Приключения Таисии Цветковой. Кот, икра и счёт в швейцарском банке

Глава 1. Наследство от клиента

Утро вторника началось с того, что рыжий кот Персик решительно столкнул со стола мою любимую кружку с недопитым кофе. Фарфор разлетелся вдребезги, бежевая лужа поползла по линолеуму, а наглый зверь невозмутимо уселся на освободившееся место и принялся вылизывать лапу с таким видом, будто совершил подвиг государственной важности.

— Персик! — возмутилась я, хватая тряпку. — Ты соображаешь, что натворил? Это был немецкий фарфор, между прочим! Мне его бабушка завещала!

Кот зевнул, демонстрируя розовую пасть и внушительные клыки, и отвернулся к окну. Дескать, разбирайся со своими проблемами сама, человек, у меня дела поважнее — вон воробей на карнизе чирикает.

Меня зовут Таисия Петровна Цветкова, мне тридцать два года, и я работаю бухгалтером. Профессия, которую большинство людей считают самой скучной на свете. Цифры, балансы, дебет с кредитом, отчёты в налоговую — романтики ноль. Но я свою работу люблю. В мире, где всё постоянно меняется, где люди врут, изменяют и подводят, цифры остаются единственной честной вещью. Они никогда не обманывают. Если дважды два — четыре, то так будет всегда, при любой власти и любой погоде.

Я ползала по полу, собирая осколки, когда в дверь позвонили. Персик мгновенно навострил уши и спрыгнул со стола, проявив несвойственную ему прыть. Этот кот терпеть не мог гостей, но любопытство у него было воистину кошачье — он непременно должен был знать, кто посмел нарушить покой его величества.

— Иду, иду! — крикнула я, вытирая мокрые руки о халат.

На пороге стоял курьер — щуплый парнишка лет двадцати в синей форменной куртке. В руках он держал картонную коробку, перевязанную бечёвкой, и потёртый планшет с документами.

— Цветкова Таисия Петровна? — спросил он, заглядывая в бумаги.

— Это я.

— Распишитесь вот здесь. Вам наследство.

Я растерялась настолько, что чуть не выронила протянутую ручку.

— Какое ещё наследство? Вы ничего не путаете? У меня вся родня жива-здорова, тьфу-тьфу-тьфу.

— Ничего не путаю, — флегматично ответил курьер. — От гражданина Соколова Аркадия Михайловича. Согласно завещанию, заверенному нотариусом. Вот, всё по закону.

Соколов Аркадий Михайлович... Это имя отозвалось во мне тупой болью. Аркадий Михайлович был моим клиентом — точнее, я вела бухгалтерию его маленькой антикварной лавки на Покровке последние три года. Милейший старичок, божий одуванчик с пушистыми седыми бакенбардами и неизменной бабочкой вместо галстука. Он всегда угощал меня крепким чаем из настоящего самовара и рассказывал удивительные истории про каждую вещицу в своём магазинчике. А две недели назад его не стало — сердце. Я ходила на похороны, плакала, как по родному дедушке.

— Распишитесь, — повторил курьер, и я машинально вывела свою закорючку.

Парнишка вручил мне коробку, козырнул и испарился, оставив меня в полной растерянности стоять посреди прихожей. Коробка была неожиданно тяжёлой и пахла пылью, старой бумагой и почему-то воском.

— И что это такое, скажи на милость? — обратилась я к Персику.

Кот не ответил. Он сидел в двух метрах от меня, вздыбив шерсть на загривке, и не отрываясь смотрел на коробку. Хвост его нервно подёргивался, а из горла вырывалось низкое утробное урчание — не довольное мурлыканье, а самый настоящий боевой рык. Я никогда раньше не видела своего флегматичного обжору таким напряжённым.

— Перси, ты чего? Это всего лишь коробка.

Я понесла её на кухню, и кот тут же метнулся следом, держась на безопасном расстоянии, но не сводя с посылки глаз. Поставив коробку на стол, я отыскала ножницы и разрезала бечёвку. Крышка поддалась с тихим скрипом, и в нос мне ударил концентрированный запах прошлого — так пахнут старые библиотеки и бабушкины сундуки.

Внутри обнаружился белый конверт, лежащий поверх какого-то свёртка, обёрнутого в пожелтевшую газету. Я взяла конверт дрожащими пальцами. На нём аккуратным каллиграфическим почерком было выведено: «Таисии Петровне. Лично в руки».

