- -
- 100%
- +
— Все в порядке. Она готова, — Филипп говорит за меня, так как я не в состоянии быстро ответить.
— Нет… Я плохо себя чувствую, — и это действительно так. Лица гостей сильнее расплываются в цветные пятна, а витражи на окнах сливаются в одно сплошное сияние. Меня тошнит и кружится голова. Это магический откат. Я узнаю это состояние. Все же промежуток времени куда больше прошлого раза, а я и тогда всю ночь мучилась. Это плата за возвращение.
Я не знаю, какова будет цена. Но чувствую, что она будет высокой. Но я готова ее заплатить.
— Кассия, — Филипп подхватывает меня на руки, когда я начинаю заваливаться.
— Сейчас, сейчас, — суетится Филипп, вынося меня из храма через боковой выход, — Я отнесу тебя на свежий воздух. Ты просто перенервничала, дорогая. Это бывает со всеми невестами.
Он усаживает меня на лавочку в тени, откидывает фату, разглядывает лицо.
— Воды, — прошу его и он тут же срывается за помощью, а “поддержать” меня приходит кузина, семенившая за нами следом.
— Платье теперь мятое, — поправляет подол Вивиан, пока Филипп отошел за водой.
Она хлопочет вокруг меня, как лучшая подруга, как та, кому я доверяла все свои секреты. Она склоняет голову набок, рассматривая меня критическим взглядом, и цокает языком, будто оценивая товар.
— Надо бы снова отгладить перед церемонией, — продолжает она, не замечая, что я вся дрожу. — Не волнуйся, я найду артефакт.
— Давно ты с ним спишь или только собираешься?
Вивиан замирает.
Её пальцы, ещё секунду назад поправлявшие подол, застывают в воздухе. Она очень медленно поднимает голову и смотрит на меня.
На кузине сегодня красивое лиловое платье с глубоким декольте, которое приманит любого мужчину. Открытые плечи, тонкая ткань, облегающая каждый изгиб. Она знает, как выглядеть.
А может, они уже успели сегодня? Перед тем как выйти к алтарю. Смеялись над глупышкой Касси.
— Ты о чём, Касси? — Вивиан распахивает глаза шире, её губы округляются, складываясь в идеальное «о», — Какие ещё «с ним»? Ты о ком вообще говоришь? С чего ты взяла… У меня никого нет.
— Не нужно прикидываться дурочкой, — перебиваю, и в моём голосе появляются металлические нотки, которых не было раньше, — И делать её из меня. Я не настолько глупа, как ты думаешь. Я не настолько слепа, как вам обоим хотелось бы.
Вивиан молчит.
И спустя мгновение ее взгляд меняется. Она понимает, что я знаю.
Она выпрямляется, расправляет плечи, и теперь уже не похожа на ту заботливую кузину, которая поправляла моё платье. Теперь она — хищница, которую застали врасплох, но которая ещё не готова сдаваться.
— Не вздумай отменять свадьбу, Касси, — говорит она, и в её голосе исчезает вся приторная сладость. Остаётся только холодная, жёсткая команда. — Не вздумай. Ты слышишь меня? Ты выйдешь за него замуж. Сегодня. Через час. Ты сделаешь это, потому что…
— Потому что ты боишься? Боишься, что он накажет тебя, если я сорву церемонию? — усмехаюсь, и в этой усмешке вся моя боль и ненависть. — Боишься, что он поймёт, что из-за тебя я узнала правду раньше, чем вы оба планировали? Боишься, что он выместит на тебе свой гнев?
Я усмехаюсь, а Вивиан бледнеет. Я вижу, как кровь отливает от её лица, как под глазами появляются тени, как губы сжимаются в тонкую линию. Она гораздо лучше знает моего мужа… жениха. Как же приятно называть его всего лишь “женихом”, его власть больше не распространяется на меня. Я свободна…
— Ты ничего не знаешь, — шипит она.
— О чем не знает? — к нам возвращается Филипп, не дав договорить, и она вздрагивает, — Ты как, милая? Сможешь продолжать? Мы все очень волнуемся. Гости заждались. Жрец уже нервничает.
Он играет роль. Играет идеально. Как всегда.
— Да, мне лучше, — я все еще слаба, магический откат не отпускает так быстро. Мне бы вернуться домой, отлежаться, прийти в себя. Но сейчас главное — как-то выбраться из этого храма и избежать церемонии, которая станет началом конца.
