Ментовские будни. Пыль на погонах

Глава 7. Двойное дно

Человечка, который Воронцову должен, звали Лёня. Полное имя — Леонид Маркович Зильберман, шестьдесят два года, профессия — нотариус. Точнее, бывший нотариус: лицензию у него отозвали лет шесть назад за одну некрасивую историю с поддельной доверенностью на квартиру, и тогда Воронцов, по своим причинам и не из доброты, а потому, что Лёня в обмен сдал ему трёх человек по другому делу, сделал так, чтобы уголовка против самого Лёни тихо ушла в землю. С тех пор Лёня работал в маленьком юридическом бюро на Семёновской — оформлял договоры купли-продажи, наследства, дарения, всякую гражданско-правовую мелочь, — и был обязан Воронцову. Не настолько, чтобы лечь костьми, но достаточно, чтобы при звонке снимать трубку с первого гудка.

Лёня снял со второго. Видно, заработался.

— Сан Сергеич, рад слышать. Чем обязан?

— Лёня, мне надо в течение часа знать всё, что можно, про квартиру в одной хрущёвке. Двушка, пятый этаж. Собственники, доли, история переходов за последние десять лет, обременения, доверенности — всё. Я тебе сейчас адрес и фамилию скину эсэмэской. Сможешь?

— Сан Сергеич, вы же знаете, я в чужие базы не лазаю.

— Лёня. Я тебе про чужие базы и не говорю. Я говорю — поспрашивай по своим. Через коллег. Через бывших ваших. Я знаю, что у вас цех тесный, кто-то кому-то всегда что-то должен. Час. Шестьдесят минут. И мы с тобой квиты по той истории шестилетней давности.

В трубке помолчали. Лёня обдумывал. Воронцов знал, что обдумывает — стоит ли цена. По прикидке Лёни, шесть лет назад его старая благодарность давно стоила меньше, чем риск нового знакомства с органами. Но конкретное предложение «квиты» — это уже разговор.

— Час — это вы загнули, — сказал Лёня наконец. — Реально — два. И ещё одно условие.

— Слушаю.

— Если по этой квартире когда-нибудь будет проверка — меня в ней не было. Я не знаю, что вы её мне присылали. Я с вами не разговаривал. У вас память отшибло.

— Принято.

— Тогда скидывайте.

Воронцов скинул адрес и сел в машину. Двух часов у него не было — встреча со Светланой Кравцовой была назначена на семь, а сейчас уже подбиралось к четырём. Но Лёня обещал двух часов «реально», а это значило — час сорок. Воронцов знал Лёню.

Поехал к себе домой. По дороге заскочил в магазин, купил полбутылки водки для деда, две пачки сигарет, банку шпрот и батон — собственный холодильник у него сейчас был пуст, как кошелёк инвалида. Дома кинул куртку на спинку стула, поставил чайник, сел у окна. Подумал.

Картинка по делу за сутки разрослась так, что уже не помещалась в голову одним куском. Воронцов достал лист бумаги и стал, как делал всегда в таких случаях, рисовать схему. В центре — Толик, обведённый в кружок. От него стрелки. Циркуль — долг, триста пятьдесят. Сестра Светлана — бокс, риелторская фирма Мельникова. Мельников — джип с тремя семёрками, скупка квартир, связи в управе. От Циркуля стрелка к Мельникову — «работает на». От Светланы к Мельникову — «работает в».

И между Циркулем и Светланой Воронцов нарисовал пунктир. С вопросительным знаком. Прямой связи он пока не знал — но чувствовал, что она есть.

И отдельно, в углу листа, нарисовал маленький квадратик и подписал: «квартира». От квадратика — стрелки. Кому достанется. Кто наследник.

Вот в этом квадратике и сидело всё.

Воронцов закурил, прихлёбывая чай. По всей логике мента, который восемнадцать лет смотрит на чужие беды, схема выходила следующая. Толик имел долю в квартире — не один, не один. Сестра имела другую долю. Может, ещё кто-то — мать, например, если жива, или ещё какой-нибудь родственник. Толик жил в этой квартире, владел, ходил. Но юридически — был не единственный хозяин. Чтобы продать квартиру под расселение, нужно было согласие всех. Толик упирался. Может, не давал согласия. Может, торговался. Может, шантажировал сестру: мол, не отдам долю, пока не получу столько-то.

