- -
- 100%
- +
ах, не пишите на заборе свои бесценные стишки.
Сожгите общие тетради, сломайте вещее перо,
и помните, что в каждом граде
забор – народное добро.
Возмущение Клозетова
Ох, этот зловредный редактор,
законченный хлыщ и нахал!
Натужно и мощно, как трактор,
он рукопись всю пропахал.
Зверея над каждым листочком,
он так раскатал каждый стих,
что вживе остались лишь точки,
да две или три запятых!
Эпическое
Сидел Иван Клозетов в клозете как-то раз,
читал себе газету и вдруг услышал ГЛАС:
«Вставай, творец, скорее, довольно заседать.
Ты должен ЭПОПЕЮ из лирики создать!
-Какую ЭПОПЕЮ? - вскричал в тоске Иван. -
Я этим не владею, мне данный дар не дан!
Однажды к Первомаю я накропал стишок,
так до сих пор страдаю волнением кишок!..
Но ГЛАС неумолимый к отказам не привык.
-Бежи, пиши, родимый! Не то тебе – кирдык!
К столу, себя жалея, побрёл Иван, без сил.
И вскоре ЭПОПЕЮ в хорее сочинил.
В издательстве схватили ту рукопись, в тоске,
и долго ею били страдальца по башке.
С тех пор Иван Клозетов газеты не читал,
и гадский ГЛАС за это ему не докучал.
Забыл пиит печали. Спокойным стал вполне,
лишь иногда ночами орал и выл во сне.
Мерещилось в конфузе, что снова (будь здоров!)
его в сердцах мутузят
аж семь редакторов!
Сомненья Клозетова
Приняв надлежащую дозу, обычно в субботу, в обед,
любил мэтр Борух Спиноза плести паутины бесед.
Родные его почитали. И он к почитанью привык.
Но даже родные не знали про тайный спинозовый бзик.
Однажды, вернувшись с мороза, задался вопросом сей муж , с чего это вдруг он Спиноза, а так же и Борух, к тому ж?
Пожалуй, коварней вопроса не смог бы придумать и Бог.
И бедный великий философ ответить на это не смог.
А вы, что меня, как поэта, гнобили, умны и правы,
найдёте ли сходу ответы, задавшись вопросом: кто вы?
Я долго ответить пытался на данный вопрос бытия.
Извёлся вконец, надорвался,
но так и не понял, кто я?
Осознание Клозетова
Ярко-красный коралл неземной красоты, возвратясь из круиза, вручила мне ты. Тяжеленный, когда-то цветущий при рифе на каком-то атолле, что у Тенерифе.
-Но зачем же мне данная окаменелость? - я спросил.
Ты ответила: - Мне захотелось, чтоб волшебный цветок, взросший на глубине, заставлял бы тебя вспоминать обо мне.
-Заставлял? Вспоминать? О тебе? Вот те на! Но насколько я помню, ты мне вроде жена, и с тобою я счастлив, и этому рад. Так на кой же нам «памятный» сей экспонат?
-А затем, чтоб ещё и напомнить, друг мил, что мне целую вечность цветов не дарил, и…
-Нет, нет, раз ты хочешь…
Вскочив, со всех ног я немедля помчался в цветочный ларёк, где, отдав ползарплаты за веник из роз его тут же тебе, моя радость, принёс.
А затем, пережив непредвиденный шок, сочинил этот славящий женщин стишок, осознав, как права, драгоценная ты, и, как дорого стоят мне ты и цветы.
Предложение Клозетова
Высокое время Прогресса – чудес, и свершений, и споров…
Намедни у Влада невеста удрала на Лысую гору.
Взахлёб коньячка хватанула в раздрае и простоволосье, и тут же со свадьбы рванула на дареном ей пылесосе.
Влад с рёвом погнался, и с матом, с угрозой, и явной обидой, но выхлоп её агрегата согнал его с нужной орбиты.
И пал он, ударяясь пребольно, оря и коря бестолково того, кто сугубо дал волю всем гидрам, что пола другого.
Ведь что они взяли за моду, нажравшись каких-то там снадобь, при общих скопленьях народов уматывать в небо со свадеб.
Там «спутников» тыщи летают, и вдруг они с ними столкнутся, устроив побоищ летальных почище иных революций.
