Ментовские будни. Пыль на погонах

Пролог

Гаражный кооператив «Сигнал» доживал свой век на окраине района, зажатый между железнодорожной насыпью и пустырём, который местные алкаши уважительно называли «поляной». Когда-то, в восьмидесятых, здесь стояли в очередь за «ракушками», водили детей смотреть на новенькие «Жигули», крутили гайки по выходным, выпивали по большим праздникам и по малым тоже. Теперь половина боксов стояла заколоченной, у других вместо номеров висели ржавые жестянки, а на воротах кто-то старательно, с душой, написал баллончиком слово из трёх букв — такое русское, что его не вытравил даже февральский снег.

Снег, впрочем, уже начал таять. Был конец марта, и небо над Москвой висело низкое, серое, набухшее не то дождём, не то ещё одной порцией мокрой каши. Дорожки между гаражами превратились в кашу из льда, песка и тёмной грязи, в которой утопали следы редких владельцев, ещё не бросивших свои бетонные коробки.

В боксе номер сто сорок семь горел свет. Не верхний — лампа под потолком давно перегорела, и менять её было некому, — а маленький, жёлтый, от переноски, которую кто-то бросил прямо на земляной пол. Переноска лежала на боку, и её луч упирался в стену, выхватывая из темноты край старого ватника, висевшего на гвозде, банку с засохшей краской и носок ботинка. Ботинок был один. Второй — чуть в стороне, валялся подошвой вверх, как будто его сбросили в спешке.

Человек в ботинке больше никуда не торопился. Он лежал на спине, между смотровой ямой и ржавым верстаком, и смотрел в потолок так, как смотрят только мёртвые — внимательно и без выражения. На виске у него запеклась тёмная корка, рядом, в грязи, тускло поблёскивал кусок арматуры сантиметров сорока длиной. Кровь успела впитаться в землю, смешаться с машинным маслом, превратиться в обычное пятно, каких в этом гараже за тридцать лет накопилось без счёта.

Дверь в бокс была прикрыта неплотно. Сквозь щель тянуло сквозняком, и сквозняк этот шевелил уголок какой-то бумажки, валявшейся у самого порога. Бумажка была сложена вдвое, помята, испачкана с одной стороны. Если бы кто-то нагнулся и поднял её, он увидел бы три цифры, написанные шариковой ручкой, и одну букву. Цифры были суммой. Буква — первой буквой имени.

Но никто не нагибался. До утра в гаражном кооперативе «Сигнал» оставалось ещё часов шесть, и за эти шесть часов в боксе номер сто сорок семь не произошло ровным счётом ничего. Только переноска моргнула пару раз — садился аккумулятор — да где-то под крышей, в утеплителе, прошуршала крыса, по своим крысиным делам.

А в это время, на другом конце Москвы, в двухкомнатной квартире на пятом этаже хрущёвки, старший оперуполномоченный Александр Сергеевич Воронцов спал последние часы своего отпуска. Спал плохо, как всегда, — на животе, отвернув лицо в подушку, подтянув одну ногу. На тумбочке у изголовья стояла пустая бутылка из-под пива, лежала пачка «Явы» с тремя оставшимися сигаретами и будильник, заведённый на шесть тридцать. До звонка оставалось сорок минут.

Воронцов ещё не знал, что в боксе сто сорок семь его ждёт работа. Не знал, что человек, лежащий там лицом к потолку, последние одиннадцать лет жил с ним в одном подъезде, здоровался по утрам, иногда стрелял сигарету на лестничной клетке и однажды, года три назад, помог дотащить до квартиры пьяного в стельку напарника. Не знал, что через сутки в его кабинете сядет напротив человек, которого он сам, своими руками, отправил на зону двенадцать лет назад. И уж тем более не знал, что эта история — обычная, серая, мартовская история про долг, квартиру и кусок арматуры — кончится так, что несколько дней потом будет хотеться напиться по-настоящему. Не для веселья. Просто чтобы стереть.

