- -
- 100%
- +
Глава 1.
— …Таким образом, тридцать первая функция — «обличение» — не просто финальная точка. Это момент, когда волшебная сказка, пройдя через весь набор испытаний, возвращает героя в состояние нового социального и личностного равновесия. Пепел Змея Горыныча развеян над водой, царевна вернула свой настоящий облик, ложный герой наказан1.
Вея сделала небольшую паузу, перевела дух. Лекцию она читала монотонно, как инструкцию. Бесстрастный анализ структуры, где чудеса и ужасы были разложены по полочкам, как коллекция бабочек. Глаза бегали между рядами погруженной в темноту аудитории, выискивая того, ради кого ее сегодня пригласили.
— Но обратите внимание на интересный парадокс: чем строже следует сказка морфологии, чем точнее выполняет набор функций, тем острее мы ощущаем ту самую «недостачу», с которой всё и началось. Исчезновение отца, похищение царевны. Эта изначальная трещина в мире никогда не затягивается до конца. Равновесие восстановлено, но оно… — она задумалась, подбирая подходящее слово, — шрамировано.
Вея переключила слайд. Перед аудиторией возникла итоговая схема, идеальный круг с тридцатью одним сегментом.
— Морфология волшебной сказки, в конечном счете, это не история о победе. Это история о залечивании раны. Условном, временном. Сказка знает, что любая «недостача» может повториться. Новый Змей прилетит за новой царевной, и колесо функций провернется снова. Спасибо за внимание.
Нашла. Здоровенная, затаившаяся в темноте пташка. Вея чуть не окосела, вглядываясь в полутьму зала, пока выискивала ее, и тихо бубнила ругательства на организаторов лекции, не давшим ей провести ее при свете. Впрочем, в этом имелись и свои плюсы. В темноте не видно топор.
Она быстро извлекла его из недр своей сумки и спрятала под полами свободного пиджака. Свет в зале включился, дезориентированные студенты быстро моргали и терли глаза, потихоньку вставая с мест и двигаясь на выход.
Уродливая птица потянулась вместе с ними. Она хмурой тучей нависла над бледной, явно изможденной беременной девушкой, которая даже по ступенькам лекционного зала передвигалась с трудом. Вея, отводя глаза во избежание лишних вопросов, поплелась за ней.
Девушка вошла в кабинку женского туалета. Птица устроилась на перегородке, отбрасывая чернильную тень, поглощающую даже пробивающиеся в окно солнечные лучи, и злобно, маниакально клевала девушку в макушку.
Вея пробормотала заговор, и двум также находившимся в туалете девушкам срочно куда-то понадобилось. Дверь закрылась. Вея уколола палец, мазнула каплей крови по замку. Никто не войдет. Достала из кармана тканевый мешочек, отсыпала в ладонь немного сушеной травы, сдула ее под одну из кабинок. Тишина. Уснула.
Вея прицелилась…
И метким, отточенным движением метнула в птицу топор, прочертив в полутьме серебристую черту. Она целилась в спину, прямо в хребет, но в последний момент алый глаз пернатой нечисти уловил движение. Птица дернулась, пытаясь увернуться, и лезвие впилось в мякоть крыла. Черная туша с вопящим клекотом упала на пол, из раны полилась вязкая вонючая жижа. Лезвие топора зашипело и задымилось, будто раскаленную сталь окунули в ледяную воду.
Вея прижала извивающуюся птицу тяжелой подошвой ботинка. Услышала хруст костей, в нос ударил запах горелой плоти. Кожа ее обуви была перешита конопляными нитками, как раз на такой случай. Она дернула на себя топор, и тот с чавкающими звуками вырвался из-под крыла. Птица взметнулась, здоровое крыло хлестнуло Вею по груди, отбрасывая к стене. Воздух вырвался из легких с хрипом, в глазах помутнело. Но она уже катилась в сторону, уворачиваясь от клюва, который с глухим стуком вонзился в кафель там, где только что была ее голова, оставив после себя звезду трещин.
