Ментовские будни. Пыль на погонах

Глава 5. Старый знакомый

Чёрный джип сидел на хвосте плотно. Воронцов вильнул в первый же двор — узкий, заставленный машинами, с двумя выездами, — проскочил между мусорными баками, чиркнув боком о чей-то «Логан», и вылетел на параллельную улицу. Джип сунулся следом, но между баками не пролез — задом сдавал к выезду. Этих секунд Воронцову хватило, чтобы свернуть в арку, потом ещё раз направо, потом налево и нырнуть в тупиковый дворик, где он заглушил мотор и выключил фары.

Сидели тихо. Дед посапывал на пассажирском, ничего не заметив, — и слава богу. Воронцов смотрел в зеркало заднего вида минуты три. Никто не проехал. Оторвались.

— Дёшево отделались, — пробормотал он себе под нос и закурил, опустив стекло на сантиметр.

Везти деда в Перово было нельзя. Раз его пасли — значит, знают, где он живёт. Воронцов прокрутил в голове варианты. К себе в отдел везти — глупо, там старика к утру обработают по полной, выжмут протокол, и завтра в его сторожке станет известно пол району, что Колесников «настучал». В гостиницу — на казённые деньги? Смешно. Тогда оставалось одно — к свояку в Кузьминки. Был у Воронцова такой свояк, Витя, муж сестры, мужик молчаливый и непьющий, работал ночным сторожем на каком-то комбинате, днём спал, жил один в двушке. Воронцов набрал.

— Вить. Привет. Надо человека на пару суток приютить. Старика. Тихий, безвредный, выпивающий. По работе.

Витя помолчал, как всегда, обдумывая каждое слово.

— Привози. Только без водки в дом.

— Бутылку я ему сам выдам по графику, не переживай.

Через час Семён Аркадьевич, ничего толком не понимающий, но уставший сопротивляться, сидел на чужой кухне в Кузьминках и пил чай из чужой кружки. Воронцов взял с него обещание никуда не выходить, не звонить с незнакомых номеров и не открывать дверь никому, кроме Вити и него самого. Дед кивал. По лицу его было видно — он впервые за день начинает понимать, что вляпался по-настоящему.

— Семён Аркадьевич, — сказал Воронцов на прощание, присев перед ним на корточки, как перед ребёнком. — Завтра я приеду со следователем, оформим протокол. Здесь, по-тихому. Ваши слова — это не для бумажки. Это для того, чтобы поймать тех, кто Толика убил. Договорились?

— Договорились, — пробормотал дед. — Сан Сергеич... а вы сами-то — как? У вас же сейчас тоже хвост.

Воронцов усмехнулся. Старик-то соображал получше, чем казался.

— Я как-нибудь. У меня корки и пистолет. А вы тут сидите.

Он вышел на улицу уже в седьмом часу. Темнело — рано, по-мартовски, мокро. Мокрый снег превратился в обычный дождь, и фонари расплывались в нём радужными кляксами. Воронцов сел в машину, посидел минуту, собираясь с мыслями. Потом набрал Игнатьева.

— Денис. Ты Циркуля посмотрел?

— Посмотрел, Сан Сергеич. Дом серьёзный, кирпич, два этажа, забор глухой. Камера над воротами — настоящая, не муляж. Во дворе — две машины. Белый «Лексус» и серый «Туарег». Чёрного джипа нет.

— Точно нет?

— Точно. Я три круга сделал вокруг, проверил соседние дворы. Чёрного джипа поблизости — ноль.

Воронцов нахмурился. Это, конечно, ещё ничего не значило — джип мог стоять у кого-то из людей Циркуля, а не у самого хозяина. Но всё же. Картинка опять не складывалась гладко, и Воронцов от этого даже чуть успокоился. Гладкая картинка в его работе всегда была признаком того, что её кто-то рисует специально.

— Ладно. Завтра с утра — к деду, в Кузьминки. Адрес скину. Со следователем, по-тихому, на нашей машине. А сейчас домой, спать. Завтра пойдём к Циркулю.

— Готовиться как?

— Никак. Просто будь к десяти в отделе.

Дома Воронцов выпил сто пятьдесят водки, поел холодных пельменей прямо из кастрюли, лёг на диван, не раздеваясь и проспал восемь часов без сновидений. Тело отказывалось работать дальше без отключения. В половине шестого утра он встал, побрился, выпил кофе, посмотрел в окно. Дождь кончился, но небо опять висело серое — будто его и не меняли со вчера.