Будильник зазвенел в шесть тридцать. Воронцов протянул руку, не открывая глаз, нашарил кнопку, придавил. Полежал минуту, прислушиваясь к собственному телу: спина ныла, в висках чуть постукивало, во рту было сухо и противно. Нормальное утро нормального мента после двух недель так называемого отдыха, проведённого в основном на диване с телевизором, в гараже с соседом-таксистом и пару раз — на даче у тёщи, бывшей тёщи, к которой он ездил забрать какие-то свои старые инструменты, оставшиеся там со времён женатой жизни.

Он сел на кровати, потёр лицо ладонями. За окном начинался серый московский рассвет, такой же, как полгода подряд — будто кто-то наверху выкрутил насыщенность до нуля и забыл вернуть. Воронцов встал, пошлёпал босыми ногами в кухню, поставил чайник. Закурил у форточки первую сигарету за день — ту самую, которая, как говорят врачи, сокращает жизнь больше всех остальных. Воронцов в это верил. И всё равно курил. В сорок два года человек уже знает, что от чего сокращается, и делает свой выбор сознательно.

Чайник засвистел. Воронцов налил кипяток в кружку с отколотым краем, бросил пакетик чая, ложку сахара. Сел за стол. Посмотрел в окно. Там, во дворе, дворник-таджик сгребал лопатой грязный снег, и от этого скребущего звука в голове у Воронцова окончательно прояснилось.

Отпуск кончился. Сегодня — на службу.

Он не знал ещё, что телефон зазвонит раньше, чем он успеет допить чай.

Телефон зазвонил в шесть пятьдесят две. Воронцов посмотрел на экран, увидел фамилию дежурного и понял всё ещё до того, как поднёс трубку к уху.

— Сергеич, доброе утро. С возвращением. У нас труп.

Воронцов глотнул чая. Поморщился — сахар не размешался, осел на дне.

— Где?

— Гаражи на Кабельной. «Сигнал», знаешь?

— Знаю.

— Подъезжай. Уже выехали наши, эксперт там будет минут через двадцать.

— Через сорок минут буду.

Воронцов положил телефон. Допил чай — теперь уже залпом, не разбирая вкуса. Раздавил окурок в блюдце, заменявшем ему пепельницу с тех пор, как настоящую пепельницу разбила кошка, которой у него больше не было. Пошёл в ванную. Побрился наспех, порезался под подбородком, прижал к ранке кусочек туалетной бумаги. Посмотрел на себя в зеркало.

Из зеркала на него смотрел сорокадвухлетний мужик с залысинами, серыми глазами и складками у рта, которые за последние пять лет углубились так, что их уже можно было считать морщинами. Под глазами — мешки. На подбородке — серая щетина пополам с проседью. Воронцов подмигнул сам себе и сказал вслух, негромко:

— С возвращением, Сан Сергеич.

И пошёл одеваться.

Через двадцать пять минут он уже сидел в своей старенькой «десятке», прогревал двигатель и слушал, как по радио бодрый голос рассказывает про пробки на МКАДе. До гаражного кооператива «Сигнал» отсюда было минут двадцать езды по утренним пробкам. Воронцов закурил вторую сигарету за утро, опустил стекло наполовину, тронулся.

Он ещё не знал, что в боксе номер сто сорок семь его ждёт лицо, которое он много раз видел на лестничной клетке. И что с этого утра начнётся одна из тех историй, после которых на погонах остаётся пыль. Не грязь, не кровь — а именно пыль. Та самая, серая, мелкая, что оседает на всём, чего касаешься в этой работе, и которую потом уже не сдуешь и не смахнёшь. Только привыкнешь жить с ней дальше.

Машина выехала со двора, свернула на Авиамоторную, втянулась в утренний поток. Москва просыпалась — большая, мокрая, серая, равнодушная. Где-то в этом городе уже остывало тело. Где-то уже врала жена. Где-то уже придумывал алиби убийца. И где-то старший оперуполномоченный Воронцов давил на педаль газа, не зная, что эта история окажется длиннее и грязнее, чем все его последние дела вместе взятые.