Она вскочила на ноги, увернулась от очередного клевка и, используя инерцию, раскрутила топор за древко. Теперь в ее руке блеснула вторая смерть — заточенное осиновое острие. Она сделала обманное движение топором, птица рванулась в сторону, подставив бок, и в этот миг Вея, изменив траекторию, вонзила кол меж ребер твари. Звук был таким, будто рвали бархат. Глухо, влажно, и навсегда.
«Лишаю, лишаю, я тэбэ з прахом змишаю»
Птица замерла, ее тело затряслось в немой судороге. Из клюва хлынула черная пена. Вея, не выпуская древка, прижала тварь к полу и, глядя в ее безумные, полные ненависти глаза, начала нашептывать заклятье.
«Земля тэбэ маты, до неи повертаю.
Час тоби вже засыхаты,
Час тоби вже пропадаты.»
С каждым словом тело птицы начинало терять форму. Перья превращались в клубящийся дым, кости — в труху. Она билась в ее руках, пыталась клюнуть в последний раз, но была уже не страшной тварью, а лишь сгустком отчаяния и злобы.
«...Пух—земля — одна семья».
С последним словом то, что осталось от птицы, — черное, липкое пятно — с шипением стало втягиваться в холодный кафель. И в тот миг, когда последняя капля тьмы исчезла, Вею обдало чужими злыми, больными воспоминаниями.
Навий. Заложный покойник. Полгода назад этот мужчина работал здесь преподавателем, вел риторику. Закрутил роман с молоденькой студенточкой, та от него забеременела, что очень не понравилось ее папе-прокурору. Угрозы, шантаж, требование жениться, возможность лишиться преподавательской лицензии с легкой руки несостоявшегося зятя — и немолодой отец наложил на себя руки. Перед смертью почему-то обиду таил именно на девушку, винил ее во всех своих неудачах, вот и прицепился к ней посмертно, потихоньку выклевывая жизнь как из нее, так и из еще не родившегося малыша
Благо зять суеверный попался.
Вея спрятала топорик обратно под пиджак, в специально пришитый внутренний кармашек, и, убедившись напоследок, что с девушкой все хорошо и она скоро проснется, вышла из женского туалета.
Набрала номер заказчика.
— Да, Алексей Викторович. Все прошло хорошо, Дарье больше ничего не угрожает. Да, реквизиты те же. Хорошо, спасибо, вам того же.
На выходе из университета девушка поморщилась, прикрыв ладонью глаза — яркое полуденное солнце больно по ним било. Обернулась на здание, отворачиваясь от яростного ярила, и на секунду замерла. В этом огромном здании кипела жизнь и молодость, бурлила, текла, как могучая полноводная река. Но это течение всегда обтекало Вею стороной, врезаясь в нее, как в камень.
Это была ее собственная, тридцать вторая функция. Та, которой не было у Проппа. Функция сбоя.
Сапоги Веи тяжело и бесконечно устало обрушивались на асфальт, пока не остановились у машины. Она села, завела мотор. Привычная дорога к дому так же привычно колебалась, извивалась и бледнела, просвечивая сквозь себя совсем другие пейзажи, и приходилось щуриться, чтобы сосредоточиться на новой автостраде среди ухабистого старого тракта. Девушка не знала, было ли это видение плодом ее собственного старого воспаленного сознания, или реальность действительно искажалась. Но другие люди проблем с вождением не испытывали, а значит, и ей не стоит на этом зацикливаться.
Она проехала мимо комиссионного ларька, кинув на него взгляд, и плотнее сжала руль. Перед ларьком, то уплотняясь, то растворяясь, стоял мальчик. Лет девять, босой, в грязной длинной рубахе. Он держал в руках веревку, другой конец которой был обмотан вокруг его собственной шеи. Мальчик проводил Вею пустыми белками глаз, исчезая в зеркале заднего вида.
Машина с визгом поруганных шин остановилась у ворот частного дома. Вея толкнула их плечом, вваливаясь внутрь двора, и только там смогла спокойно, глубоко вздохнуть, прислонившись к железному заслону. Никто не сможет навредить ведьме на ее территории.