Тогда сестре было выгодно одно: чтобы Толика не стало. Тогда его доля — по закону о наследовании — переходила, скорее всего, к ней же, если других наследников нет или они откажутся. И квартира уходила одной плитой, без споров и торгов.

Логично. По-человечески — мерзко, но логично.

Но почему именно сейчас? Почему именно через долг у Циркуля? Зачем такая сложная схема, если можно было просто отравить братца водкой или столкнуть с пятого этажа по пьяни? Воронцов думал и не находил ответа. И от этого ему делалось не легче, а хуже. Когда не находишь ответа — значит, какая-то деталь скрыта. И именно эта деталь обычно потом оказывается главной.

Телефон зазвонил без четверти шесть. Лёня.

— Сан Сергеич. Слушайте внимательно, я повторять не буду.

— Слушаю.

— Квартира, двухкомнатная, общая площадь сорок четыре и семь. Собственники — три человека по равным долям, по одной трети. Первое — Кравцов Анатолий Викторович, ваш покойник. Второе — Кравцова Светлана Викторовна, сестра. Третье — Кравцова Нина Алексеевна, тысяча девятьсот сорок девятого года рождения. Это мать. Внимание: мать жива. Прописана по этому же адресу, но фактически проживает в Балашихе, у дочери Светланы. Возраст семьдесят пять, по моим данным — в очень плохом состоянии, инсульт два года назад, лежачая. Дееспособность формально сохранена, но это вопрос.

— Так. — Воронцов взялся за ручку. — Дальше.

— Дальше интереснее. Месяц назад на квартиру наложено обременение. Залог. В обеспечение договора займа между Анатолием Кравцовым и физическим лицом — Цыбуленко Геннадием Игоревичем.

— То есть Толик заложил квартиру Циркулю?

— Не квартиру. Свою долю. Одну треть. На сумму триста пятьдесят тысяч рублей. Договор займа оформлен у нотариуса, всё чисто, по форме. Срок — двадцатое марта. Это позавчера. Дальше — по договору, если деньги не возвращены, доля переходит к займодавцу по отступному. То есть к Цыбуленко.

Воронцов медленно положил ручку. Закурил.

— Лёня. То есть на сегодняшний день треть квартиры покойного юридически принадлежит Циркулю?

— Будет принадлежать, как только Цыбуленко оформит. Сейчас идёт льготный срок, но раз срок пропущен, и должник умер — ему ничто не мешает в течение тридцати дней оформить переход. И он оформит, можете не сомневаться. С нотариусом у него, видимо, всё схвачено — тот, кто оформлял заём, оформит и переход.

— А кто оформлял заём?

— Нотариус с Авиамоторной. Я фамилию не назову, нельзя. Но скажу так: контора эта плотно работает с фирмами Мельникова. Все сделки по району идут через неё. Поняли?

— Понял. Дальше.

— А вот теперь, Сан Сергеич, самое интересное. Я полез глубже, по запросу через своего человека, и нашёл ещё одну бумажку. По которой и звоню. — Лёня сделал маленькую паузу, и в этой паузе Воронцов услышал нотариальную торжественность, которой Лёня, видимо, и в обычной жизни не утратил. — Десять дней назад в той же конторе зарегистрировано завещание. Завещатель — Кравцов Анатолий Викторович. Завещает он свою долю в квартире — внимание — не сестре. И не матери. А Цыбуленко Геннадию Игоревичу. С формулировкой: «в благодарность за оказанную помощь».

Воронцов несколько секунд молчал, переваривая.

— То есть Толик завещал свою треть Циркулю?

— По бумаге — да. Десять дней назад. Удостоверено надлежащим образом, нотариусом, в присутствии двух свидетелей. Завещание лежит у нотариуса в сейфе, копия — в реестре.

— Лёня. Это завещание — настоящее?

— Сан Сергеич, я в подлинности подписей участвовать не буду. Я вам сообщаю факт регистрации документа. А подлинная там подпись Кравцова или нет — это уже к экспертам. От себя скажу одно: Толик, по моим скромным наблюдениям за этой системой, такие завещания не пишет добровольно. Их выбивают. Или подделывают.

— Но, если бы Толик умер своей смертью или несчастный случай — Циркуль бы получил долю и по залогу, и по завещанию. Двойная страховка.