Отпуск кончился.

Начиналась работа.

Глава 1. Утро понедельника

Кабельная улица встретила Воронцова тем особым московским пейзажем, который не меняется десятилетиями: с одной стороны — глухой бетонный забор какого-то умершего ещё в девяностых завода, с другой — ряды гаражей, уходящие в туман, как ровные зубы во рту у пьяницы, половина которых выбита, а вторая половина держится на честном слове. Над всем этим висели провода, провисшие от старости, и серое небо, которое за утро не стало ни светлее, ни темнее — просто висело и висело, как мокрая тряпка, забытая на верёвке.

Воронцов сбросил скорость, объезжая лужу размером с небольшое озеро, и свернул к воротам кооператива. Ворота были давно сняты с петель, валялись в стороне, и теперь въезд обозначали два бетонных столба, на одном из которых сохранилась облупленная синяя табличка: «ГСК Сигнал. Основан в 1979 г.». На второй табличке, видимо, когда-то были фамилии председателя и его телефон, но время и подростки с баллончиками сделали своё дело.

Возле бокса номер сто сорок семь уже стояли две машины: бело-синяя «Лада-Гранта» патрульного экипажа и видавший виды «Форд-Транзит» экспертов. Воронцов припарковал свою «десятку» чуть в стороне, чтобы не топтать следы, заглушил двигатель и с минуту посидел, докуривая. Спешить было некуда. Покойник, как известно, ждать умеет.

Он вышел, хлопнул дверью, поднял воротник куртки. Под ногами хлюпнуло. Он матюгнулся вполголоса — ботинки были чистые, утром только надел, — и пошёл, выбирая места посуше.

— Сан Сергеич! — донеслось от бокса. — С возвращением.

Возле приоткрытой двери стоял Игнатьев, молодой опер из их отдела, в распахнутой куртке, с сигаретой в углу рта. Игнатьев пришёл в розыск года полтора назад, после армии и юрфака, и до сих пор сохранял в глазах то выражение, которое Воронцов про себя называл «студенческим энтузиазмом». Это пройдёт. Это у всех проходит. Вопрос только в том, что останется потом.

— Здорово, Денис. — Воронцов пожал протянутую руку. — Что у нас?

— Мужик. Лет сорок-сорок пять. Удар тяжёлым тупым в висок. Эксперт говорит, ночью, часа в два-три. — Игнатьев говорил коротко, по делу, и это Воронцову нравилось. — Бокс не его. То есть документов при нём нет, и владелец бокса — какой-то старик, который тут лет пять не появлялся. Председатель кооператива сейчас подъедет, обещал.

— Кто нашёл?

— Дворник. Местный, кооперативный. Ходил утром обход делал, увидел свет в щели, дверь приоткрыта. Сначала подумал, что бомжи греются. Сунулся — а там вот.

— Где дворник?

— В машине у наших сидит, отогревается. Дед лет семидесяти, его трясёт всего. Я ему чаю налил из термоса.

Воронцов кивнул. Заглянул в бокс через приоткрытую дверь, не входя пока. Внутри возился эксперт — Михалыч, тот самый Михалыч, с которым Воронцов работал ещё с тех времён, когда они оба были моложе лет на пятнадцать и волосы у них росли в положенных местах, а не там, где сейчас. Михалыч стоял на коленях у тела, что-то осторожно перекладывал в пакет.

— Михалыч, можно?

— Заходи, Саня. Только аккуратно, я тут половину пола ещё не прошёл.

