Дракон выбрал другую. А его дети выбрали меня

Я поняла, что мой брак умер, ещё до того, как открыла дверь спальни.

Иногда тело знает правду раньше разума.

В прихожей стояли чужие женские сапоги. Узкие, лакированные, на тонком каблуке. Не мои. Слишком смелые для меня, слишком дорогие для случайной гостьи, слишком уверенно оставленные рядом с тапочками моего мужа.

В квартире пахло его одеколоном. И чужими сладкими духами.

Я замерла, держа в руке пакет с продуктами. В пакете тихо хрустнул багет, будто тоже не выдержал этой тишины.

Сегодня я должна была вернуться поздно. У меня отменился последний приём, и я решила сделать Роме сюрприз. Купить его любимый сыр. Вино. Испечь мясо с розмарином, как он любил.

Глупая.

Господи, какая же я была глупая.

Из спальни донёсся смех.

Женский.

Молодой. Звонкий. Совсем не стыдливый.

— Ром, перестань, — протянула она. — Она же может вернуться.

— Не вернётся, — ответил мой муж.

Мой.

Слово вдруг стало мерзким, липким, как пятно на стекле.

Я не помнила, как дошла до спальни. Не помнила, как пальцы легли на ручку. Не помнила даже, дышала ли.

Дверь открылась почти бесшумно.

Роман сидел на нашей кровати. На той самой, где я ещё утром поправляла покрывало и думала, что мы просто устали друг от друга, что это бывает, что нужно переждать, поговорить, съездить куда-нибудь вместе.

Рядом с ним была женщина.

Не девочка, нет. Но моложе меня. С гладкими светлыми волосами, голым плечом и моей серёжкой в руке.

Моей.

Она примеряла мои серьги.

И это почему-то ударило сильнее, чем её тело под нашей простынёй.

— Марина, — сказал Рома.

Без ужаса. Без раскаяния. Даже без попытки вскочить.

Просто сказал моё имя так, будто я вошла не вовремя на совещание.

Женщина резко натянула простыню до груди. Её глаза расширились, но в них не было стыда. Только досада. Будто я испортила вечер.

— Это… — начала она.

— Молчи, Лика, — устало сказал Рома.

Лика.

У неё даже имя было лёгкое. Как пузырёк шампанского. Как летнее платье. Как то, чем я никогда не была.

Я посмотрела на мужа. На его спокойное лицо. На складку между бровей, которая появлялась у него, когда он считал, что я снова слишком драматизирую.

— Сколько? — спросила я.

Голос оказался чужим. Сухим. Ровным.

— Марин…

— Сколько времени?

Он провёл ладонью по лицу.

— Не надо сейчас.

— Сколько, Рома?

Лика опустила глаза, но уголок её губ дрогнул. Она знала ответ. Конечно знала.

— Полгода, — сказал он наконец.

Полгода.

Полгода я думала, что мы просто отдалились. Полгода я искала новые рецепты, покупала красивое бельё, читала статьи о кризисе брака, предлагала семейного психолога, хотя сама была психологом и прекрасно понимала: нельзя спасти то, что второй человек уже похоронил.

— Выйди, — сказала я Лике.

Она посмотрела на Романа.

На него.

Не на меня.

— Лика, выйди, — повторил он.

Она поднялась, завернулась в мою простыню и прошла мимо меня. На секунду остановилась у двери.

— Простите, — сказала она тихо.

И это “простите” было хуже пощёчины. Вежливое. Пустое. Как чек из магазина.

Когда мы остались вдвоём, я вдруг заметила на тумбочке две чашки кофе. Мою чашку. Белую, с трещинкой у ручки.

— В моей чашке? — почему-то спросила я.

Роман выдохнул.

— Марин, не начинай.

— Не начинай? — Я тихо рассмеялась. — Я пришла домой и застала тебя с любовницей в нашей постели. А ты говоришь мне “не начинай”?

— Я не хотел, чтобы ты узнала так.