Сердце забилось чаще. Я надорвала край и вытащила сложенный вчетверо лист плотной бумаги. Письмо было написано тем же красивым старомодным почерком, что и надпись на конверте — рукой Аркадия Михайловича.

«Дорогая моя Таисочка!

Если ты читаешь эти строки, значит, меня уже нет на этом свете. Не грусти, голубушка, я прожил долгую и интересную жизнь, повидал многое и ни о чём не жалею. Почти ни о чём.

За три года нашего знакомства я успел узнать тебя как человека редкой честности и порядочности. В наше лживое время это огромная редкость, поверь старику. Ты единственная, кому я могу доверить то, что хранил всю свою жизнь, не решаясь ни рассказать кому-либо, ни избавиться от этого груза.

В этой коробке лежит ключ к тайне, которая мучила меня без малого тридцать лет. Я не сумел распутать этот узел сам — не хватило ни смелости, ни сил, ни времени. Но ты умница, ты разберёшься. У тебя бухгалтерская голова, ты привыкла видеть то, что скрыто за цифрами, и доводить дело до конца.

Прошу тебя только об одном: будь осторожна. Эти люди опасны, и они до сих пор где-то рядом. Они ничего не забыли и ничего не простили. Не доверяй никому, кроме своего кота — животные чувствуют зло лучше нас.

Начни с квитанций. Они расскажут тебе больше, чем любые слова.

Прости, что взваливаю на тебя эту ношу. Но больше мне не на кого положиться.

Твой старый друг, Аркадий Соколов».

Я перечитала письмо трижды, и с каждым разом мурашки всё активнее бегали у меня по спине. Какая тайна? Какие опасные люди? О чём вообще речь? Аркадий Михайлович всегда казался мне самым обыкновенным, мирным человеком — торговал старинными часами, фарфоровыми статуэтками и потускневшим серебром. Что за детективы творились в его жизни?

Персик тем временем осмелел и подобрался к столу. Встав на задние лапы, он заглянул в коробку, понюхал газетный свёрток и вдруг оглушительно зашипел, отпрыгнув назад.

— Да что с тобой сегодня! — я погладила кота, но он вырвался и убежал под диван, сверкая оттуда зелёными глазищами.

Странно. Очень странно. Я никогда не была суеверной — профессия не позволяет верить во всякую чертовщину, цифры суеверий не терпят. Но поведение Персика выбивало почву из-под ног. Кот будто чуял в этой коробке нечто недоброе.

Преодолевая внезапную робость, я развернула газетный свёрток. Это оказался выпуск «Вечерней Москвы» за тысяча девятьсот девяносто третий год — пожелтевший, ломкий, с расплывшимися буквами. Внутри лежала перевязанная суровой ниткой пачка квитанций и каких-то официальных бумаг. Бумага была плотная, серая, с водяными знаками — такую теперь не делают.

Я осторожно развязала нитку и разложила документы на столе. Квитанции об оплате, накладные, какие-то акты приёма-передачи. Все они относились к началу девяностых и были связаны с неким предприятием — «Прядильно-ткацкая фабрика номер семнадцать имени Розы Люксембург». Печати, подписи, размашистые росчерки давно ушедших людей.

Я взяла одну из квитанций и поднесла к глазам. Сумма, указанная в ней, заставила меня присвистнуть. По тем временам это были колоссальные деньги — целое состояние! И таких квитанций в пачке было не меньше двух десятков.

— Ничего себе антиквар, — пробормотала я. — Какие у вас были дела с ткацкой фабрикой, Аркадий Михайлович?

Бухгалтерская привычка взяла своё. Я разложила бумаги в хронологическом порядке и принялась их изучать с тем же тщанием, с каким сводила квартальные отчёты. И постепенно сквозь сухие казённые формулировки начала проступать странная картина. Деньги — огромные деньги — переводились со счёта фабрики на счёт какой-то конторы с невнятным названием «Кооператив „Восход“». А потом исчезали. Растворялись в воздухе. Никаких следов, куда они делись дальше, в бумагах не было.

Я не специалист по уголовным делам, я просто бухгалтер. Но даже мне стало очевидно: это была классическая схема вывода средств. Кто-то методично, год за годом, обескровливал фабрику, перекачивая её деньги неизвестно куда. И фабрика в итоге обанкротилась — об этом свидетельствовал последний документ в пачке, акт о ликвидации предприятия, датированный девяносто шестым годом.

— Так вот о какой тайне ты писал, — прошептала я, чувствуя, как по коже снова бегут мурашки.

