- -
- 100%
- +
а за стёклами очков глазки светятся.
Иностранец это был с ненашей бабою.
-Разрешите, дескать, к вам присоседиться!
Я, конечно, им: -Пардон, как желаете.
Все известные слова спел, как арию.
-Ежли, значит, стало быть, уважаете.
то присядьте, так сказать, к пролетарию!
Тары- бары, растабары, разговорчики.
Только вижу: им со мною не терпится.
Ах, вы, думаю, бичи нерабочие,
ах, вы, гидры…как её?.. интервенции!
Я им выдал кое-что тихим голосом,
я им наше показал воспитание,
потому как нет у них «моральных кодексов»
и не любят они соцсоревнования.
А они как заорут, мамы-папочки,
на своём на идиотском наречии,
И меня официант хрясть по «лампочке»,
а второй официант вдрызг по печени!..
Ну а я им голосю: - Аль взбесилися?
Отчепися от меня, шайка-братия!
Это ж только за границей насилия,
а у нас, как говорят, демократия!
С той поры я не дружу с ресторанами,
в забегаловках сидеть тоже здорово.
А коль где-то вдруг узрю иностранное,
так немедленно бежу в другую сторону.
В греческом зале
1
В Музее изящных искусств, пред статуей Афродиты стоял, излучающий грусть, мужчинка, изрядно подпитый.
В нежданной приязни к сему, душа его боль источала. И Дева, внимая ему, казалось, его понимала.
-Ты, пав с Олимпийских высот вот в эти музейные сферы, не ведаешь, как меня ждёт такая же точно Венера. Почти что такая, как ты, но только иного созданья, шедевр неземной красоты и, может, всего мирозданья.
Как будто Природа сама вас с обшей модели слепила. Но ты безголоса, нема. А та чересчур… говорлива. И как я вот ей докажу, что вновь не с Маруськой гуляю, а в данном музее сижу, культуру с тобой обретаю.
А ежели принял на грудь с утра с Парамошкой и Евой, так это с устатку, чуть- чуть, и, можно сказать, для сугреву.
2.
Загадочный мрамор молчал в ответ на его излиянья, но вроде внезапно печаль зарделась в очах изваянья. И будто бы даже в груди живое дыханье пробилось. И голос: - Не пей! Не блуди! И будет тебе её милость!
3.
Мужик обезумел: - Балдёж! - античным внушеньям внимая. -Ну, ты, Афродитка, даёшь, хотя ведь как будто немая. Небось, на Олимпах своих не только нектары цедила и с бандой сатиров и нимф с зевесами шашни водила. А тут вдруг пристойною стала!
И прочь потащился из зала.
4.
А чудом ожив, Афродита вдогонку плевалась сердито. И думала: «Ходят тут, ходят, нелепые бредни разводят. Меня, Афродиту – Венеру сравнить с некой глупой «холерой» !..
5.
И снова застыла, взирая, как толпы её озирают, и, слыша, как травят подонки: - Ух, нам бы такую бабёнку! Уж мы бы её бы, уж мы бы…
Но тут полутонная глыба легко и, казалось бы, просто сошла с номерного помоста и прямо с Геракловой силой обоих жлобов придавила.
Чтоб всякие выродки знали, нельзя борзеть в греческом зале!
Психодром
Из психической больницы, улучив момент, как-то ухитрился смыться важный пациент. Изловчился сокол ясный и вильнул хвостом, может самый преопасный в государстве том.
И пошла с того кошмара общая «пурга». Все подлюги санитары бросились в бега.
А врачи, что воем выли, в страхах трепеща, с перепугу удавили главного врача. И твердили, словно мангры, впавши во грехи, что они не психиатры, а сантехники.
Все секретные спецслужбы, вся сыскная рать, госизмену обнаружив, кинулись карать. А затем и клан армейский, изъявивши прыть, этот сброд злодейский змейский принялся давить.
И от общего кошмарства, впавшего в содом, превратилось государство в подлинный дурдом.
Где, негаданным презентом, поразив народ, объявился президентом псих, сбежавший тот.
А в психушке возрождённой, устрашён и тих, выл, им лично утверждённый, новый главный «псих».
М у з а
Поэт Федот безумствовал: - Обуза! Проклятье! Наважденье – моя Муза! Как видно, чёрт мне навязал её, привычное разрушив бытиё. Всё делается по её хотенью, мой каждый стих подвержен расчлененью и наставленьям, дабы я, Федот, достиг в твореньях пушкинских высот, иль хоть бы с Блоком слился, как родня. Вот так, зараза, достаёт меня! Но где там Пушкин, и куда уж Блок. Я сам себе, пускай не Блок, а бог, и чем меня Создатель одарил, тем буду жить, покуда хватит сил. Ну а поскольку больше не могу, терпеть ту Музу, то, ей- ей, сбегу!
И убежал, удрал, ядрёна мать!
И Муза тут же бросилась искать по всем знакомым бабам и дружкам, и по вокзалам, и по чердакам, где, беспардонно, свой разрушив быт, мог сдуру приютиться сей пиит.