Успокоив дыхание, вошла в дом. Она жила в нем уже десять лет, старательно отводя глаза соседям, чтобы жители частного сектора не задавались вопросом, почему хозяйка дома номер восемь не стареет. Гостей тоже принимала крайне редко, и никого, кто был несведущ в ее работе. Вея — приверженца «старой школы», и убранство ее дома слишком хорошо вписывалось в понятие «ведьмина избушка», только с вездесущим налетом современности.
Первое, что видел пришедший гость — массивную дубовую дверь с двумя замками: один, щеколдный, отлитый еще при царе-батюшке, и второй — современный кодовый, с тихим синим свечением. На двери висел венок из зверобоя и чертополоха, перевитый красной нитью, а на дубовой вешалке рядом с потертым плащом болталась ключница в виде фигурки домового, держащего в лапах брелок от подержанной японской иномарки. Феня был от нее в восторге.
В кухне-горнице, тоже увитой пучками трав, старая расписная печь соседствовала с современным кухонным гарнитуром и всякой бытовой техникой. Только ящики и полочки, помимо специй и круп, также хранили скляночки с настоями, мешочки с миксом трав, ступку и много чего еще. На большом дубовом столе, исчирканного ножом и чернильными кляксами, лежал планшет, в котором она отслеживала заказы. Верея давно не бралась за выполнение каких-то поручений, для этого в городе предостаточно умелых людей, но иногда возникали разные щепетильные ситуации, за решение которых предлагали хорошенькую сумму.
В гостиной — старинные сундуки и скрипучие поставцы, набитые свитками, фолиантами, гербарием, и прочими скарбами. Марта как-то пошутила, что в этих сундуках Вея хранит приданное. Вея не посмеялась.
Среди хаоса на письменном столе, сделанном из отполированной плахи, стоял мощный ноутбук с двумя мониторами. На одном мог быть открыт оцифрованный старославянский манускрипт, на другом — мессенджер с чатом «Ведьмы мегаполиса». На полках среди сушеных воронок и мешочков с костями лежали power bank`и и зарядные устройства.
В мастерской, куда она не пускала категорически никого, на стальном верстаке, под которым были аккуратно сложены дрова, лежали ее инструменты: набор старинных ножей для резьбы по оберегам, тиски и наждак с электроприводом. На стене висел щит из липы, а рядом — огнетушитель и аптечка. На полках баночки с гвоздями и шурупами соседствовали с черепками животных.
Вея неряшливо скинула ботинки, прошла на кухню. Чайник на плите стоял больше для красоты — вода вскипела за мгновение, стоило ей посмотреть на него. Она залила кипятком собственный специальный травяной сбор. Формально успокоительный, по факту больше напоминающий транквилизатор. Села за стол, грея вечно холодные ладони о горячую кружку. В голове каруселью крутились воспоминания сегодняшнего дня. Ничего особенного в них по сути не было. Кроме бесконечной череды точно таких же.
У Вереи не было души. Она это точно знала, иначе бы не прожила так долго. Но почему-то иногда, в совершенно случайный момент, что-то внутри начинало так сильно ныть и болеть, что хотелось голыми руками вспороть ребра и выдернуть то, чего нет. Но не поможет. Она пыталась.
Привычным движением Вея обхватила себя горячей ладонью за горло. Не сдавливая, а чуть впиваясь ногтями в кожу, растирая ее. Это был бессознательный, старательно искореняемый ей жест, помогающий отвлечься от назойливых мыслей. Когда живешь слишком долго, голова перестает усваивать информацию, дабы не перегружать сознание. Но Вея помнила все. Каждый год, каждого человека, каждое временное пристанище. И ей казалось, что она сходит от этого с ума.
Дубовый кухонный стол завибрировал, в темноте опущенных жалюзей вспыхнул экран телефона. Вея вздрогнула и провела по экрану, принимая вызов.