— А как ты хотел? За ужином? “Передай соль, дорогая, и, кстати, я полгода сплю с другой”?

Он поморщился.

— Ты всегда умела больно говорить.

— Я? — Я шагнула ближе. — Это я сейчас делаю больно?

Он молчал.

И это молчание вдруг стало ответом на все мои последние месяцы. На его поздние возвращения. На холодные поцелуи в висок. На “я устал”. На “не сейчас”. На “ты слишком всё анализируешь”.

Я действительно всё анализировала.

Кроме очевидного.

— Почему? — спросила я.

Роман посмотрел на меня так, будто я задала самый неудобный и при этом самый бессмысленный вопрос.

— Марин, ты хорошая.

Я закрыла глаза.

Нет.

Только не это.

— Не надо.

— Ты правда хорошая, — продолжил он. — Умная. Надёжная. Родная. Но…

— Но?

Он поднялся с кровати и начал застёгивать рубашку. Медленно. Аккуратно. Будто собирался не разрушить мою жизнь, а выйти за хлебом.

— Но рядом с ней я чувствую себя живым.

В груди что-то оборвалось.

Не громко. Не красиво. Без драматичной музыки.

Просто — щёлк.

Как выключатель.

— А рядом со мной? — спросила я.

Он не ответил сразу.

И этого хватило.

— Рядом с тобой спокойно, — сказал он наконец. — Удобно. Но я устал быть правильным. Устал от разговоров, планов, ответственности. С Ликой всё проще.

Удобно.

Я была удобной.

Женщиной, которая помнит про его лекарства. Которая спрашивает, ел ли он. Которая отменяет свои планы, если ему плохо. Которая годами складывает себя в аккуратную коробочку, чтобы никому не мешать.

— Я хочу развода, — сказал Роман.

Вот так.

Не “прости”. Не “я виноват”. Не “давай попробуем”.

Я хочу развода.

— Хорошо, — сказала я.

Он удивился.

— Хорошо?

— Да. Хорошо.

Я сняла обручальное кольцо.

Оно не хотело сходить. Кожа под ним побелела, будто даже палец сопротивлялся. Я потянула сильнее, почти до боли, и кольцо наконец соскользнуло.

Я положила его на тумбочку рядом с моей чашкой, из которой пила другая женщина.

— Марин…

— Не надо, — сказала я. — Ты уже всё сказал.

Я вышла из спальни. В прихожей Лика стояла в своём платье, прижимая к груди сумочку. Она отступила, когда я прошла мимо.

— Мне правда жаль, — прошептала она.

Я остановилась.

Посмотрела на неё.

Красивая. Молодая. Испуганная только потому, что сцена вышла некрасивой.

— Нет, — сказала я. — Тебе не жаль. Тебе неудобно. Это другое.

Она покраснела.

Я взяла пальто, ключи, сумку. Пакет с продуктами остался на полу. Из него выкатилась груша и покатилась к двери спальни.

Роман позвал:

— Марина!

Я не обернулась.

Если бы обернулась — распалась бы.

На улице шёл дождь. Холодный, злой, весенний. Он сразу намочил волосы, ворот пальто, лицо. Я шла куда-то, не разбирая дороги. Машины расплывались красными и белыми пятнами. Люди под зонтами обходили меня, как препятствие.

Телефон вибрировал в кармане.

Рома.

Рома.

Рома.

Потом сообщение.

“Давай поговорим спокойно”.

Я рассмеялась.

Спокойно.

Конечно.

Я же удобная. Надёжная. Взрослая. Я должна спокойно обсудить, как мой муж полгода водил любовницу в нашу постель.

Перед глазами вдруг всё поплыло.

Я остановилась у перехода. Светофор мигал зелёным. Кто-то рядом шагнул вперёд. Я тоже шагнула.

Сигнал машины разорвал воздух.

Резкий свет.

Крик.

Удар.

И тишина.

Только почему-то в этой тишине пахло не асфальтом и дождём.

А дымом.

Пеплом.