В отделе он первым делом пробил по базе номера с тремя семёрками. Таких по Москве оказалось четырнадцать. Из них чёрных внедорожников — три. Один — «Ленд-Крузер», оформлен на ООО «Стройтехсервис», адрес в Бирюлёве. Второй — БМВ Х5, на частное лицо, женщина шестидесяти двух лет, ветеран труда (явно покупали внуку). Третий — «Гелендваген», на ИП Мельников Сергей Петрович, шестьдесят первого года рождения.

Воронцов задержался взглядом на третьем. ИП Мельников. Фамилия ему ничего не говорила. Но он отметил для себя — пробить, кто такой, какой у него бизнес, нет ли пересечений.

В девять пятьдесят пришёл Игнатьев — выспавшийся, выбритый, в чистой рубашке. Воронцов оглядел его и хмыкнул.

— Денис, ты в гости собрался или к подозреваемому?

— А есть разница?

— Есть. К подозреваемому надо приходить так, чтобы он сразу понял — ты не в гости. Сними галстук.

Игнатьев молча снял.

К дому Циркуля подъехали в одиннадцать. Картинка была ровно такая, как описал Игнатьев: глухой кирпичный забор, ворота с домофоном и камерой, по верху — спираль колючей проволоки, на которой висели мокрые листья и обрывки целлофана. Дом не нувориша, а человека, который знает, кого и чего бояться. Воронцов нажал кнопку домофона.

— Кто? — раздался женский голос, молодой.

— Полиция. К Геннадию Игоревичу. Воронцов.

Молчание. Потом тот же голос, без интонации:

— Ждите.

Ждали минут пять. Воронцов знал — внутри сейчас идёт совещание. Хозяин смотрит в монитор, узнаёт. Прикидывает. Звонит адвокату. Адвокат говорит: впусти, по-нормальному, не дай повода. И только после этого — щелчок замка.

Калитка открылась. Их встретил парень лет тридцати, в спортивном костюме, с лицом, в котором никаких эмоций не было вообще, — ни злости, ни приветливости, ни любопытства. Профессиональное лицо. Молча кивнул на дом, пошёл впереди.

Внутри было тепло, пахло хорошим кофе и сигарами. Прихожая отделана деревом, на стене — головы каких-то рогатых животных, видимо, охотничьи трофеи. По коридору — в большую комнату, нечто среднее между гостиной и кабинетом: камин, кожаные кресла, большой стол, на столе — раскрытый ноутбук и фарфоровая чашка.

И в одном из кресел — он. Циркуль. Геннадий Игоревич Цыбуленко.

Воронцов посмотрел на него и подумал: время не пощадило никого. Двенадцать лет назад из клетки на Воронцова смотрел крепкий, поджарый мужик с быстрыми глазами и тяжёлыми руками. Сейчас в кресле сидел располневший, отёкший, с обвисшими щеками человек, у которого по виску шла косая седая прядь, а под глазами набухли мешки. Только глаза остались те же — внимательные, цепкие, всё видящие.

— Сан Сергеич, — сказал Циркуль негромко, не вставая. — Сколько лет, сколько зим.

— Здорово, Геннадий Игоревич, — кивнул Воронцов и сел в кресло напротив, не дожидаясь приглашения. Игнатьев остался стоять у двери. — Хорошо живёшь.

— Живу. — Циркуль развёл руками. — На пенсии, болячки да процедуры. Какая там жизнь. Кофе будешь?

— Не откажусь.

Это была игра. Циркуль показывал, что не боится. Воронцов показывал, что пришёл по-серьёзному, но без истерики. Парень в спортивном принёс ещё две чашки, поставил молча, ушёл, прикрыв дверь. Они остались втроём — двое за столом и Игнатьев у входа.

— По делу или соскучился? — спросил Циркуль, прихлёбывая.

— По делу.

— Слушаю.

Воронцов отхлебнул кофе. Кофе был хороший, дорогой.

— Кравцов Анатолий Викторович. Знал такого?

Циркуль свёл брови, как будто припоминал. Хорошо играл. Двенадцать лет на зоне и тридцать лет в этом ремесле научили его держать лицо так, что даже Воронцов не мог уловить — врёт или вспоминает на самом деле.