И наконец явилась и в Союз – законное прибежище всех Муз, с претензией, что жалкий их собрат, подлец, а в совместительстве и гад, позорно смылся, как блудливый пёс, чем ей урон немыслимый нанёс не только матерьяльный, но и ду- шевный. -И что будет, коль найду!
Притихли все. Застыла тишина, пока ярилась, гневна и грозна Федота Муза Саввишнаа - жена.
О, сколько их таких же, как она!
Приобщённый
В приморском парке на опушке надысь я встретил одного поэта, что отнюдь не Пушкин. И всё, и боле ничего.
Но так державно величаво он в тот момент пред мной предстал, как будто, утомлённый славой, сошёл, покинув пьедестал.
И я, как будто в изумленье, что лицезреть имею честь, «Я помню чудное мгновенье!»- изволил в честь его прочесть.
За что явленная персона, ко мне приятностью дыша, заулыбалась благосклонно и удалилась не спеша.
А я же сам себе дивился, какой ведь хват, какой мастак, что враз с Искусством породнился, запросто так, запросто так.
И впасть в величие готовый, с душой размякшей, как желе, я шёл. И мысленно лавровый венок цвёл на моём челе.
Ученье - тьма
Пристал сосед к Антохе:- Подскажи, что эта за прокуда – падежи?
-А ты их разве в школе не учил?
-Кажись, учил, да сразу извлечил, чтоб глупостью башку не забивать. А тут кураж возвысился опять – на Нюрку, что из ЖЭКа номер шесть культурное влиянье произвесть.
-Ну слушай… И Антоха полиглот безмерную учёность выдаёт.
-Три падежа весомы и значительны в объёме – Именительный, Родительный, Предложный. И крепёж их заключён в КТО -ЧТО, КОГО-ЧЕГО, О КОМ- О ЧЁМ,
К триумвирату славному тому добавим, КОГО-ЧТО, КОМУ-ЧЕМУ – Винительный и Дательный. Затем Творительный с вопросами КЕМ -ЧЕМ. Но, чтоб ты это, в сущности, понял, представь себе какой-нибудь скандал.
-Какой? Где дружка дружке морду бьёт?
-А что? Такой вполне и подойдёт. Вот КТОто ЧТОто не вернул КОМУ. КОМУто, ну тебе, или ему, И КТО второй, такой же обормот, того КОГО за ЧТОто ЧЕМто бьёт.
А третий КТО, свидетель, шепотком: -А ЧТО тут? И вааще о ЧЁМ, о КОМ? КТО и КОГО? За ЧТО и за ЧЕГО? – сжигает любопытствие его, как и других, у коих «не зачем», а главное по интересу – ЧЕМ?
И так вот из различных падежей у многих жизнь, где лучше, где хужей. Ну, уяснил?
-Спасибо, не дурак. Но если я по пьяни, или так, по дури, вдруг кому-о приложу, то будет по какому падежу?
«Дездемон»
Когда Нюрка свою ревность изъявляет предо мной, то во мне сплошная нервность возникает, боже мой.
И такая растаможность наступает, хоть ты плачь, что унять её не может даже всесторонний врач.
Как райпсихиатер Гридев, что, познав, сколь я не прост, каждый раз, меня завидев, убегает за сто вёрст.
И его я понимаю и сочувствую вполне, ибо ведь и сам не знаю, что лютуется во мне.
А ведь всё от Нюрки этой, что готова, ей же ей, извести меня со свету из-за внешности моей.
Дескать, все вокруг лахудры, кажна блудная коза, на мои кудрявы кудри пялят подлые глаза.
Да и я, паскудник борзый, млея, изъявляя прыть, с каждой той метаморфозой рад немедля изменить.
И уж как я ни внушаю, что лишь с ней и по любви, всё равно не укрощает Нюрка ревности свои.
Ни таблетки, ни микстурки не дают душе покой, ибо я уже при Нюрке, словно Дездемон какой.
И к тому клонится дело, что, мрачней день ото дня, эта дикая Отелла может придушить меня.
Б а н ь к а
(деревенская идиллия)
Возле баньки на лужайке у реки, в ходе пьянки расшумелись мужики, разоссорились, являя раж и прыть, кому нынче баньку общую топить.
Фрол кивает на Василя. А Василь: - Я ж болезный, бесполезный, и без сил. Вон, пущай наладит дело Крутов Влас, ибо, гидра, отвертелся в прошлый раз!
А у Власа брат Серёга Крутов – крут. Кулачищи у Серёги каждый в пуд. Ежли двинет ненароком по скуле, то считай, что ты уж в матушке-земле.
Отпадает Влас. Отмазался, козёл. Но тотчас же жертвы новые нашёл. Дескать, вон у нас Игнатий и Лексей, пусть потрудятся для благ общины всей!
А Игнатий тоже ушлый мужичок, у него, как у Серёги, кулачок, и, к тому же, он не только тракторист, но спортивный марафонец и самбист.