И в этой мирской катастрофе, безмерно грозящей Вселенной, виновной окажется Софья, иль Сьюзен, иль Жанна, иль Лена.
Солохи - то все по старинке, у каждой метла или веник. А этим подайте новинки, что стоят немыслимых денег.
Форсят на своих механизмах, шныряя средь мётел безгласных, и в общей общественной жизни давно верховодят всевластно.
А мир пахнет серой и медью, а в мире всё больше вопросов. И требуют некие ведьмы ракет, чтоб взамен пылесосов.
И я повелел своей Клане, презрев её слёзы и вои: - Забудь о крутом «метлоплане», довольствуйся прежней метлою!
Сентенция Клозетова
Таясь от ближних, Он и Ты сливались в страстном исступленье. Ты – гений чистой красоты. Он – мимолётное виденье.
Как облачко, как нежный пух, он обволакивал, и таял, и испарился, словно дух.
И с животом тебя оставил.
«И где же он? А как же я? Ой, что со мной? Я умираю!»
В смятенье бьётся вся семья, на дщерь несчастную взирая.
-Искать! Найти! Поймать! Женить! – решили истово и грозно.
Но, милые, умерьте прыть! Неужто это вы серьёзно?
Кого поймать? Ведь тот фантом – лишь дуновенье, наважденье. А то, что лялька с животом, так это фактус, к сожаленью.
Свидетель всяческих страстей, я много раз вещал улётно: - Страшитесь, девы, как чертей, любых видений мимолётных, поскольку всякий мимолёт предполагает и… залёт.
А ежли кто-то всё же попал…
Так я же вас предупреждал!
Прозрение Клозетова
Чтобы сочинить стишок,
испытать полезно шок.
Пусть, к примеру, поразит
вас редактор – паразит,
так, чтоб в з д р о г н у л а душа
и вы с ней, едва дыша.
И поверьте, тут как тут! -
рифмы сами к вам приду
Эпитафия редактору
Савоськин был губителем талантов.
Он, как борзая зайцев, нас травил.
Среди своих собратьев – дилетантов
он лютым профессионалом был.
Но побивают даже и атлантов,
едва атлант подставит камню лоб…
Объединившись, гордые таланты
гонителя вогнали в тесный гроб
Теперь лежит он здесь, лишённый жизни.
Но знатоки серьёзно говорят,
что даже из могилы может брызнуть
его посмертно выдержанный яд.
Экспромт Клозетова жене
Ментален и монументален, сижу застывший, как колосс. А рядом, скромен и печален, сидит наш пёс, повесив нос.
Чего мы ждём, о чём мы грезим, что заставляет нас грустить? Да то, что никакой поэзией и прозой не отобразить.
Несокрушимо наше кредо. Мы ждём, когда ты снизойдёшь и. снисходительно к обеду двух «троглодитов» позовёшь.
Прекрасный сон Клозетова
«…Едва я улёгся, право,
как дочь меня стала будить:
-К тебе тут явилась Слава!
Прогнать её или впустить?
Спросонья я не поверил, потом прохрипел с трудом:
-Скорей распахните двери и гостью введите в дом!
И вот она появилась, прекраснейшая из фей,
как высшая Божья милость в квартирке тесной моей.
Жене моей улыбнулась, шепнула дочке: - Мила!..
Хоть здесь ей не приглянулось, виду не подала.
За ней втащили два грума большой лавровый венок.
-Он ваш! - прозвенела Слава. - И все мы у ваших ног!
И тут толпа репортёров из всех известных газет
вломилась в двери и в окна:
-Маэстро поэт, привет!
Они автографы брали, снимали меня с Мари,
и от венка отрывали, кто листик, кто два, кто три…
И Слава сказала: - Ладно! Я засиделась тут.
Прощайте, мой ненаглядный, меня и другие ждут!..
И вновь мы одни остались, безмолвно застыв в углу.
И веник – венок валялся, ощипанный, на полу.
На пять уцелевших листочков смотрел я, от счастья туп.
И гордо промолвил дочке:
-Свари нам лавровый суп!..
Похлебка кипела. Браво! Венок мой варился в ней.
И пахло всемирной славой в хрущёвской келье моей.