— Ну и перепугала ты меня, — Филипп вздыхает, проводит рукой по моей щеке, — Я сам ужасно волновался. Ты же знаешь, я не могу смотреть, когда тебе плохо.
И я верю.
Верю, что он волновался. Да вот только не за меня. Он переживал, что голос ускользнёт от него, что его план, который он старательно выстраивал, рухнет в последний момент. Это так напрягает, что все его жертвы могут оказаться напрасными.
А ведь голос так рядом… Всего одно моё «да», и он получит то, ради чего женился. Всего одна подпись и я стану его собственностью. Всего один шаг и я потеряю всё, что осталось от отца.
Он на многое готов пойти ради этого голоса. На убийство. На предательство. На ложь. На то, чтобы жениться на женщине, которую не любит. На то, чтобы убить её, когда она станет ненужной.
Я смотрю на его красивое лицо и хочу видеть как оно сейчас изменится.
— Свадьбы не будет, Филипп.
— Совсем плохо? Позвать лекаря? — Филипп склоняется надо мной, обеспокоенно заглядывая в глаза, — Вивиан, что ты стоишь? Бегом за лекарем!
Он бросает это своей любовнице резко, раздражённо, как прислуге, а не как женщине, с которой делит постель. И в этом жесте, в этой интонации вся их связь. Он использует её. Точно так же, как использует меня. Просто для разных целей.
Вивиан вздрагивает, делает шаг к двери, но замирает на месте. Она смотрит на меня, и в её взгляде помимо растерянности смесь страха и ненависти. Она знает, что я знаю. И она не понимает, что я сделаю с этим знанием.
Я смотрю на неё и мысленно ругаю себя. Зря я ей сказала. Не удержала этот яд в себе. Выплюнула правду ей в лицо, как плевок, как пощёчину. А теперь придётся расхлёбывать последствия.
Нужно учиться быть сдержанней. Я два раза умерла и не научилась горьким опытом. Опьяненная своей победой, этим возвращением в такой правильный момент времени.
Вивиан порывается что-то сказать, но я не даю ей сделать этого, в голове созрел план.
— Не нужно никого звать. Сейчас отдышусь. Дай мне пять минут.
— Не пугай меня так, Касси, — Филипп протягивает мне стакан с водой и я жадно ее выпиваю.
Нужно все сделать как должно.
— Жаль, отец не дожил до этого момента.
Потому что его убил человек, который сейчас держит меня за руку и улыбается мне с такой нежностью, что у меня сжимается сердце.
— Жаль, милая, — Филипп вздыхает, качает головой, делая скорбное лицо, — Но уверен, они с твоей мамой смотрят на тебя с небес. И гордятся тобой.
Какой же лицемер.
Я смотрю на него и даже восхищаюсь его способностью лгать.
Какие сладкие речи. Такие правильные слова. Какая идеальная интонация, ни капли фальши, ни тени сомнения. Как им можно не верить? Как можно было его заподозрить в неискренности?
Он идеально провернул свою игру.
Я улыбаюсь ему.
Принимаю правила его игры.
— Надеюсь, что это так, — говорю, улыбаясь широко, искренне, с надеждой, без фальши.
Я учусь. У меня хорошие учителя.
Поднимаюсь, опираясь на его руку. Ноги дрожат, но держат. Голова кружится, но я не падаю. Выпрямляюсь, расправляю плечи, поправляю фату, которая сбилась набок.
Встречаюсь взглядом с кузиной.
В её глазах смятение, но, похоже, она выдохнула с облегчением, ведь ждала, что я сейчас устрою скандал и Филиппу, потребую с него ответов.
Но мне они не нужны, я теперь знаю правду и так.
Мы возвращаемся в храм. Народ тут же замолкает. Шёпотки, которые гуляли по рядам, пока нас не было, стихают, растворяются в тишине.
Все смотрят на нас. Я чувствую на себе десятки взглядов. Ежусь от этого внимания, но сейчас все собравшиеся мне нужны.
Филипп ведёт меня к алтарю, держа под руку, и помогает занять положенное место, и сам становится напротив.
— Дорогие собравшиеся, — начинает жрец, и его голос растекается по храму, — Мы собрались здесь сегодня, чтобы засвидетельствовать союз двух любящих сердец…
— Филипп Уоррен, согласны ли вы взять в свои законные жёны Кассию Райвуд? Оберегать, защищать, в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас?
Пока смерть не разлучит…
Какая ирония. Какая чудовищная, циничная ирония.