Тары-бары… Нарастает гневный спор. Уж по матушке ведётся разговор. В общем, так-то вот и этак, вашу мать. И никто ни в чём не хочет уступать.
А поскольку слов культурных не найти, Петька выдохнул: - Ну, Господи, прости! И соседушке Мирону, лют и лих, засандалил со всей дурости под дых.
За Мирона, что свалился тяжело, встали два его дружбана. И – пошло! На полянке возле баньки у реки засвистели, замелькали кулаки.
Кто встояк, а кто уж лёжа: - Я те дам!.. По печёнкам, и по рожам, по зубам!
А когда поутомились морды бить, морды вытерли, и сели снова пить.
Удивлялись, да с чего же мы, браты, вдруг дошли до столь скандальной суеты? Из-за баньки нетоплённой, мать её? Ну, так в речке обойдёмся без неё! Ить те в дышло, мы же общая семья – и сваты, и свояки, и кумовья!
А поелику суббота – банный день, и побитых мужиков сразила лень, вышли бабы их на общие труды, и дровишек натаскали, и воды.
Пар, наладив, завалились на полки. Дескать, хрен вам, а не банька, муженьки! Пораспарившись, румяны и легки, нагишом, как есть, рванули до реки.
А похмельный и чувствительный народ, видя данный вернисаж, раззявил рот, с величайшим вожделеньем свыше мер постигая красоту чужих «венер».
Накупавшись и руками срам прикрыв, бабы вновь рванулись к баньке – на прорыв! - и сияли в мелких капельках воды их литые крупноблочные зады.
Приодевшись, освежённые кваском, кто в обувке, а кто просто босиком. к благоверным своим злыдням подошли, и под ручки в ту же баньку отвели.
Ну а там для всех и веник, и парок… -Так что, лезьте, паразиты, на полок, отмывайтесь, рожи грязные скребя, а не то ведь не допустим до себя!
…Ночь настала. В хатах окна не горят. Лишь везде диваны, коечки скрипят… Воскресенье завтра. Заново гульнём! А пока передохнём и… вновь начнём.
Деревенские страдальные
1.
Тридцатые годы
1.
Полюбила парня просто ни с сего, но об том не знает парень ничего. Знай, себе гуляет - кудри, грудь дугой. Девок завлекает - кажный раз с другой.
А ко мне аж сотни липнут, как к меду, но всех отворотил энтот какаду. Прикипел к сердечку, аки банный лист, мало шо насмешник, так и гармонист.
2.
Понакрывши плечи мамкиным платком, выхожу на встречу с ушлым ухарьком. Баю про покосы, говорю про льны, а ему, барбосу, энто хоть бы хны.
И кивнув: - Пардонь вам, с общей гран-мерси, от меня позорно дёрнул на рыси. Ну, а я ослабло слёзы лью ручьём. Вот бы догнала бы, огуляв дубьём.
Тока то желанье в горе затаю. Я ж с образованьем – с семилеткою.
3.
Утешал дед Пронька, колупнув мозоль: - Наплювай, внучонка, ты на енту голь! В ём же, псе дрочёном, смысла никака. Ну а ты ж учёна – академика! Прополи капусту, накорми курей, и бежи на курсы для бухгалтерей!
4.
Но мене без Глебки просто нет житья. Ой, же, дура девка, ой, шалава я? Тока отстрадаю, как нахлынет вновь…
Вот же, бля, какая, энтая любовь!
2.
Наше время
Полюбила Маня Ваню, объявилась в Мане страсть. Только Ваня любит Кланю, тьфу ты, чтоб ему пропасть!
А та Кланя, прямо стерва,ходит, песни голося, всяко портя Мане нервы и губительно форся.
В креп-жоржетовом наряде, будто импортная фря, мордой в пудре и помаде Ваньку глупого дуря.
Ну и Ванька, тоже гордо, ей под пару разряжён, по деревне ходит в шортах, как изысканный пижон.
Он на Севере, на газе, пробыл пару лет подряд, «матерьяльну» создал базу, и сам чёрт ему не брат.
Раньше драные ковбойки, да дырявые порты. А теперь при шляпе, в «тройке», для всемерной красоты.
И когда проходит с Клуней, всей деревне напоказ, то и мужики, и парни дать ему желают в глаз.
Только вскоре, на потеху и с последствием притом, Ванька вновь на газ отъехал, бросив Кланю с животом.
И поняв всемерно, Маня, как лиха слепая страсть, аж плясала в излиянье, что в страстях обереглась.
Кланя выносила двойню, алиментов с Ваньки ждёт. А у Мани жизнь достойна. Маня в городе живёт.
Служит Маня детской няней в знатном доме, не затак. У неё образованье – восемь классов, как- никак.
А поскольку «кот» - хозяин крутит перед ней хвостом, то вполне возможно Мане стать хозяйкой в доме том.
И когда дойдёт до Клани роковая эта весть, та-а-ак утешит сердце Мани её сладостная месть.