Теперь все редакторы сами захочут меня издавать.
Я буду лежать на диване и лишь гонорары считать
Куплю на Рублёвке дочке большой особняк. А жену
отправлю…надолго… в Сочи, и сам от неё отдохну.
Признает меня заграница. Я буду летать из Москвы
во все Монте-Карлы и Ниццы...»
Но тут сон прервался. Увы!
Жена, сжимая полено, едва мне не ткнула им в нос.
-Проспался, мечтатель хренов?
Тогда бери пылесос!..»
Чудесятина
…И как только захотели мы поверить в чудеса, так тотчас же и взлетели, полетели в небеса. Понеслись жених с невестой в мир причудливый, иной, ощущая легковесный трепет крыльев за спиной.
О, как дерзко мы витали, ошалевшие слегка, как игриво разгоняли золотые облака. Как отважно в них купались, словно в росах поутру, и, промокши, выдирались, обсыхая на ветру.
А затем всё выше – к звёздам, в нерушимый их покой, где, казалось, очень просто до любой достать рукой. Но когда почти схватила ты ближайшую из них, с непонятной дикой силой налетел внезапный вихрь.
Замотал, кружа, болтая, окаянный этот гад, чудо крылья обрывая, напослед поддав под зад. И на землю, скорбно воя, больно сверзились мы…н-на!- с потрясённою головою, с поломатою ногою…
Ну, приснится же такое… неземное… с бодуна!
Просветление Клозетова
Когда впадаешь в мизантропию, то начинаешь философию копание в самом себе, хотя ты в нём ни «ме», ни «бе».
И данные поползновения уводят в глубину веков, где углублялось в рассуждения немало всяких умников.
Пытаясь что-то обосновывать, мудрили, кто во что горазд, внести, надеясь, нечто новое, но обжигались каждый раз.
Со всеми кантами, спинозами сейчас почти что наравне, мы с теми ж вечными вопросами всё в том же жизненном дерьме.
При всех успехах и стараниях сумев немалое понять, не объяснили Мироздание, как ни пытались объяснять.
И в бедственном своём ничтожии, всё недоступное вокруг, валим на Провиденье Божие, на дело дум Его и рук.
29.
Звания за знания
В Академии наук
Заседает князь Дундук.
А.С. Пушкин
Освоив классиков – французов (чьи книги «пробежать» он смог),
решил доцент Гипотенузов по ним составить каталог.
Где в двух словах, а где и просто
одной лишь репликой (нахал!),
как некий ширпотреб по ГОСТу, он творчество их «оценял».
«Имеет это, мол, значенье на скудной ниве просвещенья.
Охваченный электорат познаньям кратким будет рад,
ввернув в застолье или в бане, на удивление компании,
что, например, Аполлинер – «поэт из самых высших сфер» !..
Месье Бальзак де Оноре – «алмаз в чистейшем серебре».
Гюго – «ого!» А два Дюма – «навек весь мир свели с ума».
«Альфонс Доде –Доде Альфонс вознёсся в творчестве до звёзд!».
Ну а Золя – «Эмиль Золя- вообще ля-ля-ля и тру-ля-ля!
он, дабы что-то описать, сам мог всё это испытать:
спуститься в шахту, съездить в театр, иль головою под фиакр...».
А дальше Ги де Мопассан – «сладчайший, словно круасан».
И тут же господин Стендаль – «ему бы Нобеля медаль!».
С ним рядом мсье Гюстав Флобер – «что всем писателям пример».
И пара сот иных французов…»
А так, как всех познать не смог, не стал доцент Гипотенузов
включать их в «Краткий каталог».
Но и на этом материале, введя его в научный круг,
Гипотенузов в идеале стал вскоре доктором наук.
От счастья сделавшись бодрее и новой страстью обуян,
вцепился тут же в Теккерея, Уайльда (с Дорианом Греем),
Шекспира, Шоу (не робея), и прочих славных англичан.
И вскоре сядет сей «дундук»
и в Академии наук.
30.
Виват Дали!
Модильяни, Фальк, Шагал, -
что ни выставят – скандал.
А уж Пикассо с Дали
всех вообще с ума свели.