— Кравцов... — повторил Циркуль. — Подсказывай.

— Жил в моём подъезде. Сорок четыре года. Машины чинил. Тебе денег был должен — триста пятьдесят. По его записям, срок отдавать был позавчера.

— А, этот, — Циркуль кивнул и поставил чашку. — Толик. Толик-Жигуль, его так звали. Должен, не отрицаю. Сан Сергеич, ну ты ж сам понимаешь — это не запретное дело. Это гражданско-правовое. Дал в долг, взял расписку, проценты оговорили. Не отдаст — пойду в суд. У меня всё чисто, бумаги в порядке, я тебе любому юристу покажу.

— У него нашли бумажку. В гараже, где его убили. С твоей кличкой и суммой.

Циркуль замолчал. Поправил часы на запястье — массивные, золотые. Подумал.

— Где его убили — это меня не касается, — сказал он медленно. — Куда он мою бумажку дел — это его дело. Может, в карман себе сунул, чтоб не забыть. Я ему расписку выдавал на встрече, копию ему отдал. Что он с ней делал — спрашивай у него. А, не у кого спросить. — Циркуль развёл руками с грустной улыбкой. — Жаль человека, конечно. Невезучий был.

— Так ты в курсе, что его убили?

— А кто ж не в курсе. Район маленький, слухи летят.

— И где ты был ночью с воскресенья на понедельник?

Циркуль медленно улыбнулся. Улыбка была неприятная — старая, заученная улыбка человека, который этот вопрос слышал в своей жизни раз пятьдесят.

— Дома был, Сан Сергеич. Здесь. С женой. Жена подтвердит, охрана подтвердит, камеры подтвердят — у меня запись с воскресенья сохранена, заберёшь, посмотришь. Не выходил никуда, давление подскочило, я даже скорую вызывал в десять вечера. Бригаду найдёшь, врач подтвердит. Всё чисто.

Слишком гладко. Слишком готово. Циркуль знал, что к нему придут, и заранее построил себе алиби. Может, реально болел и реально скорую вызывал. А может, болезнь была срежиссирована именно для алиби. Воронцов прекрасно понимал, что вытряхнуть из такого алиби что-то — задача на недели.

— А долг ты собирался выбивать как? — спросил он. — Толик не отдал в срок.

— А никак, — пожал плечами Циркуль. — Я ему время хотел дать ещё. Парень нормальный, работящий, отдал бы. Я не зверь, Сан Сергеич, ты меня знаешь.

— Я тебя знаю, — согласился Воронцов. — Поэтому и не верю.

Циркуль улыбнулся опять.

— Это твоё право. Твоё дело меня не любить. Моё дело — соблюдать закон. Я двенадцать лет своё отсидел, по твоей, между прочим, милости, и больше не хочу. Зачем мне на старости лет махать арматурой? У меня здоровье. У меня внуки. Я нынче пенсионер с лицензией на травмат, плачу налоги.

— Циркуль, — сказал Воронцов, наклоняясь чуть вперёд. — А скажи мне одну вещь. Ты Толику долг прощал в обмен на квартиру?

Циркуль не вздрогнул. Не моргнул. Но Воронцов, восемнадцать лет, смотревший на таких в упор, увидел: попал. На какую-то долю секунды в глазах напротив проскочило не удивление даже, а раздражение. Раздражение человека, у которого зацепили ту самую тему, которую он надеялся обойти.

— Какую квартиру? — переспросил Циркуль ровно.

— Ту самую. На пятом этаже. Соседи слышали, как с ним по телефону разговаривали про квартиру. И ему, и я думаю, не только ему. Кто заходил к нему, Гена? Кто хотел его метры?

Циркуль молчал секунд десять. Потом сказал — медленно, выбирая слова, как ходят по льду:

— Сан Сергеич. Я тебе вот что скажу. По-стариковски. По-доброму. Ты сейчас лезешь не туда, куда надо. Толика убили не из-за моих трёхсот пятидесяти. Это я тебе говорю как человек, который этот мир знает изнутри. Из-за моих трёхсот пятидесяти не убивают — это копейки, размен. Если хочешь — забери у меня все его расписки, прикрою долг, спишу. Мне без разницы.

— Из-за чего же тогда?