— Да, — отвечает жених, расплываясь в улыбке.
Я усмехаюсь. Он же поклялся перед богами… Он обещает оберегать и защищать того, кого сам же убьёт через неделю.
— А ты, Кассия Райвуд, — жрец поворачивается ко мне, и его голос становится мягче, будто он говорит с дочерью, а не с невестой, — Согласна ли ты взять в законные мужья Филиппа Уоррена? Перейти в род мужа, любить и почитать его, слушаться и доверять ему, в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас?
Я делаю глубокий вдох. Смотрю прямо в глаза Филиппу — тому, кто убил моего отца, кто убил меня, кто разрушил всё, что я любила.
— Нет.
Сначала тихо. Так тихо, что слышу только я и он. Его улыбка замирает. В глазах мелькает недоумение, он не верит своим ушам.
— Что? — шепчет, наклоняясь ближе, будто надеется, что ослышался.
— Я сказала — нет, — повторяю громче. Так, чтобы слышали все.
Гости начинают перешёптываться. Но мне все равно, я сдерживаю улыбку, хотя ужасно хочется засмеяться. Горько и радостно прямо ему в лицо.
— Кассия, прекрати, — Филипп всё ещё улыбается, но улыбка стала натянутой, а в его голосе появляются те самые металлические нотки, — Ты просто переволновалась. Не нужно устраивать спектакль.
— Это не спектакль, — говорю твёрдо. Поворачиваюсь к гостям, ко всем этим людям, которые смотрят на меня с ужасом и любопытством. К тем, кто станет моими свидетелями.
— Я не выйду замуж за этого человека, — объявляю всем, — Я не стану его женой. Ни сегодня, ни завтра, никогда.
Гул голосов становится громче. Кто-то даже вскакивает с места, а некоторые просто смотрят, раскрыв рот. Вивиан белее мела. Она сжимает край платья так, что того и гляди порвёт дорогую ткань.
— Кассия! — Филипп хватает меня за локоть, пальцы впиваются в кожу. Теперь в его голосе не осталось и следа нежности. Только злость и угроза. — Приди в себя. Ты все испортишь.
— Я уже всё испортила, — отвечаю, глядя ему прямо в глаза, — В тот день, когда согласилась на обручение.
Я вырываю руку и ухожу прочь из храма.
— Стой! — Филипп спешит за мной.
— Ты сошла с ума?! Что происходит?! — он догоняет меня, загораживает дорогу, хватает за плечи, встряхивает, будто надеется привести в чувство. — Что я такого сделал, Кассия? Что?! Я любил тебя! Заботился о тебе! Я был рядом, когда тебе было плохо! Я защищал тебя! — он встряхивает меня ещё раз.
Делаю шаг назад, сбрасывая его руки с моих плеч.
— Тебе нужны объяснения? Я все знаю. Все, Филипп.
Он оборачивает на застывшую в зале Вивиан, наверно думает, что дело в ней, вспоминая наш разговор.
— Что она тебе сказала? Она тебе наврала, Кассия. Ты же знаешь Вивиан, она всегда завидовала тебе, и не могла простить, что ты счастливее её. Это всё неправда.
А в кабинете он не оправдывался. Потому что я была уже его собственностью и у меня не было выбора.
И как теперь запереживал, когда ещё не мой муж и когда ему уже ничего не достанется. Как засуетился, забеспокоился, начал искать виноватых.
— Хватит, Филипп. Не трать свое время на ложь. Все кончено.
***
ГЛАВА 7. Время — река
КАССИЯ
Я бреду до повозок, срываю с головы фату, нахожу праздничный экипаж, который должен был отвезти меня с мужем домой. Но забираюсь в него одна.
Кучер смотрит на меня с недоумением, открывает рот, чтобы спросить, где жених, но я жестом останавливаю его. Мои силы на исходе. Не могу говорить и что-то объяснять.
— Домой, — только и выдавливаю из себя.
Экипаж трогается. Я откидываюсь на бархатные подушки и закрываю глаза.
Возвращаюсь домой свободной.
Мимо проплывают знакомые улицы. Тогда я смотрела на этот же путь и думала о будущем. О том, каким оно будет прекрасным.
Как глупо.
Сейчас я думаю совсем о другом. Сейчас прокручиваю в голове месяцы нашего знакомства, ищу упущенные знаки, намёки, которые не заметила, слова, которым не придала значения. И нахожу их — десятки, сотни мелочей, которые складываются в одну страшную картину.