В этот момент Персик вылез из-под дивана, подошёл к столу и положил лапу на одну из квитанций — словно ткнул пальцем в важное место. Я взглянула на документ. Это была накладная, в углу которой стояла неразборчивая подпись и оттиск личной печати. Приглядевшись, я с трудом разобрала фамилию: «Директор Гольцов В. С.».

— Гольцов, — повторила я задумчиво. — Что же ты за птица, товарищ Гольцов?

Кот мяукнул и снова потрогал бумагу лапой, будто соглашаясь, что копать нужно именно в эту сторону.

За окном сгущались сумерки. Я просидела над квитанциями целый день, забыв про работу, про обед, про разбитую кружку. Чем дольше я вглядывалась в эти выцветшие цифры, тем сильнее меня затягивало. Аркадий Михайлович был прав — у меня действительно бухгалтерская голова, и эти бумаги манили меня, как незаконченный пасьянс манит игрока. Я не могла остановиться, пока не сложу всю картину целиком.

Но кое-что не давало покоя. Где во всей этой истории сам Аркадий Соколов? Его имени не было ни в одном документе. Он не значился ни директором, ни бухгалтером, ни поставщиком фабрики. Тогда почему эти бумаги хранились у него тридцать лет? И почему он так боялся каких-то людей, что не решился рассказать правду даже на смертном одре, переложив всё на плечи скромного бухгалтера?

Я отложила квитанции и потёрла уставшие глаза. Персик запрыгнул ко мне на колени, свернулся клубком и замурлыкал — на этот раз вполне миролюбиво, словно одобряя моё решение взяться за расследование.

— Ну что, рыжий, — сказала я, почёсывая его за ухом. — Похоже, нас с тобой ждёт приключение. Старик доверил нам тайну, и я не могу его подвести. Будем распутывать.

В ответ кот зевнул и поудобнее устроился у меня на коленях. А я взяла телефон и набрала в поисковике: «Прядильно-ткацкая фабрика номер семнадцать имени Розы Люксембург, Москва». Экран на секунду задумался, а потом выдал единственную ссылку — короткую заметку на краеведческом форуме.

«Заброшенная фабрика на окраине, — гласил текст. — Закрыта в середине девяностых. Здание признано аварийным, доступ закрыт. С местом связано множество городских легенд. Поговаривают, что бывший сторож до сих пор сторожит руины, хотя охранять там давно нечего».

Я почувствовала, как азарт окончательно захватил меня. Фабрика никуда не делась. Она стоит там, на окраине, заброшенная и забытая всеми, храня свои секреты. И где-то среди её развалин, возможно, спрятан ответ на вопрос, который тридцать лет мучил старого антиквара.

— Завтра же поедем туда, — решительно объявила я Персику. — Посмотрим своими глазами.

Кот приоткрыл один глаз, смерил меня скептическим взглядом и снова задремал. Но я готова была поклясться, что в его кошачьей голове уже зрел свой собственный план. Недаром Аркадий Михайлович написал: не доверяй никому, кроме кота. Похоже, в этом деле мой рыжий обжора окажется не просто пассажиром, а полноценным напарником.

За окном окончательно стемнело. Я собрала квитанции, аккуратно сложила их обратно в коробку и спрятала её на верхнюю полку шкафа, подальше от чужих глаз. Письмо Аркадия Михайловича я перечитала ещё раз и убрала в карман халата — поближе к сердцу.

Спать в ту ночь я почти не смогла. Перед глазами стояли пожелтевшие квитанции, неразборчивая подпись директора Гольцова и встревоженные строчки прощального письма. А ещё мне всё чудилось, будто кто-то наблюдает за моим окном с тёмной улицы. Я даже встала и выглянула наружу, но увидела лишь пустой двор, тусклый свет фонаря и кота соседки, перебегающего дорожку.

«Глупости, — сказала я себе. — Нервы разыгрались».

Но Персик в ту ночь так и не сомкнул глаз. Он сидел на подоконнике неподвижно, как изваяние, и сторожил темноту за стеклом. Будто знал что-то, чего не знала я.

И, как выяснилось очень скоро, знал.

Глава 2. Персик охраняет посылку

Утро среды выдалось пасмурным. За окном моросил мелкий противный дождь, какой бывает только поздней осенью, — он не лил, а словно висел в воздухе сырой пеленой, оседая на стёклах и душе. Я проснулась с твёрдым намерением ехать на фабрику, но первое, что увидела, открыв глаза, заставило меня замереть.

Персик сидел на шкафу.