И холодным камнем.

Я открыла глаза.

Первое, что увидела, — чёрный потолок где-то очень высоко надо мной. По нему ползли золотые линии, похожие на трещины лавы. Они мерцали, будто дышали.

Я лежала на полу.

На ледяном каменном полу.

Тело болело так, словно меня действительно сбила машина. Но боль была странной. Чужой. Слишком тонкие запястья. Слишком тяжёлые волосы, рассыпавшиеся по плечам. Слишком тесное платье, впившееся в рёбра.

Я попыталась подняться — и застонала.

— Очнулась, — произнёс мужской голос.

Низкий. Холодный. Такой голос не просил. Он приказывал даже тогда, когда просто называл факт.

Я повернула голову.

Передо мной стоял мужчина.

Высокий. Невероятно высокий. В чёрном камзоле, расшитом серебром. Широкие плечи. Тёмные волосы до воротника. Лицо резкое, красивое и совершенно безжалостное.

Но не это заставило меня забыть, как дышать.

Его глаза.

Золотые.

Вертикальные зрачки сузились, когда он посмотрел на меня.

Драконьи.

Я попыталась отползти назад, но ладонь скользнула по полу.

— Где я? — прошептала я.

Мужчина чуть приподнял бровь.

— Внезапная потеря памяти? Удобно.

Я села, прижимая руку к виску. Перед глазами качнулся огромный зал. Чёрные колонны. Высокие окна. За ними — снег. Или пепел? У дальней стены горел камин размером с комнату.

Рядом с мужчиной стояла женщина.

Белое платье. Белые волосы, уложенные идеальными волнами. Нежное лицо. Тонкая шея. Руки сложены так кротко, будто она пришла молиться.

Но её глаза смотрели на меня с тихим торжеством.

— Каэль, — мягко сказала она, — может, лекаря?

Каэль.

Имя ударило в память чужим колоколом.

Лорд Каэль Морвейн.

Муж.

Не мой.

Нет. Нет, это невозможно.

В голове вспыхнули обрывки: зеркало, бледное лицо с серебристыми волосами, имя Элиана, холодный замок, шёпот слуг, детский плач за стеной, бумаги о разводе.

Я зажмурилась.

Чужие воспоминания хлынули резко, болезненно, как ледяная вода.

Элиана Морвейн.

Жена драконьего лорда.

Ненужная жена.

Женщина, от которой он собирался избавиться.

Я вцепилась пальцами в ткань платья.

Нет.

Только не снова.

— Достаточно представления, — сказал Каэль.

Он взял со стола лист пергамента и бросил его передо мной. Лист скользнул по камню и остановился у моих колен.

На нём были строки, написанные красивым строгим почерком.

Я не знала этого языка.

И одновременно знала.

“Прошение о расторжении брачного союза…”

Развод.

Я медленно подняла взгляд.

— Что это?

Каэль посмотрел на меня так, словно я была пятном грязи на его сапоге.

— Твоя свобода, леди Морвейн. И моя тоже.

Женщина в белом опустила глаза. Слишком быстро. Слишком красиво.

— Я не понимаю, — сказала я.

— Тогда объясню просто. — Каэль сделал шаг ближе. Воздух вокруг него будто стал горячее. — Ты подпишешь развод до рассвета. Получишь содержание, дом на юге и охрану до границы. После этого покинешь Север и больше никогда не приблизишься к моим детям.

К моим детям.

В чужой памяти что-то дрогнуло.

Двое детей. Мальчик с упрямым взглядом. Маленькая девочка с большими испуганными глазами. Мира. Риан.

Сердце сжалось так, будто я знала их не минуту, а всю жизнь.

— Почему? — спросила я.

Каэль усмехнулся. Без радости.

— Ты ещё спрашиваешь?

— Да. Спрашиваю.

Это был, кажется, первый раз, когда Элиана Морвейн не опустила глаза перед мужем.

В зале стало тише.

Даже женщина в белом подняла голову.