— А вот это уже не моё дело. И тебе советую: не лезь. У тебя погоны, у тебя пенсия впереди. Ты мужик неплохой, я зла на тебя не держу, я тогда сам облажался — поделом мне. Но в это дело — не лезь.

Это была не угроза. Угроза прозвучала бы по-другому. Это было предупреждение — то самое предупреждение, которое старый волк делает молодому, не из жалости, а потому, что молодому не место там, куда он сунулся.

Воронцов выдержал паузу. Допил кофе. Поставил чашку.

— Запись с камер дашь?

— Заберёшь у Артёма на выходе. Я ему скажу.

— И список тех, кто Толику ещё был должен или кому он был должен — если знаешь.

— Не знаю. Толик мне не отчитывался, у меня одно дело с ним было. Что у него с другими — без понятия.

Воронцов встал. Игнатьев у двери шевельнулся. Циркуль не поднялся, только проводил их взглядом.

— Сан Сергеич, — окликнул он уже в спину. — А дворника-то ты куда дел?

Воронцов остановился. Медленно повернулся. Циркуль смотрел на него спокойно, прихлёбывая кофе.

— Какого дворника? — спросил Воронцов так же спокойно.

— Колесникова. Семёна Аркадьевича. Дом-то у него в Перово пустой со вчерашнего вечера. Соседи беспокоятся. Я ж по-доброму спрашиваю. Дед-то старый, мало ли.

Воронцов смотрел на него три секунды. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, которой улыбался всегда, когда понимал, что попал в самую гущу и обратной дороги уже нет.

— Спасибо за кофе, Геннадий Игоревич. До скорого.

Они вышли. На улице Игнатьев молчал до самой машины. Сел, захлопнул дверь, выдохнул.

— Сан Сергеич. Он же про деда знает. Откуда?

— Оттуда, Денис, — сказал Воронцов, заводя двигатель. — Что чёрный джип вчера ехал не за нами. А за дедом. И что Циркуль если и не убийца, то очень в курсе. И что мы с тобой влезли в такую дыру, что вылезать будем долго и грязно.

Он тронулся. В зеркале заднего вида ворота дома Циркуля закрывались медленно, как челюсти.

— И ещё, — добавил Воронцов. — Дворника надо перевозить. Сегодня же. Кузьминки засветились.

Глава 6. Бумажная война

Свояка Воронцов разбудил звонком прямо из машины, не доехав до отдела. Витя выслушал молча, как всегда, и так же молча согласился: деда перевезти. К двенадцати дня Семён Аркадьевич, недоспавший, недопивший и не до конца понимающий, что происходит, уже сидел на новом месте — в однокомнатной квартирке у двоюродной тётки Витиной жены, в Бирюлёве. Дальний угол, чужой район, никаких пересечений с прежней жизнью. Тётка, Антонина Петровна, женщина шестидесяти пяти лет, бывшая бухгалтерша, согласилась за две тысячи в день и обещание Воронцова «помочь, если что». Она пожала плечами: «У меня телевизор, диван, кефир в холодильнике. Пусть живёт. Главное — не курит в комнате».

Дед обещал курить только на балконе. И не звонить никому со своего телефона — телефон Воронцов у него забрал и положил себе в карман, выключив. Заменил кнопочной «нокией» из тех, что валялись в отделе пачками после очередной операции и которые никто не успевал утилизировать. На новой «нокии» был один контакт — «Сергеич». Всё.

— Семён Аркадьевич. Если что — звоните только мне. И не открывайте дверь никому, кроме Антонины Петровны. Я заеду вечером.

— Заедете — водки привезите, — мрачно сказал дед. — Без неё я тут с ума сойду, в этой клетке.

— Привезу, — пообещал Воронцов. — Полбутылки. На двое суток. Чтобы не запили.

Дед кивнул угрюмо. Понимал, что торговаться не приходится.

Воронцов спустился во двор, сел в машину. Закурил. Время — час дня. С момента, как нашли Толика, прошло чуть больше суток. По всем нормативам, по всей логике розыскной работы — это ещё разгар, самое начало. Но Воронцов знал: с этого момента и до конца дела пойдёт другая игра. Не оперативная — бумажная. И в этой игре противники у него будут не Циркуль и не неизвестная сестра, а свои же.

Так и вышло.