На том самом шкафу, куда я вчера вечером спрятала коробку с наследством Аркадия Михайловича. Кот восседал прямо на коробке, поджав под себя лапы, и смотрел на меня немигающим взглядом. Поза его была преисполнена такой важности и серьёзности, что я невольно вспомнила каменных львов у входа в краеведческий музей.

— Перси, ты как туда забрался? — изумилась я.

Шкаф был высокий, под потолок, гладкий, без всяких выступов. Как этот толстый рыжий бочонок умудрился взлететь на самую верхотуру, оставалось загадкой. Обычно Персик ленился даже на подоконник запрыгнуть — предпочитал, чтобы я его туда подсаживала, словно барыню в карету.

Я встала, потянулась и направилась к шкафу.

— Ну-ка слезай оттуда, разбойник. Мне коробка нужна, мы сегодня едем расследовать.

Я протянула руки, чтобы снять коробку, и тут произошло немыслимое. Мой ласковый, добродушный кот, который за пять лет совместной жизни ни разу не поднял на меня лапу, вдруг ощетинился, прижал уши к голове и зашипел так яростно, что я отдёрнула руки.

— Персик! — оторопела я. — Ты что себе позволяешь?

Кот не отступил. Напротив, он распушил хвост, превратившись в рыжий шар вдвое больше обычного, и угрожающе заурчал, не сводя с меня глаз. Стоило мне снова потянуться к коробке, как он выпустил когти и хлестнул лапой по воздуху — не задевая меня, но предупреждая совершенно недвусмысленно: не тронь.

Я опустила руки и отступила на шаг, совершенно сбитая с толку.

— Так. Объясни мне, пожалуйста, что происходит. Это, между прочим, моя коробка. Мне её завещали. И я хочу её забрать.

Персик в ответ улёгся на коробку всем своим немалым телом, словно наседка на гнезде. Дескать, через мой труп.

Я почесала затылок. Ситуация складывалась абсурдная. Тридцатидвухлетняя женщина с высшим образованием не может забрать собственное имущество, потому что его охраняет восьмикилограммовый рыжий кот. Расскажи кому — засмеют.

— Ладно, — решила я сменить тактику. — Пойду заварю кофе. А ты подумай над своим поведением.

Я отправилась на кухню, размышляя о странностях своего питомца. Может, кот заболел? Бывает же у животных помутнение рассудка. Но нет, выглядел Персик абсолютно здоровым — глаза ясные, нос влажный, шерсть блестит. Он не был болен. Он что-то охранял. Или, может быть, от чего-то меня оберегал?

Я вспомнила строчку из письма Аркадия Михайловича: «Не доверяй никому, кроме своего кота — животные чувствуют зло лучше нас». Старик будто предвидел, что Персик станет частью этой истории. Но почему кот не подпускает к коробке даже меня?

За приготовлением кофе меня настиг телефонный звонок. Номер был незнакомый, городской.

— Алло? — ответила я.

— Таисия Петровна Цветкова? — голос в трубке был мужской, вежливый, с лёгкой хрипотцой. Так говорят люди, которые много курят и привыкли отдавать распоряжения.

— Да, это я. С кем имею честь?

— Меня зовут Виктор Степанович. Я звоню по поводу наследства, которое вы получили вчера от покойного Аркадия Михайловича Соколова.

Я едва не выронила чашку. Сердце ёкнуло и провалилось куда-то в район пяток. Откуда этот человек знает про коробку? Курьер приехал только вчера. Я никому не рассказывала. Даже на работу не звонила.

— Простите, а откуда вам известно о наследстве? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Понимаете, Таисия Петровна, — мягко продолжил незнакомец, — покойный Аркадий Михайлович был моим давним другом и компаньоном. Перед смертью он по ошибке завещал вам некоторые бумаги, которые на самом деле принадлежат мне. Семейные документы, ничего интересного для постороннего человека. Старые квитанции, накладные. Но для меня они имеют большую сентиментальную ценность. Я был бы крайне признателен, если бы вы вернули их законному владельцу. Разумеется, я компенсирую вам все хлопоты. Скажем, сто тысяч рублей. Наличными. Сегодня же.

Сто тысяч за пачку старых квитанций. За макулатуру тридцатилетней давности. Любой здравомыслящий человек на моём месте насторожился бы. А я как раз была человеком очень здравомыслящим — профессия обязывает.

— Виктор Степанович, — осторожно произнесла я, лихорадочно соображая, — а вы, случайно, не тот самый Гольцов? Директор фабрики имени Розы Люксембург?