—Вея, привет! Мы вечером с девочками в лес собираемся, перед Покровом лешего задобрить. Ты с нами?
Вея взглянула на часы.
—Да, давай, — ответила она, — Как раз успею хлеб испечь.
Марта — одна из молодых ведьмочек этого города. Она получила дар совсем недавно, от умирающей бабушки, а потому просто-таки пылала энтузиазмом и, как казалось Вее, некоторым фанатизмом к своей новой жизни. Но Вея не винила ее. Иногда энергичность Марты очень к месту напоминали самой Вее, что она все еще жива. Как, например, сейчас.
Вея неспешно встала, замесила тесто, а пока оно поднималось, налила в стеклянную бутыль собственноручно сделанное прошлым летом вино. Огляделась, нахмурилась, вспоминая.
—Феня, а где мешки с кормом, которые я привезла на прошлой неделе?
—Так в подвале, где ж еще, — из угла вылез маленький лохматый дедушка с большими горящими глазами, — Ты ж приехала, побросала все в горнице, да спать уволилась. А я, значица, ходи да спотыкайся. Благодарствую, хозяюшка, — дедушка отвесил низкий издевательский поклон.
Вея виновато поморщилась.
—Не серчай, Феня. Я пока их из машины дотащила, думала, сердце выплюну. Достань, пожалуйста, я к Вычу поеду.
—О, это ты добре придумала, — домовой потер руки, — Я мигом, передашь ему кой-чего.
Он исчез на некоторое время, за которое Вея успела поставить тесто в печь, а вернулся уже с двумя мешками корма, держа их так, будто те ничего не весили, и бутылочкой с мутной жидкостью.
—Вот, настоечка, сам делал, — он любовно погладил бутылочку, — Натур—продукт!
—Так я же ему вино везу, — бултыхнула она бутылку.
—Ой ты! Твое вино ему — как молоко матери! А это бодрит, с ним зиму легче пережить.
Вея пожала плечами, забрала склянку, и заметила мимоходом:
—А мне не предлагал.
—Ты сопьёш-си! — последовал незамедлительный ответ.
Возразить Вее было нечем. В последнее время она действительно пристрастилась.
Через пол часа хлеб был готов. Она ухватом достала его из печи, завернула в вышитый рушник. Надела теплые вещи, из категории «не жалко», накинула телогрейку, и с помощью Фени загрузила все в машину.
Дорога в лес была не из приятных. Осенняя слякоть разбила грунтовку в жирную кашу, и даже полный привод ее старенькой японки буксовал на особенно коварных участках. Но дело было не только в дороге. Чем глубже Вея уезжала от города, тем сильнее сжималось непонятное напряжение в воздухе. Не магия, не угроза — скорее, тихая паника, будто сама земля затаила дыхание в ожидании чего-то неотвратимого. Птиц не было слышно, и это красноречивее любых слов.
Марта и две ее подруги — юные, яркие, в современных мембранных куртках поверх шерстяных платков — уже ждали ее на опушке. Рядом с ними, почтительно поодаль, стоял сам Выча. Леший выглядел, как и подобает хозяину леса: одежда из коры и мха, глаза — как два уголька, а в руке — суковатая клюка. Увидев Вею, он выпрямился и тронул пальцами лба — старый жест уважения.
— Верея-сестрица, — проговорил он голосом, похожим на скрип столетних сосен. — Добрэ, шо пожаловала.
— Вея! — обрадовалась Марта. — А мы уж думали, ты по уши в грязи увязла!
— Не без того, — фыркнула Вея, вылезая из машины. — Феня передал, — она протянула лешему бутылочку с мутной жидкостью, — А это от меня, — и отдала вино.
Тот принял дар, бережно прижал к груди.
— Ще тот хрыч, а настойку зело искусну варит. А от вина твое спишь, как у бога за пазухой. Благодарствую, сестрица. Зима ныне чуется лихая, в костях ломота.