Воронцов шагнул внутрь. В нос ударил знакомый коктейль — машинное масло, сырость, бензин, что-то химическое от засохшей краски и тот, особый, ни с чем не сравнимый запах, который появляется в помещении, где несколько часов лежит мёртвый человек. Запах был ещё слабый — для марта, для холодного гаража это нормально, — но Воронцов его чувствовал, как охотничья собака чует дичь. За восемнадцать лет работы этот запах въелся куда-то под кожу, и Воронцов знал, что унесёт его с собой до самой пенсии. Если, конечно, до пенсии доживёт.

Он подошёл ближе, остановился метрах в полутора от тела. Посмотрел.

И в животе у него стало холодно.

Не от ужаса — какой там ужас, на двести каком-то по счёту покойнике, — а от другого, неприятного, личного. Лицо было ему знакомо.

— Михалыч, — сказал он негромко. — Покажи получше.

Эксперт чуть наклонил переноску, чтобы свет падал прямо на лицо. Воронцов нагнулся, всмотрелся. Сомнений не было. На полу, рядом с лужей запекшейся крови, лежал Анатолий Кравцов. Толик с пятого этажа. Тот самый Толик, который жил в квартире напротив. Сосед.

Воронцов выпрямился, отступил на шаг. Достал сигарету, повертел в пальцах, но закуривать в боксе не стал — Михалыч этого не любил, ругался. Сунул обратно в пачку.

— Знаешь его? — спросил Михалыч, не оборачиваясь.

— Знаю, — сказал Воронцов. — Сосед мой. Этажом со мной живёт. То есть жил.

Михалыч поднял голову. Посмотрел на него своими маленькими, выцветшими глазками поверх очков.

— Совсем сосед?

— Дверь в дверь.

— Тогда тебе, наверное, надо начальству докладывать. Чтобы тебя с дела сняли. Конфликт интересов и всё такое.

— Надо, — согласился Воронцов. — Но докладывать буду не сейчас.

Михалыч хмыкнул, ничего не сказал, опять склонился над телом. Он Воронцова знал давно и понимал, что если тот сказал «не сейчас», то это «не сейчас» имеет свои причины. Может быть, хорошие. Может быть, плохие. Но допытываться Михалыч не станет.

Воронцов ещё раз обвёл взглядом бокс. Старый, запущенный, годами не убиравшийся. Верстак с прикрученными к нему тисками — ржавыми, заклинившими. На стенах — пара полок с пустыми банками, мотками проволоки, бухтами высохшего шланга. В углу — ведро с засохшим раствором. Возле смотровой ямы — деревянные щиты, прикрывавшие её сверху, два сдвинуты, один валялся в стороне.

— Михалыч, в яме смотрел?

— Посветил. Пусто. Грязь, мусор, две бутылки. Старые, пыльные. Туда давно никто не лазил.

— А орудие?

— Вот. — Михалыч кивнул на пакет рядом с собой. В пакете лежал тот самый кусок арматуры, который Воронцов уже видел при первом взгляде. — Сорок два сантиметра, рифлёная, диаметр четырнадцать. Кровь и волосы на одном конце. Отпечатков не будет — на такой поверхности они не держатся, а если кто и брался, то, скорее всего, в перчатке. Сейчас не девяностые, все умные стали, телевизора насмотрелись.

— Бумажку у двери видел?

— Видел. Сфоткал, забрал. Вот, посмотри.

Михалыч протянул прозрачный пакетик. Внутри — клочок бумаги, сложенный вдвое, мятый. Воронцов поднёс его поближе к переноске, развернул через пакет осторожно. Шариковая ручка, синяя паста. Цифры: «350». И буква. «Ц.»

— Триста пятьдесят, — сказал Воронцов задумчиво. — И «Ц.»

— Тысяч, наверное. Не рублей же.

— Не рублей. Ц — это, скорее всего, имя или кличка. Или фамилия. Будем разбираться.

Он вернул пакетик. Постоял ещё немного. Потом сказал:

— Михалыч, ты как закончишь, особенно осмотри ему карманы. И руки. Если он защищался, под ногтями может что-то быть. Хотя по картинке не похоже, что защищался.