Почему он не предложил жить у него? Никогда. Ни разу. Даже не заикался.
Меня никогда это не смущало, думала, что так и надо. Ведь любящие люди не делят имущество, не спорят о деньгах, не переживают о том, кто кому что должен. Я думала, что любовь — это доверие.
Мой мозг был выключен. Я не анализировала, не сомневалась, не задавала вопросов. Просто плыла по течению, наслаждаясь иллюзией счастья.
Как же страшно любить. Ты перестаёшь себе принадлежать. Ты отдаёшь себя другому человеку — целиком, без остатка, без страховки. Ты веришь его словам, обещаниям, данным клятвам. Не видишь лжи, потому что она скрыта за красивой упаковкой. Не слышишь фальши, потому что она заглушена стуком собственного сердца.
Экипаж останавливается у дома. Отцовского дома, который я чуть не потеряла.
Выбираюсь из экипажа, едва держась на ногах.
Меня встречают слуги.
Их лица меняются, они понимают, что что-то не так. Экономка прижимает руки к груди, дворецкий замирает с открытым ртом, горничная шепчет что-то, прикрывая рот ладонью.
— Леди Кассия? — экономка делает шаг ко мне, протягивает руку, но я отстраняюсь.
— Потом, — хрипло, — Всё потом.
Я иду к себе в комнату, и каждый шаг даётся с трудом. Лестница кажется бесконечной, ступени уходят вверх, в темноту. Я держусь за перила, подтягиваю тяжёлое платье, борясь с головокружением.
Мне нужно поспать.
В комнате падаю на кровать, даже не разуваясь, не снимая платья.
Похоже, управляющий вызвал лекаря. Мне ночью стало плохо. Магический откат вошел в полную силу.
Я сгорала от жара. Всё тело горело, будто меня бросили в печь. Простыни промокли насквозь, волосы слиплись от пота, губы потрескались и кровоточили. Компрессы не помогали, хотя слуги меняли их каждые полчаса, но жар не спадал. Я металась по постели, то засыпая в тяжелом полубреду, то просыпаясь от собственных криков. Мне чудились голоса — Филиппа, отца, бабушки. Иногда я различала Вивиан — она смеялась где-то в темноте, и её смех был похож на звон разбитого стекла.
Но я, даже будучи в бреду, шептала им только одно: не сметь впускать Филиппа в дом, иначе я всех уволю.
А утром все же нахожу его у своей постели.
Солнце только-только начало пробиваться сквозь шторы, и в комнате было серо, неуютно и холодно. Моя голова кружилась, тело ломило, во рту пересохло, и я ещё не до конца понимала, где нахожусь и что происходит. Приоткрыла глаза, ожидая увидеть экономку с подносом или врача с микстурой.
Но увидела его.
Филипп сидел в кресле у окна, положив ногу на ногу, заложив руки на подлокотники, и смотрел на меня — спокойно, внимательно, выжидающе. Он выглядел свежим, отдохнувшим и опасным. В его глазах не было ни следа той паники, что я видела вчера в храме. Только холодная, уверенная в себе сила.
Стон разочарования не удалось сдержать и он всё же срывается с губ. Не хотела показывать свою слабость, но он застал меня врасплох. Надеялась, что меня послушаются. Но они впустили его несмотря на мой приказ.
— Я просила тебя не тревожить меня больше, Филипп.
— Кассия, ты, похоже, заболела? – проговорил он наставническим тоном, не обращая на мое нежелание видеть его.
— Нет. Уходи.
— У меня с Вивиан ничего нет.
— Это неважно, — отрезаю, — Мне всё равно, спишь ты с ней или нет. Дело не в ней. Дело в тебе.
— Ещё как важно, — он перебивает меня, — Моя любимая невеста отменяет свадьбу, а я так и не пойму, что вообще происходит. Я имею право знать, Кассия. Я имею право на объяснения.
— Неприятно, правда? Ощущение, что ты ничего не можешь изменить. Это называется бессилие, Филипп. Попробуй это на вкус.
Он смотрит на меня, и его глаза темнеют. Желваки ходят под кожей.
— Это конец, — продолжаю, — Ты ничего не получишь. Понял? Ни дома, ни наследства, ни голоса. Ничего. Ради памяти моего отца. Я скорее умру, чем позволю тебе забрать то, что ему принадлежало.
Он усмехается. Коротко, сухо, безжалостно.