В отделе его уже ждали. Подполковник Гордеев вызвал к себе, едва Воронцов переступил порог дежурной части. Секретарша Лидочка, увидев его, сделала большие глаза и одними губами шепнула: «Злой». Воронцов кивнул, поправил куртку, постучал.

— Заходи, — донеслось из-за двери.

Гордеев сидел за своим столом, перед ним лежала папка с делом — тонкая ещё, со вчерашней первичкой. Слева от папки — чашка с остывшим чаем. Справа — мобильный, экраном вниз. Когда Воронцов вошёл, начальник не поднял головы.

— Садись.

Воронцов сел. Молча. Знал: первое слово должен сказать тот, кто вызвал.

— Звонили сверху, — сказал Гордеев наконец, поднимая глаза. Глаза у него были усталые, в красных прожилках. — Два раза за утро. Первый раз — из главка, штатно, по сводке. Второй — не штатно. Чей звонок, не скажу, но скажу одно: интересуются делом Кравцова. И очень хотят, чтобы оно было закрыто красиво и быстро.

Воронцов хмыкнул.

— Красиво — это как? Уголовное дело — не торт, его украшать нечем.

— Не умничай, Саня. — Гордеев постучал ручкой по столу — той самой характерной дробью. — Красиво — это значит: подозреваемый, мотив, эпизод, признанка. Желательно — гастарбайтер какой-нибудь, чтобы суд за месяц прошёл и про дело все забыли. А ты со своим Циркулем и с какой-то квартирой, и со свидетелем, который у тебя где-то прячется, — это никому не красиво. Это всем неудобно.

— Гастарбайтера не было, Олег Петрович.

— Найди.

Воронцов посмотрел на начальника. Молча. Гордеев тоже посмотрел на него. И первым отвёл глаза.

— Я не говорю — лепи, — сказал он тише. — Я говорю — думай. У нас по району висит две сотни дел нераскрытых. Каждое раскрытое — это плюс. Каждое затянутое — это минус. У нас и так показатели за квартал — швах. Если ты сейчас раскрутишь Циркуля, потащишь его в суд, а он отобьётся через адвоката — а он отобьётся, ты сам сказал, у него алиби, бригада скорой, камеры, — то у нас не просто минус. У нас скандал. Уважаемого человека таскали, не доказали, прокуратура пишет представление, главк нас имеет, как сидорову козу. Понимаешь?

— Понимаю.

— А есть ведь и другой путь. Гастарбайтер залез в гараж, наткнулся на хозяина, ударил, убежал. Бывает? Бывает. Каждую неделю по сводке. Толика жалко — но Толика уже не вернёшь. А дело закроем. И тебя похвалят. И мне дадут спокойно дослужить.

Воронцов сидел, смотрел в одну точку. Дослужить — это было ключевое слово. Гордееву до пенсии оставалось полтора года. Полтора года, после которых — дача, рыбалка, внуки, тихая старость. И ради этой тихой старости он сейчас был готов закрыть глаза много на что. Воронцов это понимал. Он сам, дай Бог, доживёт до своих полутора лет до пенсии — будет, может, не лучше.

Но дело Толика — это было личное. Не потому, что Толик был ему близок. А потому, что Толик жил дверь в дверь, и его убийца, может быть, ходил мимо двери Воронцова. И этот убийца сейчас курил ту самую «Приму» где-то в Москве, спокойный и уверенный, что его прикроют сверху. А Воронцову не нравилось, когда были уверены в его прикрытии. У него на этот счёт были свои представления.

— Олег Петрович, — сказал он спокойно. — Я гастарбайтера лепить не буду. Не потому, что я герой. А потому, что это всплывёт. Кто-нибудь обязательно потянет за ниточку — журналист, правозащитник, сестра потерпевшего та же — и потянет так, что мне с тобой обоим придётся объясняться не у главка, а в другом месте. Я знаешь, как сделаю? Я отработаю по-честному. Если упрусь в стену — закроем как «нераскрытое» и положим на полку. Это в наших показателях не хуже, чем плохой обвинительный. А если найду — найду по-настоящему.

Гордеев молчал долго. Покачал головой.

— Упрямый ты, Саня. И ведь не пьёшь даже как следует, чтобы тебя в этом обвинить. Прямо хоть приставляй к тебе кого-нибудь.

— Не приставляй. Я обижусь.

