ПИИТЫ И ФАВОРИТЫ

х х х

Ой, лю-люшеньки- люли, ишь, какие крендели!

Ведь не зря писал поэт: «Круче бабы зверя нет».

Ну а я сказать готов то же и про нас – «котов».

А коль все мы «хороши», так и выпьем от души!

Обалдёжина

Сколько случается в жизни кошмаров! Вот, для примера, один приведу. Слесарь Михрютка у доктора Шмарро стырил и спьяну сожрал какаду.

Но какаду оказался живучим. И осознав, куда странно попал, тут же устроил мятежную бучу и всю Михрюткину нутрь исклевал.

Воет Михрютка от яростной кары. Да и, к тому же, такой оборот: будет его оперировать Шмарро, Шмарро Михрютку палачески ждёт.

Местью священной охваченный, грозный, полный возмездия, властен и зол, Шмарро бестрепетно и безнаркозно грешное пузо Михрютки вспорол.

И потрясённо из чрева изъятый, непереваренный, в полубреду, осатаневший, орущий, помятый, тут же скандал учинил какаду.

Видно, решив, что сыграли с ним шутку и убедившись, что всё-таки жив, бешено клюнул Шмарро и Михрютку, матом забористым всех обложив…

Ну, а что было впоследствии, дале, сами решайте, коль есть интерес. Мы же ещё не такое знавали, охреневая от всяких чудес.

Б а й к а

1.

На окраине деревни много лет, за годом год, в сгорбленной избёнке древней бабка старая живёт. Одинока, нелюдима, словно давшая обет, и ни близких, ни родимых у неё в помине нет.

Только пёс, такой же старый, оживляет жизнь её. и ведут они на пару тайное своё житьё. Раньше городскою была и, как видно, не простой, а избёнку здесь купила, несомненно, на постой.

Но то ль жизнь переменилась, то ль ослабили года, но сюда переместилась отрешённо, навсегда.

Небольшая пенсиёшка, аки божия роса. Макароны да картошка, да порой костей для пса. Днём все в доме обитают, ну а на ночь каждый раз пса она на цепь сажает, словно бы кого боясь. И несёт он эту службу при цепи и конуре, словно понимая: нужно жить порой и во дворе.

2.

Лето за зимой проходит, как за днём проходит ночь. Годы бродят, половодят, уносясь всё дальше прочь.

А однажды, под Крещенье, разметав вокруг стога, разыгралась в той деревне небывалая пурга. Дикая, шальная, злая, ни проехать, ни пройти, засыпая, заметая, всё сметая на пути.

И в печали, и в испуге, пробирающем до слёз, погибает в этой вьюге во дворе забытый пёс. В конуре, забившись зябко, словно человек, кричит…

И опомнившися, бабка, что дремала на печи, понакинув кацавейку, выбегает на крыльцо.

И тотчас же снеговейка наотмашь её – в лицо! И в метущей завирухе, разъярённой, словно зверь, жутко видится старухе, будто тени рвутся в дверь, подступают, обступают, стонут: - Помнишь? Узнаёшь? Вот и час твой наступает, и от нас ты не уйдёшь…

И, как видно, грех великий душу много лет томил, ибо новый вихрь дикий наземь с ног её свалил, и взметнулся, и умчался, то ли в ад, то ль в небеса (пёс в тот миг с цепи сорвался) прихватив с собой и пса…

3

А назавтра вся деревня, от стара и до мала, всполошилась: - Бабка Ксеня, будто вовсе не была. - Ни следов её, ни духу, ни колёс и ни саней. - И собака со старухой запропала, ей же ей!

Обозрели споро, шибко каждый уголок двора, но лишь цепи два обрывка, да пустая конура. И уж тут та-а-акие бредни понеслись, за валом вал:

-Точно Ксенька была ведьмой, и Господь её прибрал! – Или черти! -Нелюдима, одинока столько лет! – И ни близких, ни родимых, видно, не было и нет!

Языками молотили, мысля изыскать вины. Из райцентра прикатили полномочные чины. Обозрели, опросили всех, кто мог хоть что-то знать, и обратно укатили, дабы розыск учинять.

4.

Только ночью, столь же вьюжной, вдруг, с чего бы, вот дела! - загорелась та избушка, и до брёвнышка, дотла… И опять вовсю гадали: то ли дьявол, то ли Бог, а не то свои же твари поустроили поджог…

5.

А чуть позже по округе проявились чудеса, будто в каждой лютой вьюге зрили женщину и пса. Вихрем бешено гонимых, уносящихся во тьму, неземных, неуловимых, неизвестных никому. В завихреньях снежной пыли промелькнут перед тобой, и лишь вьюга поусилит женский плач и пёсий вой…

И от этого виденья ты, неведомый, скорбя, в онеменье, отрешенье, словно потеряв себя, будешь мучиться, стараясь возвратиться в эту ночь, чтоб отбилась память злая, от которой жизнь невмочь.

6.

Ну а верны ль толки эти, подтвержденья не проси. Много есть чудес на свете. Много баек на Руси.

Мемуар горделиво горестный

Анька, бывшая пассия, став моделью «Мисс Россия», бросив стылый Петербург, укатила в Люксембург, мысля: «Коль почти богиня, может, стану герцогиней, ибо многи герцоги на красивых дев падки».

Ну а я тогда, однако, с горя укатил в Монако, не «звезда», не олигарх, никакой-то там монарх, а обычный туристяга из сословия «бродяга», познающий белый свет на излом и на просвет.

Где в Монаке мне пригреться? Да у Ваньки, друге детства. Как я только прикатил, он меня и приютил. И хоть никакой не местный, но в округе всем известный, как устроенный вполне вышибалой в казине.

И кого из ихних залов за весь срок не вышибал он. Помнят многи игроки тумаки, швырки, пинки.

А вся наша диаспора в целом та ещё «контора», и средь мафий и якудз, как среди шестёрок туз. в неизменном оптимизме в этом катаклизме жизни, где в основе казино, разносексы, и кино.

И меня тотчас же споро приустроила «контора» не в какую-то артель, а швейцаром в гранд-отель. Место – просто наслажденье. А какое обозренье! И от «звёзд» различных, ах, аж мозолисто в глазах.

Но однажды, Ванька, глянь-ка, предо мной предстала Анька, с Люксембургу – на парад, с нею герцогинин брат. Так что и она отныне, хошь не хошь, а герцогиня, а я, Господи, прости, лишь привратник, мать…тю-ти…

Дверь распахиваю: -Здрасьте! А она, в козырной масти, хоть узнала, но молчит, сделав незнакомый вид. А под вечер, мимоходом, со своим идя уродом, незаметно в тишине сунула записку мне.