Каэль медленно склонился ко мне. Золотые глаза полыхнули.

— Потому что с твоим появлением в этом доме начались несчастья. Потому что моя дочь кричит по ночам. Потому что мой сын перестал доверять людям. Потому что лекари не могут объяснить, почему Мира слабеет после каждого твоего визита в детское крыло.

Я похолодела.

— Я не…

— Не лги.

Два слова. Как удар плетью.

Во мне поднялось что-то горячее. Моё. Не Элианино. Не сломленное, не тихое, не привыкшее оправдываться.

Моё.

— Я не знаю, что здесь произошло, — сказала я медленно. — Но если ребёнку плохо, нужно искать причину, а не удобную виноватую.

Каэль замер.

— Что ты сказала?

— Вы слышали.

Женщина в белом сделала шаг вперёд.

— Леди Элиана, не стоит усугублять. Лорд Морвейн и так проявляет милосердие. После всего, что случилось…

— После чего? — резко спросила я.

Она осеклась.

И вот это было интересно.

— После чего, леди…?

— Селеста, — подсказала она мягко. — Леди Селеста Арвель.

Имя тоже вспыхнуло в памяти.

Селеста.

Новая избранница.

Истинная пара.

Женщина, которую Каэль выбрал вместо жены.

Снова другая.

Я почти рассмеялась. Миры менялись, мужчины — нет.

— Леди Селеста, — повторила я. — Если вы знаете, что случилось с детьми, говорите прямо.

Её улыбка дрогнула.

Каэль выпрямился.

— Не смей разговаривать с ней таким тоном.

Вот оно.

Знакомое.

До боли знакомое.

С другой — мягко. Со мной — приказ.

Я поднялась на ноги. Голова кружилась, но я устояла. Платье оказалось тяжёлым, тёмно-синим, расшитым серебром. На пальце блестело кольцо с чёрным камнем.

Кольцо жены.

Второе кольцо за один день.

— Каким тоном мне разговаривать с женщиной, ради которой вы выгоняете меня из дома? — спросила я.

В зале кто-то тихо ахнул. Только сейчас я заметила слуг у стен. Советников. Стражу.

Значит, развод был публичным.

Унижение — тоже.

Каэль подошёл ближе.

— Ты забываешься.

— Нет, милорд. Кажется, я как раз начинаю вспоминать.

Его глаза сузились.

На мгновение мне стало страшно. Очень. Потому что передо мной стоял не Роман с его жалкой усталостью и любовницей в простыне. Передо мной стоял мужчина, от которого веяло огнём, властью и чем-то древним, хищным.

Но я уже умирала сегодня.

И, возможно, именно поэтому страх больше не управлял мной.

Каэль протянул мне перо.

— Подпиши.

Я посмотрела на перо. На пергамент. На Селесту. На слуг, которые ждали, когда ненужная жена наконец исчезнет.

Подписать — и уйти.

Это было бы правильно.

Разве не этого я хотела? Начать сначала. Без мужчины, который выбрал другую. Без дома, где меня ненавидят. Без чужих детей, чужих интриг, чужой боли.

Я взяла перо.

Селеста едва заметно выдохнула.

Каэль смотрел холодно.

И в этот момент двери зала распахнулись.

— Милорд! — вскрикнула служанка. — Простите, я не смогла её удержать!

В зал вбежала маленькая девочка.

Лет пяти. В ночной рубашке. Босая. С растрёпанными тёмными кудрями и огромными золотистыми глазами.

Она остановилась на пороге, увидела Селесту — и побелела.

Настоящая паника исказила детское лицо.

— Мира, — резко сказал Каэль. — Почему ты не в постели?

Девочка не ответила. Её взгляд метнулся по залу, нашёл меня.

И она бросилась ко мне.

Не к отцу.

Ко мне.

Тонкие руки обхватили мою талию. Маленькое тело дрожало так сильно, что у меня перехватило дыхание.

— Не отдавайте меня ей, — прошептала она.

Перо выпало из моих пальцев.