— Ошибаешься, Кассия, — говорит он, и в его голосе такая уверенность, что у меня мороз идёт по коже, — Я всегда получаю, что хочу. Всегда. Можешь ненавидеть, можешь презирать, можешь проклинать, но я всегда добиваюсь своего. Так было, так есть, так будет.
— Знаю, — киваю, — Но не в этот раз. Тебе лучше уйти и забыть сюда дорогу. Я не изменю решения. Я не выйду за тебя. Не после того что ты сделал…
Филипп встаёт.
Медленно, неторопливо, поправляя манжеты. Заводит руки за спину, смотрит в окно.
— Неожиданно, — говорит он не оборачиваясь. — Я дам тебе два дня, чтобы передумать. Прийти в себя. Остыть. Подумать. А потом ты сама придёшь ко мне и скажешь, что была не права. Не заставляй меня тебя принуждать.
Филипп вышел, оставляя меня с горьким осадком. Не успела я насладиться свободой, как он угрожает мне. Но что он может теперь, не имея надо мной власти? Но все равно тревога поселилась в сердце. Он очень опасен, нельзя расслабляться.
Хватит разлеживаться, нужно найти ту книгу.
Я встала и направилась в библиотеку. Ноги дрожали, вчерашняя слабость ещё не прошла, магический откат напоминал о себе глухой болью в висках и тяжестью во всём теле, но оставаться в постели, лежать и ждать, когда Филипп вернётся с новой угрозой, я не могла.
Но не успела я сделать и трёх шагов по коридору, как из-за угла показалась знакомая фигура.
— Мисс Кассия, — тут же возник управляющий, мистер Ертер, человек, работающий в этом доме со времен моего отца.
— Мисс Кассия, Вам нужен постельный режим, — сказал он, делая шаг ко мне, будто собирался взять меня под руку и увести обратно, — Доктор сказал, чтобы вы принимали лекарства и больше спали. А мистер Уоррен…
— Я запретила вам впускать Уоррена в мой дом, разве нет? — перебила мужчину.
Я говорила резко, но гнев, который копился во мне с самого утра, требовал выхода.
Мистер Ертер вздрогнул. Он не привык, чтобы я говорила с ним таким тоном. Никто в этом доме не привык. Я всегда была мягкой и вежливой.
— Вы были в бреду, мисс, — ответил управляющий, оправдываясь, — У вас был сильный жар, а мистер Уоррен ваш жених. Он имеет право.
— Больше нет, — вложила в свои слова всю твердость, чтобы и не думал больше сомневаться, — Вы ослушались моего приказа, своей хозяйки. Хочу напомнить, что вы работаете на меня, — никогда прежде мне не приходилось быть такой строгой со слугами, тем более с мистером Ертером, который знал меня с детства. Но факт того, что он пропустил Филипа, очень разозлил.
— Да, мисс… Прошу простить меня, — он больше не стал спорить, а немного склонил голову, как того требовал этикет, — Я не хотел ослушаться. Я думал, что поступаю правильно.
— Этому человеку отныне закрыт вход в мой дом.
— Я понял, мисс Кассия. Этого больше не повторится. Клянусь вам памятью вашего отца.
Я выдохнула. Гнев начал отпускать, оставляя после себя пустоту и усталость.
— Хорошо, — сказала тише. — Ступайте. И передайте остальным, что если кто-то впустит его или еще хуже будет рассказывать что-то обо мне, то сразу будет уволен без выходного пособия.
— Слушаюсь, мисс.
Я понимала, что все бояться Филиппа, учитывая его должность, но в своем доме мне хотелось хоть чуточку защищенности и уверенности, что ему не станут докладывать о каждом моем шаге.
Да, я сейчас выгляжу не в себе. Все обеспокоены. Ни каждый день невеста бросает жениха у алтаря, скорее, случается наоборот. Невесту признают опороченной и оставляют. Мир устроен так, что женщина всегда виновата. Всегда. Если её бросили — значит, она недостаточно хороша. Если она бросила сама — значит, она сумасшедшая или истеричка.
Я в какой-то степени тоже опозорила Филиппа. Может, стоило его прилюдно обвинить в смерти отца, но я так плохо чувствовала себя, перемещение отняло много сил, что уже даже просто срыв церемонии можно было считать победой. К тому же у меня не было доказательств. Ни одного. Только намек лорда Арвуда. Этого мало. Этого недостаточно, чтобы обвинить начальника Тайной канцелярии. Он бы просто рассмеялся мне в лицо, сказал бы, что я больна, и никто бы не усомнился. Мне нужно во многом разобраться.