— Не похоже, — подтвердил эксперт. — Одного удара хватило. Стояли рядом, спокойно. Может, разговаривали. Потом удар сбоку, со спины почти. Толик упал, не ожидал.

Воронцов отметил про себя это «Толик». Михалыч его уже тоже звал по имени, как будто покойного знал. Так у них всегда было — мёртвые становятся знакомыми быстрее, чем живые.

Он вышел из бокса. На улице после спёртого гаражного воздуха показалось почти свежо. Игнатьев топтался у двери, тушил сигарету о подошву.

— Ну что, Сан Сергеич?

— Жил у меня в подъезде, — сказал Воронцов и закурил наконец. — Кравцов Анатолий. По отчеству, кажется, Викторович. В сорок третьей квартире. Один жил, без жены. Точнее, жена была, но они то ли разошлись, то ли она в Подмосковье уехала, я уж не вникал.

Игнатьев присвистнул.

— Это что же, ты теперь это дело вести не сможешь?

— Это я с начальством решу. Сейчас давай работаем. Председатель когда подъедет?

— Сказал, через пятнадцать минут.

— Хорошо. Ты пока пройдись по соседним боксам. Где есть машины, где свет в эти выходные горел — поспрашивай. У кого можно — телефоны запиши. Особенно меня интересует, не видел ли кто вчера вечером или ночью посторонних. Машин, которые тут обычно не стоят. И вообще движения.

— Понял.

— И ещё. — Воронцов посмотрел в сторону патрульной машины, где сидел старик-дворник. — Я пойду с дедом поговорю. А ты, когда председатель подъедет, бери его в оборот. Узнай, кто формально владелец этого бокса, давно ли он тут не появляется, не сдавал ли кому-нибудь. И есть ли у них вообще какой-то учёт, кто сюда ходит. Камеры — само собой, посмотри, есть ли где. Хотя я уверен, что нет.

— А если есть?

— Если есть, проверь, работают ли. И если работают — возьми записи за последние сутки. Только сначала позвони мне, не качай сам, я подъеду.

— Понял.

Игнатьев пошёл к соседним боксам, на ходу доставая блокнот. Воронцов проводил его взглядом, докурил, бросил окурок в лужу. Окурок зашипел, задымил, погас. Воронцов подумал, что, наверное, надо бы бросать курить. Он думал об этом каждое утро лет десять подряд.

Дворника звали Семён Аркадьевич Колесников. Он сидел на заднем сиденье патрульной машины, обхватив обеими руками пластиковый стаканчик с чаем, и руки у него действительно дрожали. Не от холода — в машине было тепло, печка работала. От пережитого. Воронцов сел рядом, прикрыл дверь, дал старику минуту привыкнуть к новому соседу. Не лез. Это он умел — ждать.

Семён Аркадьевич был сухонький, маленький, в стёганой куртке с прожжённым на рукаве пятном, в шапке-ушанке с одним опущенным ухом и одним поднятым, что придавало ему вид немного нелепый, но добродушный. Лицо у него было обветренное, изрезанное морщинами так густо, что глаза терялись где-то в их сетке, а нос с прожилками намекал, что Семён Аркадьевич не чурается принять чарку, особенно по вечерам и особенно в одиночестве.

— Ну как вы, Семён Аркадьевич? — спросил Воронцов мягко. — Отошли немного?

— Отхожу, — сказал дед. Голос у него был хриплый, негромкий. — Сами понимаете... Я ж за тридцать лет здесь всякого видел. И воры лазили, и горели, и драки были. А такого — нет. Такого не было.

— Расскажите, как нашли.

Старик отхлебнул чая. Помолчал.