В трубке повисла тяжёлая, вязкая тишина. Я слышала только дыхание собеседника — оно стало чаще и громче. Я поняла, что попала в самую точку. И тут же пожалела о своих словах. Зря я выдала, что прочитала бумаги. Зря показала, что разбираюсь в деле.

— А вы, оказывается, любопытная особа, — голос Гольцова мгновенно изменился, из бархатного став холодным и колючим, как иней. — Не по годам сообразительная. Это похвально. Но опасно, Таисия Петровна. Очень опасно. Послушайте доброго совета: не суйте свой хорошенький носик туда, куда его совать не следует. Верните бумаги, возьмите деньги и забудьте обо всём. Так будет лучше для вашего же здоровья. И для здоровья вашего кота.

Последняя фраза прозвучала как откровенная угроза. Я почувствовала, как внутри всё похолодело, но вместе со страхом во мне поднялась и злость. Угрожать мне? Угрожать Персику? Да кто он такой, этот Гольцов?

— Знаете, что, Виктор Степанович, — отчеканила я, сама удивляясь твёрдости своего голоса, — никаких бумаг я вам не отдам. И денег ваших мне не надо. А если вы ещё раз позвоните и будете угрожать мне или моему коту, я обращусь в полицию. У меня, между прочим, есть письмо Аркадия Михайловича, где он чёрным по белому пишет про опасных людей. Думаю, следователям будет интересно с ним ознакомиться.

И я бросила трубку. Руки тряслись. Я плеснула в чашку остывший кофе и залпом выпила, не чувствуя вкуса.

Так вот оно что. Гольцов жив. Жив и здоров, и до сих пор боится этих бумаг, готов выложить за них сто тысяч и угрожать незнакомой женщине. Значит, в квитанциях кроется что-то по-настоящему важное. Что-то, что может ему навредить даже спустя тридцать лет.

И тут до меня дошло. Персик! Кот не подпускал меня к коробке не из вредности. Он чувствовал опасность — ту самую, что только что прозвучала в телефонной трубке. Каким-то непостижимым звериным чутьём он понял раньше меня, что эти бумаги притягивают беду, и охранял их — а заодно и меня — от всех, не делая исключения даже для хозяйки.

Я вернулась в комнату. Персик по-прежнему лежал на шкафу, но при моём появлении приподнял голову. Его зелёные глаза смотрели на меня уже не враждебно, а вопросительно. Будто спрашивал: ну что, поняла наконец?

— Поняла, рыжий, — тихо сказала я. — Всё поняла. Звонил плохой человек. Гольцов. Он хочет забрать наши бумаги. Но мы ему не отдадим, правда?

При слове «Гольцов» кот глухо заворчал, и шерсть на его загривке снова встала дыбом. Меня даже мороз по коже продрал. Откуда кот мог знать эту фамилию? Совпадение? Или Персик и впрямь понимал куда больше, чем я могла вообразить?

— Слезай, Перси, — мягко позвала я, протягивая руку. — Теперь я знаю, что бумаги опасны. Я буду осторожна. Обещаю.

На этот раз кот не зашипел. Он внимательно посмотрел на меня, словно взвешивая, можно ли мне доверять, а потом грациозно — откуда только взялась грация в этом толстяке — спрыгнул со шкафа прямо ко мне на руки. Я едва удержалась под его весом. Персик потёрся мордой о мою щёку и замурлыкал, давая понять, что мир восстановлен.

— Ну вот и славно, — я погладила его по спине. — Будем работать вместе.

Я сняла коробку со шкафа и поставила на стол. Открыла, проверила содержимое — всё на месте, квитанции, накладные, газета, акт о ликвидации. Гольцов так быстро вышел на меня. Откуда он узнал? Курьер? Нотариус? Кто-то из тех, кто оформлял наследство, явно был связан с этим человеком. Круг подозреваемых начинал расширяться, и это мне совсем не нравилось.

Раздумывая над этим, я машинально перебирала бумаги — и вдруг заметила то, на что вчера не обратила внимания. Газета, в которую были завёрнуты документы, оказалась сложена не просто так. На одной из внутренних страниц, в углу, чьей-то рукой была сделана пометка карандашом. Бледная, почти стёршаяся, но различимая. Цифры и буквы: «Ф-17, подвал, секция Г, за котлом».

Сердце забилось чаще. Фабрика номер семнадцать. Подвал. Это была подсказка. Аркадий Михайлович — а я не сомневалась, что пометку сделал именно он, — оставил мне след. В подвале фабрики что-то спрятано. Что-то, ради чего Гольцов готов на всё.