Каэль шагнул вперёд.

— Мира. Отойди от леди Элианы.

Девочка вцепилась сильнее.

— Нет.

Слово было тихим, но в зале оно прозвучало громче приказа.

Селеста побледнела, потом мягко улыбнулась.

— Бедная малышка. Она просто напугана. После болезни дети часто путают…

Мира резко спрятала лицо в моём платье.

— Она пахнет пеплом, — прошептала девочка. — И смертью.

Тишина стала ледяной.

Я медленно положила ладонь на её волосы.

Не думая. Просто так, как делала сотни раз с детьми, которые приходили ко мне в кабинет после разводов, потерь, криков за стеной. С теми, кто не умел объяснить страх словами, но всем телом просил: “Не бросайте”.

— Тише, — сказала я. — Я здесь.

Мира всхлипнула.

Каэль смотрел на нас так, будто видел невозможное.

— Что ты с ней сделала? — спросил он глухо.

Я подняла голову.

— Сейчас? Обняла.

Его лицо стало жёстким.

— Моя дочь не подходит к тебе уже два месяца.

— Значит, у неё была причина.

— Именно.

Он сделал ещё шаг, но девочка вскрикнула, и я инстинктивно отступила, закрывая её собой.

Закрывая дочь дракона от самого дракона.

Безумие.

Но я не могла иначе.

— Не пугайте её, — сказала я.

— Ты приказываешь мне в моём доме?

— Я прошу вас не пугать ребёнка.

Селеста тихо произнесла:

— Каэль, позвольте мне. Я попробую её успокоить.

Она шагнула к нам.

Мира издала такой звук, что у меня кровь застыла. Не крик даже. Сломанный, звериный всхлип.

И тут из боковой двери появился мальчик.

Худой, бледный, лет восьми. В тёмном халате, с прямой спиной и слишком взрослыми глазами. Он шёл медленно, но в каждом шаге было упрямство.

— Риан, — сказал Каэль уже тише. — Немедленно вернись в комнату.

Мальчик остановился рядом со мной. Не прикоснулся. Просто встал.

Между Селестой и сестрой.

— Она опять приходила, — сказал он.

Селеста вздрогнула.

— Риан, милый, ты, должно быть, видел дурной сон.

Он посмотрел на неё так, что даже мне стало холодно.

— Я не ваш милый.

Каэль резко повернулся к Селесте.

— Что значит “опять приходила”?

— Дети фантазируют, — быстро сказала она. — После смерти матери, после болезни… Им нужна стабильность. Новая семья. Забота.

— Нам не нужна она, — сказал Риан.

Его голос дрожал, но он не отступил.

Я смотрела на этого мальчика и видела: он боится. Ужасно боится. Но держится, потому что за его спиной маленькая сестра.

Каэль сжал челюсть.

— Риан, ты не понимаешь.

— Я всё понимаю, отец.

Отец.

Не папа.

Моё сердце болезненно кольнуло.

Риан поднял на меня взгляд.

В нём не было доверия. Ещё нет. Только отчаянный выбор из двух зол.

Но иногда ребёнку достаточно одного взрослого, который не отмахнётся.

— Вы уйдёте? — спросил он меня.

Вопрос ударил под дых.

Я должна была сказать “да”.

Я должна была подписать бумаги, выйти из этого страшного зала, найти способ выжить в новом мире и больше никогда не вмешиваться в чужую семью.

Но пальцы Миры дрожали на моём платье.

А Риан смотрел так, будто уже знал ответ и заранее ненавидел меня за него.

Я медленно выдохнула.

— Я уйду только тогда, когда буду знать, что вы в безопасности.

Мальчик моргнул.

Впервые его лицо дрогнуло.

— Тогда вы никогда не уйдёте, — сказал он.

Каэль побледнел.

Селеста перестала улыбаться.

А где-то над нами, в чёрном потолке, золотые линии вспыхнули ярче.

Будто сам замок услышал.