— Я тут с шести утра. Прихожу, обхожу. Снег, где надо посыпаю, мусор подбираю, если кто бросил. Председатель мне за это платит — копейки, но мне и пенсии бы хватало, я больше для движения. Дома сидеть — помрёшь. — Он опять отхлебнул. — Иду по своему маршруту, значит. Дохожу до сто сорок седьмого — гляжу, дверь не закрыта. На щель, но не закрыта. И свет внутри, желтоватый такой. Я сразу подумал — опять кто-то залез. У нас же это бывает. Бомжи лазят, греются. Один раз костёр развели прямо в боксе, чуть не сгорели сами и дом не подожгли. Ну я подошёл, говорю: «Эй, кто там?» Никто не отвечает. Я дверь толкнул. И увидел.

— Внутрь заходили?

— Шагнул один шаг. Может, два. Увидел — и назад. И за телефон, в милицию... тьфу, в полицию звонить. Я ж не дурак, понимаю — тут трогать ничего нельзя.

— Правильно сделали. — Воронцов помолчал. — Семён Аркадьевич, а вчера вечером, ночью — вы здесь были?

— Нет, я ж только с утра прихожу. Я в Перово живу, у меня тут не работа постоянная, я приходящий. С шести до десяти примерно. А потом домой.

— А вчера, в воскресенье, до скольки были?

— Вчера до полудня. Воскресенье — короткий день у меня.

— Видели кого вчера? Из тех, кто тут не часто бывает?

Старик подумал. Поморщился, как будто что-то его кольнуло.

— Видел машину. Чёрная такая, большая. Джип, что ли. Стояла вон там, у поворота к десятому ряду. Я ещё подумал — чего это, новая. У нас тут таких не ездит, у нас тут «жигули» в основном да «москвичи» древние.

— Во сколько это было?

— Часов в одиннадцать утра, около того. Я ещё там был.

— Запомнили что-нибудь? Номер, может?

— Какой там номер, я и марку толком не знаю. Чёрный, большой, четыре двери. Стёкла тёмные.

— Людей видели?

Семён Аркадьевич снова отпил, посмотрел в окно. На лбу у него выступила едва заметная испарина, и Воронцов это отметил. Не торопил.

— Видел, — сказал старик наконец. — Двое из неё вышли. Один сел обратно, остался. А другой пошёл по рядам. Куда — не знаю, я не подсматривал.

— Как выглядел тот, который пошёл?

— А вот этого не скажу. — Дед посмотрел на Воронцова, и Воронцов понял: скажет, но не сейчас. — Далеко было, не разглядел.

Воронцов кивнул, не настаивая. Достал визитку, написал на обороте свой мобильный, протянул деду.

— Семён Аркадьевич. Вы сейчас отдохните. Если вспомните что — звоните. В любое время. И вот ещё что. Я с вами ещё подойду, может, сегодня к вечеру, может, завтра. Хорошо?

— Хорошо, — кивнул старик и спрятал визитку во внутренний карман куртки.

Воронцов вылез из машины. В лицо ему ударил мокрый ветер с насыпи, на которой уже грохотала, проползая, утренняя электричка. Воронцов глубоко вдохнул этот ветер, постоял, посмотрел в сторону бокса сто сорок семь.

Толик Кравцов. Сосед. Бумажка с цифрой триста пятьдесят и буквой «Ц». Чёрный джип с тёмными стёклами, который дед видел, но «не разглядел». Понедельник, восемь утра, конец отпуска.

— С возвращением, Сан Сергеич, — сказал он себе вслух во второй раз за это утро.

И пошёл звонить начальству.

Глава 2. Сосед по лестнице

Начальник отдела подполковник Гордеев выслушал доклад по телефону молча, только в трубке слышно было, как он сопит и постукивает ручкой по столу — была у него такая привычка, когда он думал. Воронцов стоял у своей «десятки», прижав плечом телефон к уху и прикуривая третью сигарету, и ждал.

— Значит, сосед, — сказал наконец Гордеев. — Дверь в дверь.

— Дверь в дверь, Олег Петрович.

— И ты, конечно, хочешь дело себе оставить.

— Хочу.