— Именно. И ещё одна деталь, Сан Сергеич. Я посмотрел движения по этой квартире глубже, лет на пять назад. Доли по одной трети устоялись с момента смерти отца, Виктора Кравцова — восемь лет назад, наследство разделили поровну между матерью, сыном и дочерью. И с тех пор Светлана Кравцова дважды пыталась через мать переоформить материнскую долю на себя — по договору дарения. Один раз пять лет назад, второй — два года назад, как раз перед инсультом матери. Оба раза сделки до конца не дошли — кто-то их останавливал. Думаю, угадайте кто.

— Толик.

— Скорее всего. Без его согласия квартиру было не продать целиком. И, видимо, между братом и сестрой шла тихая, долгая, безобразная семейная война за эти квадратные метры. И, видимо, кто-то решил эту войну закончить.

Воронцов медленно закрыл глаза. Картинка наконец сложилась — вся, целиком, с двойным дном.

— Лёня, — сказал он. — С тебя долг. С меня — спасибо.

— Квиты, Сан Сергеич?

— Квиты.

— Тогда удачи. И знаете что? Я вам этого не говорил, но скажу. Будьте осторожны. Эта контора на Авиамоторной — не та, в которую заходят с прокурорским запросом и спокойно выходят. Они в случае чего тут же звонят туда, куда надо, и через два часа у вас будут проблемы. Если вы хотите чего-то добиться по этому завещанию — действуйте через стороннего нотариуса. Я могу подсказать, к кому идти. Но не сейчас. Завтра.

— Хорошо. Спасибо, Лёня.

— Берегите себя, Сан Сергеич.

Воронцов положил телефон. Сидел минуту, не двигаясь. Потом встал, прошёлся по кухне. Закурил ещё одну.

Двойное дно. Долг — это была верхушка, легенда, прикрытие. Триста пятьдесят тысяч Циркулю — это не деньги. Это инструмент. Толика подвели под этот заём специально, чтобы получить юридический рычаг на его долю. А когда стало ясно, что одного залога мало — потому что Толик ещё мог расплатиться, мог занять у кого-то ещё, мог скандалить, упираться, — придумали вторую страховку: завещание. И когда обе страховки уже были в кармане, оставалось только одно — устранить самого Толика.

И тогда — внимание — выгодополучателей становилось двое. Циркуль получал по бумагам треть квартиры. Светлана — спокойную возможность дожать мать на дарственную и оставшуюся треть и потом продать всю квартиру скопом через фирму Мельникова. По цене, конечно, ниже рыночной, но с маржой, которую все три участника поделят между собой.

Толик во всём этом был не персонажем. Толик был препятствием. И препятствие устранили.

Кто конкретно махал арматурой — это уже был технический вопрос. Циркуль сам не пошёл бы — он не дурак, у него алиби со скорой, с давлением, с женой. Послал бы кого-то. Может, того, кто потом сиганул из Толиковой квартиры через окно. Того, кто курил «Приму» на подоконнике и искал, видимо, ту самую тетрадку с долгами — чтобы убрать любые следы, которые могли бы связать Толика с Циркулем.

Тетрадку он не нашёл. Воронцов нашёл первым.

Это была единственная пока удача в этом деле.

Воронцов посмотрел на часы. Половина седьмого. Через полчаса — встреча в кафе «Лира». И теперь Воронцов шёл туда не с тем, с чем собирался ехать ещё час назад. Не с пустыми руками. С двойным дном на руках.

Он набрал Игнатьева.

— Денис. Где ты?

— В отделе. Жду ДНК — обещают вот-вот. И из Росреестра пришёл ответ, я смотрю.

— Не смотри, я тебе сам сейчас расскажу. Слушай.

И коротко, по делу, Воронцов пересказал Игнатьеву всё, что узнал от Лёни. Без имён, без источника — просто факты. Игнатьев молчал, дослушал до конца. Потом сказал:

— Сан Сергеич. Это же готовое дело. Это же мотив, средство, выгодополучатели — всё.

— Это материал, Денис. Не дело. Дело надо ещё собирать. И собирать так, чтобы ни один адвокат потом не отвертел. У нас на руках сейчас разговоры. Чужие бумаги, добытые непонятно как. Слова деда, который в любой момент может отказаться. Никакой суд это не съест.