— Перси, смотри! — я показала коту газету, и он, к моему удивлению, обнюхал пометку и одобрительно мурлыкнул. — Нам туда. В подвал. За котёл, в секцию «Г».

Теперь я уже не сомневалась: ехать на фабрику нужно немедленно. Гольцов знает обо мне. Он попытается опередить нас, добраться до тайника первым или, чего хуже, уничтожить улики. Медлить нельзя.

Я быстро оделась — джинсы, тёплый свитер, удобные кроссовки, на которые натянула непромокаемые ботинки на случай грязи. В заброшенном здании наверняка сыро и пыльно. Прихватила фонарик, который держала на случай отключения электричества, перчатки и старую сумку. Письмо Аркадия Михайловича переложила в потайной кармашек, а коробку с квитанциями решила взять с собой — оставлять её дома, зная о Гольцове, было слишком рискованно.

Оставался один вопрос — что делать с Персиком. Брать кота в заброшенное здание, кишащее крысами, битым стеклом и опасностями, казалось безумием. Но оставить его дома одного, когда поблизости рыщет человек, угрожавший расправой… На это я тоже не могла пойти.

— Поедешь со мной, — решила я, доставая переноску. — Будешь моим телохранителем. И детектором опасности заодно. У тебя, я смотрю, нюх на негодяев отменный.

Персик, обычно ненавидевший переноску всеми фибрами кошачьей души, на сей раз залез в неё на удивление покладисто. Будто понимал серьёзность момента и не желал тратить время на капризы.

Я уже стояла в прихожей, застёгивая куртку, когда снова зазвонил телефон. Тот же незнакомый номер. Гольцов. Я не стала отвечать. Просто смотрела на мигающий экран, чувствуя, как внутри крепнет упрямая решимость.

— Не дождёшься, — сказала я телефону. — Мы тебя опередим.

Телефон смолк, а через секунду пиликнул — пришло сообщение. Я открыла его и похолодела. Всего три слова: «Я уже знаю, где ты живёшь».

Персик в переноске глухо зарычал, словно прочитал текст вместе со мной. А я вдруг отчётливо поняла: обратной дороги нет. Тайна Аркадия Михайловича втянула меня в водоворот, из которого можно выбраться только одним способом — раскрыв её до конца.

— Поехали, рыжий, — твёрдо сказала я, подхватывая переноску и коробку. — Нас ждёт фабрика имени Розы Люксембург.

Захлопнув за собой дверь, я дважды повернула ключ в замке и ещё раз оглянулась на пустой подъезд. Никого. Но ощущение чужого взгляда между лопаток не покидало меня до самой улицы. И Персик, мой верный рыжий страж, всю дорогу до машины не сводил настороженных глаз с окружающих теней.

Глава 3. Старые квитанции

Мой видавший виды «Форд» цвета «мокрый асфальт» завёлся не с первого раза — мотор покашлял, поворчал, как недовольный старик, которого разбудили среди ночи, но всё же ожил. Я пристроила переноску с Персиком на пассажирское сиденье, пристегнула её ремнём безопасности — кот этого терпеть не мог, но сегодня покорно стерпел — и положила коробку с документами в багажник, накрыв старым пледом.

Дождь усилился. Дворники монотонно скрипели по лобовому стеклу, размазывая водяные капли. Я выехала со двора, поглядывая в зеркало заднего вида — паранойя, поселившаяся во мне после звонка Гольцова, заставляла подозревать каждую машину. Но позади никого подозрительного не было: только потрёпанная «Газель» хлебозавода да молодая мамочка с коляской под зонтом.

— Знаешь, Перси, — сказала я, чтобы заглушить тревогу, — прежде чем ехать на фабрику, нам надо как следует подготовиться. Бросаться в омут с головой — это не для бухгалтеров. Сначала факты, потом действия. Заедем в одно место.

Кот в переноске мяукнул — то ли соглашаясь, то ли требуя выпустить его на свободу. Я истолковала это как одобрение.

Этим «одним местом» была городская публичная библиотека, точнее — её отдел периодики, где хранились подшивки старых газет. У меня была там знакомая, Зинаида Павловна, седовласая дама необъятных размеров и энциклопедических знаний, заведовавшая архивом ещё с советских времён. Когда-то я помогала ей разобраться с налоговой декларацией, и старушка прониклась ко мне глубочайшей симпатией.