Сколько сплетен наплели о Сальвадоре Дали,
или же, о Дали, чья вся жизнь в скандале.
Дескать, данный Сальвадор – задавака и позёр,
он коллег своих не чтит, даже классиков честит,
и такой он, и сякой, и немазаный - сухой,
гедонист, кривляка, сноб, хорошо его бы - в гроб,
и чтоб Пабло Пикассо затянул на нём лассо!..
Нарастает злобный визг.
А сеньор сюрреалист вновь такое выдаёт,
что врагов бросает в пот.
И уже не визг, а свист:
-Извращенец!.. Онанист!..
-Впрочем, у него жена… -… и она ему верна…
-На картинах, как ни глянь, всюду эта Гала – дрянь!
-Даже в образе Мадонны Гваделупской
он изобразил свою безбожную Галу!!!
-O TEMPORA, O MORES!
- О! О! О!
-Где ж тот Папа – понтифик, Ватикан кому вручён?..
-Почему сей еретик до сих пор не отлучён?
-Ведь позорит гад Дали всех католиков земли!..
Я художников люблю, хоть кого-то не терплю.
Видеть никогда не рад кубы, ромбики, квадрат.
По делам их им и честь…
А Дали и был и есть.
Я в числе его друзей прихожу в его музей,
вознося хвалу Дали -
Небожителю Земли!..
31.
Лишь бы только не ТО…
«Мысль изреченная есть ложь»- изрек поэт в стихотворенье, не ведая, какой галдёж взорвёт общественное мненье и вызовет переполох, сражённый этой дерзкой новью, что даже всякий кабысдох предастся с ней перетолковью.
-Да кто он есть? -Да как он смел? -Как, посягая на устои…
А он сенсаций не хотел, ведь просто вырвалось такое.
Но до сих пор отдельный ум, подчас учёный преучёный, балдеет от бессильных дум над этой фразой изречённой.
Коль «мысль есть ложь», то, что тогда пытались прояснить, однако, такие, впрочем, господа, как Н. Бердяев, С. Булгаков?
Любым «изыском» можно взять взыскующую камарилью: зад обнажённый показать, лишь только, чтоб заговорили.
Вот так же некий Казимир, знать, от бессилья и безделья, поверг в смятенье грешный мир, представив странное изделье.
Не Гё, не Репин, не Рембрандт, завидуя и протестуя, он чёрный выставил квадрат- мазню нелепую, пустую.
И сразу вопли, прыть, и пыл, и новое столпотворенье познать, какой же смысл вложил творец в великое творенье.
И ныне ярый хлоп, и топ при всём, что выйдет на потеху, гарант, что всякое не ТО и есть гарантия успеха. Конечно, сравнивать грешно скандальный морок и шедевры. Но даже птичье гуано кому-то ведь щекочет нервы.
ххх Ф. Тютчев «Silentium!@
* ГЕРОИ НАШЕГО ВРЕМЕНИ *
**************************
(пересмешки )
О талантах
Идут бесконечные споры в течение множества лет о наших позтах – актёрах. Актёр он, иль всё же поэт?
Какие-то ищут рецепты в завалах шальной чепухи, с чего вдруг Высоцкий, Рецептер, Филатов взялись за стихи.
А те, что поэты, бесспорно, и коих поклонники чтят, банально стремятся в актёры, себя режиссёрами мнят.
Но кроме подобных ретивцев (попробуй-ка всех перечти!)имеются и живописцы, и всяческие беллетристы, и прочие, Бог их прости!
И чешет чело обыватель, в духовных делах дилетант, то зритель, а то и читатель, кому не понятен талант
«Неужто людЯм не хватает известности, книжек, ролей, и что за вожжа подстрекает жить жарче, затратней, хмельней?»
Быть может, ответит на это, во всех ипостасях един, один из актёров- поэтов всеславный Борис Каморзин?
Алаверды Александру Галичу
Приключилась раз со мною история, подтвердит вам это даже милиция. Закатился я однажды в «Асторию»,
Познакомился я там с заграницею.
Пил я всё. И чем попало закусывал,
на часишки не смотрел – время детское. Вдруг возникло предо мной нечто не русское,
я бы даже уточнил, не советское.
Футы-нуты, ножки - гнуты, галстук бабочка,