— А что съест?

— Признание. Чьё-то. Или вещественные. Или ещё одно тело — но это нам с тобой не подарок. — Воронцов помолчал. — Так. Слушай план. Я сейчас еду на встречу со Светланой. Один. Ты — за столиком в углу, я тебе уже говорил. Но теперь по-другому: я её буду давить. Не сильно, но точечно. По матери. По завещанию. По доле Циркуля. Я не покажу всех карт, но покажу две-три. И посмотрю на реакцию. Если она хладнокровна — будет легко, не дрогнет. Если у неё нервы — где-то даст трещину. Мне нужна трещина. Маленькая, но настоящая.

— А потом?

— А потом — по обстановке. Если она расколется — повезём ночью в отдел и оформляем. Если нет — отпустим, и завтра начинаем работать по другим каналам. У меня уже есть идея, через кого зайти. Но это завтра.

— Понял. Я выехал.

Воронцов положил телефон. Постоял у окна. На улице давно стемнело, и мокрые крыши хрущёвок отражали жёлтый свет фонарей. Где-то там, в Балашихе, лежала на диване у дочери семидесятипятилетняя Нина Алексеевна Кравцова, у которой за последние два года умер муж, а теперь и сын. И, видимо, никто ей пока не сказал, что сын умер. И, может быть, не скажут вообще — потому что зачем ей лишнее волнение, инсульт второй раз. Так и подпишет дарственную, ничего не зная.

Воронцов вдруг очень устало подумал: вот это, наверное, и есть самое поганое во всём этом деле. Не арматура в висок. Не бумажка в гараже. А то, что родную мать обманывают на смерти родного сына. Что её, лежачую, превращают в инструмент — последний инструмент в этой долгой, тихой, безобразной квартирной войне.

Он надел куртку, проверил, на месте ли пистолет, и вышел из квартиры. На лестничной клетке постоял секунду перед опечатанной дверью Толика. Сорок третья квартира. Одна треть — теперь у Циркуля. Одна треть — у матери, которой ничего не скажут. Одна треть — у сестры, которая в семь вечера придёт пить с ним кофе и врать ему в глаза.

— Ну что, Анатолий Викторович, — сказал Воронцов тихо в железную дверь. — Поедем к твоей сестричке. Покажем ей фотокарточки.

Спустился по лестнице. Сел в машину. Завёл двигатель.

До «Лиры» было пять минут езды. И тридцать минут до того, как Воронцов посмотрит в глаза человеку, который, скорее всего, заказал собственного брата за треть двухкомнатной хрущёвки на пятом этаже без лифта.

В обычный мартовский вечер. В обычной Москве. По обычной, ничем не примечательной, до тошноты знакомой схеме.

Глава 8. Семейные тайны

Кафе «Лира» было из тех заведений, что доживают свой век на первых этажах хрущёвок вместе с самими хрущёвками: дешёвый ремонт десятилетней давности, пластиковые стулья под дерево, меню в ламинированных листах, запах подгоревшего масла из кухни и вечно работающий телевизор под потолком, по которому крутили какой-то сериал без звука. В семь вечера во вторник народу было мало — пара студентов над одной пиццей, мужик с пивом в углу да официантка, скучающая у барной стойки.

Воронцов пришёл за десять минут до срока. Сел так, чтобы видеть дверь, и чтобы за спиной была стена — старая привычка, въевшаяся намертво. Игнатьев пришёл следом, через пару минут, не глядя на Воронцова, сел через два столика, заказал чай и уткнулся в телефон, как обычный посетитель. Воронцов взял кофе. Кофе тут был плохой, растворимый, но Воронцову было всё равно. Он закурил — в «Лире» на запрет смотрели сквозь пальцы, лишь бы платили, — и стал ждать.

Светлана Кравцова появилась ровно в семь. Воронцов узнал её сразу — не по приметам даже, а по тому, как она вошла. Уверенно, спокойно, без суеты. Высокая, лет под пятьдесят, в дорогом тёмном пальто, с короткой стрижкой и лицом, на котором косметика лежала ровно, профессионально, как маска. Лицо это было красивое в молодости и сейчас ещё держалось — но держалось холодно, без тепла. Она оглядела зал одним движением глаз — Воронцов отметил, что на Игнатьева взгляд скользнул и не задержался, — нашла Воронцова, подошла, села напротив.