— Я не приставлю. Но и прикрывать не буду. Если на тебя сверху начнут давить — я пас. Скажу: Воронцов работает самостоятельно, не докладывает, в курсе не держит. Понял?

— Понял, — сказал Воронцов. Это была обычная сделка: начальник снимает с себя ответственность, опер берёт её на себя. По всем правилам неписаной службы. — Олег Петрович, а кто звонил, всё-таки?

Гордеев помедлил. Потом, как бы между прочим, сказал:

— Не звонок, а пожелание. Через третьи руки. Знаешь Мельникова Сергея Петровича?

Воронцов медленно выпрямился. Мельников Сергей Петрович. ИП, «Гелендваген», номер с тремя семёрками.

— Слышал, — сказал он осторожно. — А он что?

— А он, Саня, не «что», а «кто». Депутат муниципального собрания. Бывший. И — учредитель пары риелторских фирм по нашему району. Фирмы тихие, занимаются расселением хрущёвок. Под реновацию и просто так — выкупом у одиноких, спившихся, должников. Ты понял?

Воронцов понял. И понял многое сразу.

— То есть «не лезь» от Циркуля — это «не лезь» от Мельникова.

— Циркуль на Мельникова работает, — сказал Гордеев, понизив голос. — Не напрямую, конечно. Но Циркуль выбивает долги, давит на тех, кто упирается. А Мельников через свои фирмы потом оформляет «добровольные» продажи квартир по цене ниже рыночной. Схема в районе работает лет пять. Все знают, никто не лезет. Потому что Мельников через своих в управе, в префектуре, в нашем главке тоже. У него ниточек — паутина. Я тебе это сейчас говорю не для протокола, понял? Это разговор двух старых ментов на кухне.

— Понял.

— И вот теперь подумай. Толик жил в хрущёвке. У него доля в квартире. Долг у Циркуля. Это та самая схема. Толик заартачился — может, не хотел продавать, может, торговался, может, сестра его подбивала. Его обработали. Не получилось — убили. А теперь ты лезешь в эту схему — и хочешь её раскрутить. И сверху тебя гладят по голове и говорят: гастарбайтер, Саня, гастарбайтер.

— А что с тобой будет, если я не послушаю?

— Со мной — ничего. Я отработаю как умею. А с тобой, Саня, может быть всякое. Перевод в другой отдел. Внеплановая проверка. Жалоба какая-нибудь — найдут на что, у каждого опера есть на что найти. Ну или просто — встретят вечером в подъезде. Это уже без главка, это от Циркуля.

Воронцов встал.

— Спасибо за расклад, Олег Петрович. Буду думать.

— Думай, Саня. Думай быстро. И вот ещё. — Гордеев тоже поднялся, подошёл к окну, отвернулся. — Если что — ты у меня не был. Этого разговора не было. Понял?

— Понял.

Воронцов вышел. В коридоре остановился, закурил прямо у окошка — плевать на запрет. Голова работала. Картинка вдруг стала ясной — пугающе ясной. Циркуль — пешка, хоть и крупная. За ним стоит Мельников. За Мельниковым — связи в управе и в главке. Это уже не убийство в гараже, это система. Большая, отлаженная, годами шлифованная. И Толик в ней — щепка. Маленькая, ненужная щепка, которая попала в шестерёнку и которую этой шестерёнкой выплюнуло, расколов череп.

И теперь Воронцов должен был решить: лезть дальше или нет.

Он знал ответ ещё до того, как задал себе вопрос.

В кабинете его ждал Игнатьев — с бумагами, с распечатками, с обычным своим энтузиазмом.

— Сан Сергеич, я по Прохорову пробил. По старику, на которого бокс оформлен.

— И что?

— А того, что Прохоров Алексей Денисович умер. Два года назад. В доме престарелых в Тверской области. Тихо, без шума. Похоронен там же. Родственников официально не было.

Воронцов сел, закурил вторую подряд.

— То есть взносы за бокс уже два года платят за покойника.

— Платит Светлана Кравцова. Я её пробил тоже. Это не жена. Это сестра. Сестра Толика. Кравцова Светлана Викторовна, сорок восемь лет, прописана в Балашихе, по факту живёт там же. Работает старшим менеджером в риелторской фирме «Юг-Недвижимость». Угадай, кто учредитель?