Но начать все же хотелось со своего дара. Только бы книга была там где я видела ее в будущем.
Хоть и понимала, что ее некому взять, но все равно волновалась.
Спешу к столу, где прошлый раз видела ее.
И не нахожу…
Не может быть! Принимаюсь перебирать книги, что лежат на столе, и выдыхаю. Она просто накрыта другими книгами. Видимо, я в прошлый раз, когда все искала, сама не заметила, как дошла до нее.
Медлю.
Почему-то страшно. Пальцы дрожат, когда касаюсь обложки. Внутри всё сжимается, как перед прыжком в неизвестность. Что, если там ничего нет? Что, если та рябь была игрой воображения? Что, если я просто схожу с ума, и все эти чудеса только плод больного рассудка?
Нет. Не может быть.
Я делаю глубокий вдох и открываю книгу.
Пусто.
Но протягиваю руку, касаюсь страниц и в тот же миг по ним проходит рябь.
Та самая, что я видела в прошлый раз. Серебристая, мерцающая, живая. Буквы начинают проявляться из ниоткуда — одна за другой, строка за строкой, абзац за абзацем.
Я замираю, не в силах оторвать взгляд.
Страницы оживают. Словно кто-то невидимый пишет их прямо сейчас, в эту секунду, макая перо в лунный свет.
“Книга сия открывается только тому, кто носит в себе дар перемещения во времени. Дар сей древен, как сама магия, и редок, как утренняя роса в пустыне. Ты — одна из немногих. Гордись этим. Но и бойся. Ибо великая сила притягивает великие испытания, а свет дара всегда отбрасывает самую тёмную тень.
Тот, кто может читать эту книгу, — Хранитель. И с момента чтения на хранителе лежит тайна молчания. Не рассказывай о даре никому, даже тому, кто кажется тебе ближе всех. Даже тому, чью любовь ты не ставишь под сомнение. Ибо тайна — это щит, и пока ты хранишь её, ты в безопасности. Слово, сказанное непосвящённому, обернётся прахом, и щит твой даст трещину, через которую войдёт беда.
Время — река. Река, которая течёт в одном направлении. Ты можешь плыть по течению, можешь грести против, можешь нырнуть в глубину, где течение слабее. Но помни: лишь сильнейшие пловцы могут переплыть её с одного берега на другой, но также можно уйти в глубину и потерять себя навсегда. Время не терпит суеты. Оно наказывает самонадеянных.
Каждый бросок камня в воду создаёт круги. Круги эти меняют течение. А течение меняет судьбу. Но река не прощает тех, кто пытается остановить её.
Теперь ты отвечаешь за каждый круг, за каждую рябь, за каждую жизнь, что затронуло твоё возвращение.
Ты найдёшь все ответы в этой книге. Не торопись. Не перелистывай страницы в надежде на быструю разгадку. Книга даёт знание только тогда, когда читающий готов его принять.
Читай медленно. Дыши глубоко. Время ждёт. Но не вечно»
У меня перехватывает дыхание.
Я смотрю на серебристые буквы, и они не исчезают.
Значит, я была права, насчет этой книги. Это то, что мне нужно.
ГЛАВА 8. Никто тебя не защитит
КАССИЯ
Я разместилась на диванчике и принялась за чтение, с благоговеньем перелистывая на следующую страницу.
Мне не терпелось узнать хотя бы главное — обязательно ли всегда умирать? И ответ меня ждал в самом начале. И он мне не понравился. Смерть неизбежна. Это своеобразная плата. И только в междумирье, когда душа покидает тело, можно изменить время. В реальности это неподвластно никому.
Но расстроило меня и другое.
«Умереть можно всего три раза».
Три раза... Это не так много. Это меньше, чем я хотела бы. Всего три рывка, три попытки переиграть судьбу. А потом — всё. Дар исчезнет. Я стану пустой. И останусь в той реальности, которую создам своими прыжками — хорошей или плохой.
Не то чтобы я желала умирать часто, но все же не так много. Хотя ещё недавно мне и один раз пугал. Ещё недавно я думала, что смерть это конец. Что после неё ничего нет, а теперь ворчу на то, что подарили целых три жизни. Как быстро привыкаешь к чудесам.
Всё дело было в Богине времени. Её звали Ауриэль, и она была старше самого мира. У неё было три жизни — три ипостаси, три воплощения. Девушка, женщина, старуха. Начало, середина, конец. Прошлое, настоящее, будущее.