Мира подняла голову и совсем тихо, почти неслышно, сказала:

— Мама…

Зал замер.

Я тоже.

Маленькая девочка смотрела на меня испуганно, будто сама не поняла, как это слово вырвалось.

Каэль сделал шаг назад.

— Нет, — хрипло сказал он. — Мира, не смей.

Но было поздно.

Кольцо на моей руке обожгло палец.

По стенам пробежал золотой свет.

Риан встал ещё ближе ко мне и впервые взял меня за руку.

Его ладонь была холодной.

Голос — твёрдым.

— Папа выбрал её, — сказал он, глядя прямо на отца. — А мы выбираем вас.

И в этот момент я поняла: мой развод с драконом только что стал войной.

Глава 2. Ненужная жена

Золотой свет полз по стенам, как живой.

Он вспыхивал в трещинах чёрного камня, стекал по колоннам тонкими огненными нитями, собирался под потолком в древние знаки, которых я не знала — и всё равно понимала: это не просто свет.

Это ответ.

Замок услышал детей.

Кольцо на моём пальце жгло так, будто его раскалили в огне. Я хотела сорвать его, но Риан держал меня за руку. Сильно. Почти больно. Так, как держатся не за человека, а за последнюю верёвку над пропастью.

Мира пряталась у меня за спиной и всё ещё дрожала.

— Папа выбрал её, — повторил Риан, глядя на отца. — А мы выбираем вас.

В зале никто не дышал.

Слуги побледнели. Кто-то прижал ладонь ко рту. Стражники переглядывались, но не двигались, будто боялись, что любой шаг разрушит то, что только что произошло.

Каэль стоял неподвижно.

Его лицо стало страшным. Не злым даже — каменным. Только глаза выдавали, что внутри него сейчас бушует нечто большее, чем гнев.

Огонь.

— Отойди от неё, Риан, — сказал он.

Голос был низким и слишком спокойным.

Таким голосом не просили. Таким голосом перед казнью зачитывали приговор.

Риан вздрогнул, но не отступил.

— Нет.

Каэль медленно перевёл взгляд на меня.

— Что ты с ними сделала?

Я устала от этого вопроса ещё до того, как успела прожить в этом мире хотя бы час.

— Ничего.

— Не лги мне.

— Я не лгу.

— Моя дочь назвала тебя матерью.

В его голосе дрогнуло что-то такое, что на мгновение стало ясно: его ярость не только из-за меня. Его ранило это слово.

Мама.

Слово, которое Мира сказала не ему. Не той, кого он выбрал. Не женщине в белом.

Мне.

Я опустила ладонь на плечо девочки. Мира всхлипнула и прижалась сильнее.

— Возможно, вам стоит спросить не меня, почему она это сделала, — сказала я тихо. — А её.

— Не смей использовать детей против меня.

— Я? — У меня сорвался смешок. Нервный, горький. — Милорд, я очнулась на полу десять минут назад. Вы бросили мне бумаги о разводе, ваша невеста уже примеряет роль хозяйки, дети дрожат от страха, а виновата снова я?

Селеста побледнела.

Очень красиво побледнела. Так, как умеют женщины, которые даже слабость превращают в оружие.

— Леди Элиана, — произнесла она мягко, — вы сейчас не в себе. Это понятно. Слишком много волнения. Но дети больны. Их нельзя втягивать в ваши обиды.

— В мои обиды? — Я повернулась к ней. — Это вы сейчас называете детский страх моей обидой?

Её губы едва заметно сжались.

Каэль сделал шаг вперёд.

— Довольно.

Свет на стенах вспыхнул ярче.

Мира испуганно пискнула.

И тогда произошло странное.

Каменный пол между нами и Каэлем треснул тонкой золотой линией.

Не сильно. Не опасно. Но достаточно, чтобы все увидели: замок не хотел, чтобы он подходил.

Каэль замер.

На его лице впервые мелькнуло нечто похожее на потрясение.

— Невозможно, — прошептал кто-то из стариков у стены.