— Александр Сергеевич?

— Он самый. Светлана Викторовна. Соболезную.

— Спасибо. — Она сказала это так, как говорят «спасибо» официанту. Сняла перчатки, положила на стол. Руки у неё были ухоженные, с маникюром, но Воронцов заметил — на правой, у основания большого пальца, тонкий старый шрам. — Я закажу чай. Вы не против?

— Заказывайте.

Она подозвала официантку, заказала зелёный чай без сахара. Воронцов наблюдал за ней и думал: вот человек, который только что потерял родного брата, единственного, насколько он знал. И в этом человеке — ни дрожи в голосе, ни красных глаз, ни той суетливости, какая бывает у людей в горе. Только спокойствие. Хорошо отрепетированное, выдержанное спокойствие.

— Я вас слушаю, — сказала она, когда официантка отошла. — Вы ведь сосед Толи. Я знаю. Он мне про вас рассказывал. Говорил — мент с пятого этажа, мужик нормальный.

— Рассказывал? — Воронцов чуть приподнял бровь. — А я думал, вы с ним не очень-то общались.

Она не моргнула.

— По-разному было. В последний год — мало. Раньше — больше. Брат всё-таки.

— Когда вы его в последний раз видели?

— Недели три назад. Приезжала к нему. Поговорить.

— О чём?

Светлана посмотрела на него прямо. Глаза у неё были серые, как у брата на фотографии у моря, — фамильные глаза. Но если на той фотографии в них было что-то живое, то здесь — только лёд.

— О квартире, — сказала она спокойно. — Чего уж там. Вы наверняка уже знаете, что у нас квартира на троих. Я, он и мама. Я давно предлагала продать — мама лежачая, я за ней ухаживаю в Балашихе, деньги нужны на сиделок, на лекарства. А Толя упирался. Жил в ней, пил в ней, гостей водил — и ни в какую. Вот и приезжала. В очередной раз.

Честно. Слишком честно. Воронцов отметил и это. Человек, которому есть что скрывать, обычно либо уходит от темы, либо врёт. А Светлана сама, первой, выложила мотив — квартиру. Это был ход умного человека. Спрятать главное на самом видном месте. Показать: да, у нас был конфликт из-за квартиры, мне нечего скрывать, потому что любой дурак это и так выяснит.

— И как он, упирался?

— Упирался. — Она пожала плечами. — Орал, что это его дом, что он никуда не съедет. Что я его, мол, на улицу хочу выкинуть. А я ему: Толя, не на улицу, тебе же доля положена, купишь себе однушку где-нибудь, ещё и останется. Но он же не слышал ничего. Пьющий человек — он логику не воспринимает. Только обиду.

— А долг у него был. Знали?

Тут она сделала маленькую паузу. Совсем маленькую — на полсекунды. Но Воронцов её поймал.

— Знала, — сказала Светлана. — Он мне жаловался. Занял где-то, не отдаёт, его трясут. Я ему говорила: продай долю, отдай долг, и голова не болит. А он — нет, нет. Вот и долежался.

— А у кого занял — знаете?

— Нет. Он не говорил. Какие-то бандиты, я так поняла.

Врёт, подумал Воронцов спокойно. Знает, у кого занял. Заём у Циркуля оформлен через нотариуса месяц назад. Через ту самую контору, что работает с фирмой Мельникова. Через фирму, где она, Светлана, старший менеджер. Не знать она не могла. Но врёт легко, гладко, без напряжения. Профессионально.

Воронцов отхлебнул кофе. Решил начать давить — не сильно, точечно, как и планировал.

— Светлана Викторовна. А вы в фирме «Юг-Недвижимость» работаете, верно?

Опять полсекунды паузы. Но теперь она уже знала, что он знает, — и не стала отрицать.

— Работаю. А это к делу относится?

— Не знаю пока. Может, и относится. У вас фирма расселением занимается. Хрущёвками. Вот я и думаю — вы своему брату не предлагали через свою фирму квартиру продать? По-семейному, со скидкой?

— Предлагала, — сказала она ровно. — А что в этом плохого? Это нормальная схема. Фирма выкупает, людей расселяют. Толе было бы только лучше.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.