя. И Соколов что-то с ней сделал. Что-то страшное. За что брат, больной, на ладан дышащий, сам пошёл его резать.

В трубке повисла тишина — Григорьев переваривал.

— Сестра… — наконец проговорил он. — Катя Мерзлякова. Сейчас пробью. Если она есть в природе — найду.

— Найди, — жёстко сказал Воронцов. — Найди мне эту Катю, Игорь. Живую, мёртвую — какую угодно. Потому что она — ключ ко всему делу. Не Бекоев, не Соколов, не папа-депутат. А девочка по имени Катя, из-за которой больной брат взял нож. Вот где собака зарыта. Вот где настоящая правда этой чужой крови.

Он бросил трубку, затушил сигарету и долго сидел, глядя сквозь залитое дождём стекло на покосившийся забор, за которым спивался сломанный хирург, знавший слишком много и боявшийся сказать.

«За сестру, — думал Воронцов. — За Катю. Ну вот, господин хороший. Теперь я знаю, зачем ты сам полез в тот проулок. Осталось узнать — кто такая Катя. И что с ней сделал Соколов. И тогда вся эта история наконец-то перестанет быть набором фактов. И станет тем, чем и была с самого начала, — человеческой бедой».

Машина закашляла, завелась. Воронцов тронулся с места, увозя с собой имя, мотив и тяжёлое предчувствие, что самое страшное в этом деле ему ещё только предстоит узнать.

ГЛАВА 7. ИСТИННЫЙ ПОСТРАДАВШИЙ

Григорьев перезвонил через сорок минут, и по его голосу Воронцов сразу понял — нарыл что-то тяжёлое. Молодой говорил тихо, медленно, без обычной своей бодрости.

— Александр Сергеевич, я нашёл Катю. Катерина Аркадьевна Мерзлякова. Родная сестра Артёма. Была на два года младше. — Он сделал паузу. — Была. Она умерла. Полтора года назад.

Воронцов сжал руль.

— Как умерла?

— Официально — передозировка. Нашли в съёмной квартире, одну. Заключение — острое отравление наркотическими веществами. Дело тогда возбуждать не стали, списали на несчастный случай. Двадцать два года девчонке было. — Григорьев помолчал. — Но я полез глубже, Александр Сергеевич. И там не всё чисто. Совсем не всё.

— Рассказывай. Всё рассказывай.

— Я поднял материал доследственной проверки. Так вот. Катя Мерзлякова до того, как умереть, год была в отношениях с одним человеком. И человек этот — Соколов Дмитрий Аркадьевич. Тот самый. Наш потерпевший из реанимации.

Воронцов медленно выдохнул. Вот оно. Вот где сошлись дорожки.

— Соколов и дочь депутата?

— Да. Только папа об этих отношениях, судя по всему, не знал или не одобрял. Соколов — битый бандит, выбивала, на двадцать лет её старше. А она — папина дочка, из хорошей семьи. Но влюбилась, видать, по уши. Я с её подругой по телефону поговорил, представился, поспрашивал осторожно. Подруга рассказала, что Соколов Катю и подсадил. На наркотики. Сначала вместе баловались, потом она уже не могла без него и без дозы. Он её на этом и держал. Она пыталась уйти — он не пускал. Угрожал. Бил. А потом… потом её нашли мёртвой. С передозировкой.

— И подруга считает, что это не случайность.

— Подруга прямо сказала: «Катю Дима убил. Не ножом, так дозой. Он ей такую дрянь дал, что она не проснулась. А может, и нарочно передоз устроил, чтоб она не сбежала и не рассказала ничего». Но доказать ничего не смогли. Соколов на момент смерти был в другом городе, алиби железное. Дело закрыли. Семья Мерзляковых — представляете, депутат, репутация — замяла всё по-тихому. Похоронили дочь как умершую от болезни, в газеты ничего не попало.

Воронцов закурил, глядя сквозь мокрое стекло. Картина наконец сложилась целиком — страшная, человеческая, понятная до боли.

— Вот теперь всё встало на места, Игорь, — сказал он тяжело. — Слушай, как было. Жила-была дочь депутата, Катя. Красивая, домашняя, при деньгах. И связалась на свою беду с Соколовым — бандитом, выбивалой, который работал в том числе и на её отца, через бригаду Бекоева. Может, там и познакомились — Соколов к Мерзляковым по делам отца ходил, а тут дочка. Он её обработал, подсадил, привязал к себе через наркотики. Папа узнал — поздно. Девочку было уже не вытащить. А потом она умерла. И все поняли, кто виноват, но доказать не смогли. Соколов вышел сухим.

— А мстить стал не папа, а брат, — тихо добавил Григорьев.

— А мстить стал брат, — кивнул Воронцов. — Артём. Больной мальчик с сердцем на ниточке. Он сестру, видать, любил больше всех на свете. И полтора года носил это в себе. Полтора года смотрел, как убийца сестры ходит по земле, ест, пьёт, живёт — а Катя в могиле. И не выдержал. Понимаешь, Игорь? Папа-то, может, и хотел замять, забыть, жить дальше. У него бизнес, депутатство, репутация. А мальчик не смог забыть. И решил сам. Своими руками. Потому что для него это было не про репутацию. Это было про сестру.

Он помолчал, прокручивая в голове последовательность.

— И смотри, как всё выстроилось. Артём решает убить Соколова. Но он один не справится — больной, слабый. Поэтому он идёт к отцу. Или отец сам узнаёт о его намерении. И папа… папа не отговаривает сына. Наоборот. Папа решает помочь. Он же всё может. Он подключает бригаду Бекоева — обеспечить встречу, охрану, эвакуацию. Назначают Соколову стрелку под видом деловой — может, обещают денег, может, ещё что. Заманивают в проулок за клубом. И там Артём, лично, делает то, что должен был. Мстит за сестру.

— Только что-то пошло не так, — сказал Григорьев. — Соколов оказался опытнее. Успел достать свой нож, зацепить Артёма.

— Именно. Соколов же не овца на заклание. Битый волк, чуял подвох. Пришёл вооружённый, со своим стилетом. И когда понял, что его валить пришли, — успел отмахнуться, пырнул Артёма в бок. Но и сам получил две дырки от мальчишки. Оба легли. А дальше — по плану. Бекоевские вынесли своего, ценного, Артёма, отвезли к Доктору. А Соколова бросили подыхать. Не из жестокости даже. Просто он для них был никто. Мишень. Отработанный материал.

В трубке повисло молчание. Потом Григорьев заговорил — медленно, будто сам не до конца верил тому, что говорит:

— Александр Сергеевич, но ведь это… это получается, что Соколов — не жертва. То есть формально-то он потерпевший, он в реанимации с ножевыми. Но по-человечески… по-человечески он убийца. Он девчонку погубил. А Артём — он мститель. Он за сестру пошёл. И теперь, если мы доведём дело, посадить должны будем Артёма. Больного мальчика, который мстил за убитую сестру. А Соколов, если выживет, выйдет потерпевшим. Чистеньким.

Воронцов горько усмехнулся в темноте салона.

— Вот, Игорёк. Вот ты и нащупал то, из-за чего я эту работу и ненавижу, и не могу бросить одновременно. Закон — он слепой. Закон видит так: есть гражданин Соколов, ему нанесли ножевые, он потерпевший. И есть гражданин Мерзляков, который эти ножевые нанёс, он — обвиняемый. Покушение на убийство. И плевать закону, что Соколов — мразь, сгубившая девочку. Плевать, что Артём мстил за родную кровь. Юридически всё просто: один резал, другого порезали. Виноват тот, кто резал.