Гордеев помолчал. По уставу, по совести, и по здравому смыслу опера, у которого с потерпевшим личные отношения, от дела надо отстранять. Воронцов это знал не хуже начальника. И Гордеев это знал. И знал, что Воронцов знает. Они оба понимали, как это работает в реальности, а не в учебнике.

— Близко общались? — спросил Гордеев.

— Да какой там. Здоровались. Сигаретой иногда делились. Раз он мне Лёху пьяного помог до квартиры дотащить, лет несколько назад. Я даже не знал толком, чем человек живёт. Сосед как сосед.

— То есть личной заинтересованности нет.

— Личной нет, Олег Петрович. Просто знаю район, знаю дом, знаю людей в подъезде. Мне раскрутить проще, чем чужому. Чужой неделю будет вникать, кто там кому кем приходится, а я за день.

Это был аргумент, и Гордеев его принял. Не потому, что он был железный, а потому, что отдел был завален по уши, людей не хватало, и отдавать дело на сторону или вешать на кого-то ещё означало плодить лишнюю писанину и терять время. А время по убийству — первые трое суток — самое дорогое.

— Ладно, — сказал Гордеев. — Веди. Но если выяснится, что ты с ним водку пил каждую субботу и должен ему был денег — пеняй на себя. И официально я тебе ничего не разрешал, понял? Если что — сам полез.

— Понял, — сказал Воронцов без обиды. Это была обычная формула. Начальство всегда прикрывало себе спину, и это было правильно, потому что, если не прикроет начальство — кто прикроет его самого, опера?

— Что по версиям?

— Рано говорить. Ударили арматурой, ночью, в чужом боксе. При нём бумажка с суммой и буквой. Похоже на долг. Дед-дворник видел чёрный джип накануне днём. Будем копать.

— Копай. Вечером жду первичку. И, Саня...

— Да?

— С возвращением из отпуска.

Воронцов хмыкнул и отключился. С возвращением, да. Третий раз за утро эту фразу слышит, и каждый раз в ней всё меньше радости.

Он докурил, бросил окурок и пошёл обратно к боксу. Михалыч уже закончил, тело упаковывали в чёрный мешок двое санитаров из перевозки — молчаливые, привычные, как грузчики. Воронцов проводил взглядом носилки. Толик Кравцов отправлялся в свой последний рейс — в морг, на стол к патологоанатому, где с него снимут последние тайны, какие ещё остались.

— Саня, — окликнул Михалыч, стягивая перчатки. — В карманах у него почти пусто. Ключи от квартиры, мелочь рублей сорок, зажигалка, полпачки сигарет. Телефона нет.

— Нет телефона?

— Нет. Я специально искал. И в боксе нет, и под телом нет, и в яме нет. Забрали.

Воронцов кивнул. Это была первая по-настоящему интересная деталь. Бумажку с долгом убийца оставил — может, обронил, может, не заметил в темноте. А телефон забрал. Значит, в телефоне было что-то, что убийцу связывало с убитым. Звонки. Переписка. Что-то.

— Телефон — это уже разговор, — сказал Воронцов. — Спасибо, Михалыч. Когда вскрытие?

— Думаю, завтра к обеду что-то скажу предварительно. Сегодня и так очередь.

Подошёл Игнатьев — раскрасневшийся, с блокнотом, в котором уже было исписано несколько страниц.

— Сан Сергеич. Председатель приехал. И я по боксам прошёлся.

— Давай по порядку. Боксы.

— Из тридцати боксов в этом ряду рабочих машин — три. В одном вчера был хозяин, до вечера, уехал часов в семь. Никого подозрительного не видел, но он, честно говоря, всё больше под капотом сидел. Во втором — мужик хранит мотоцикл, зимой не ездит, не появлялся. Третий — какой-то Валера, я телефон записал, его сегодня не было, по соседям — бывает наездами. Камер нет нигде. На въезде была одна, на столбе, но муляж — провода обрезаны года три как.