Работа закипела. Девушки, под чутким руководством Вычи, принялись «уговаривать» зверье — рассовывали по дуплам и норам орехи и сушеные ягоды, шептали успокоительные заговоры, помогали белкам и ежам утеплять последние пристанища. Вея наблюдала за этим с привычной, чуть отстраненной нежностью. Суета. Милая, но суета.
В последние пару лет Вычу требовалась помощь в простой, казалось бы, и привычной задаче. Еще в прошлом году он жаловался,что зверье совсем безмозглое стало: про собственные норы забывает, схрон с ягодами теряет, на уговоры и угрозы не реагирует, будто не понимая, чего от них хотят.
Когда дары были розданы, а последняя сонная мышка уплыла в свою норку, Марта с подругами, довольные, помахали на прощание и отправились греться в кафе на трассе. Вея осталась наедине с лешим.
Выча облокотился на клюку, и его лицо, обычно хитроватое, стало серьезным,даже каким-то скорбным. Он молча указал клюкой вглубь чащи.
— Ну шо, господарка, — проговорил он. — Потолкуем по-старчески? Не до веселий мне ноне.
— Говори, — Вея прислонилась к стволу, скрестив руки на груди. — У тебя вид, будто тебя самого по осени метлой прогнали.
— Так воно и е, — леший мотнул головой в сторону чащи. — Неспокойно у меня. Не по сезону, не по правилам.
— В чем дело?
— Да во всем! — он развел руками, и с его мохнатых рукавов посыпался иней. — С прошлого круговорота только хуже стало. Птицы перелетные сбились с пути, вторую неделю кружат, будто слепые. Звери в спячку ложатся, да вскакивают посреди ночи — чуют что-то, чего я постичь не могу. А уж про деревья и говорить нечего.
Он повернулся и ткнул клюкой в могучий дуб на опушке. Вея присмотрелась. Кора на нем местами темнела, будто подгнивала изнутри, а листья, еще не успевшие облететь, висели скрученные, бурые.
— Гниль? — уточнила она.
— Не гниль, — отмахнулся леший. — Тишина. Они… пустеют. Слушаю я их, а в ответ молчание. Будто сок по жилам не бежит, а песок сыплется.
Он подошел ближе, и от него запахло мокрой землей и прелыми листьями.
— И это ще не все. Тени в лесу стали… густыми. Наступаешь — не проваливаешься, а будто в студень вязнешь. И шепот оттуда идеть. Не моей мовой. Холодный.
Сильный, древний дух леса был напуган.
Он посмотрел на Вею, и в его взгляде читалась отчаянная надежда.
— Ты, сестрица, сильна. Мудрая. Старше нас всех. Скажи, шо творится? Не гоже лес в беде оставлять, да только страху иногда так наводет, шо хоть в нору ховайся.
В его словах не было лести, лишь констатация факта и отчаянная вера в то, что она знает ответ. Вот только Вея не знала. Сколько ни искала, сколько сама с деревьями да лесным народом не разговаривала — ответ так и не нашла. И хуже всего было то, что подобные инциденты встречались отнюдь не только в пределах Вычиного леса, нет, весь город будто потихоньку сходил с ума.
— Не ведаю я, Выча, — честно призналась Вея, и это признание далось ей нелегко. — Ищу сама.
Леший тяжело вздохнул, с бороды осыпался иней.
— Так шукай швыдше, господарка. Ибо если так продлится… к весне лес мой станет грудой дерева, без памяти да без голоса.
Он сделал шаг назад, в тень, и его фигура начала расплываться.
— И бач, сестрица… оберегайся. Мир с оси соскакивает.
И с этими словами он растворился между стволами, оставив Вею одну на промозглой опушке. Она постояла немного, невидящим взглядом сверля больной дуб, а потом встряхнулась.
—Нагнал страха, — буркнула она и побрела к машине. Старый леший понятия не имел, насколько прав.
Последние десять лет реальность трещала по швам, нарушая все законы физики и колдовства, рвалась, как дешевая материя. То, что происходит в лесу — цветочки по сравнению с аномалиями, способными изменить саму реальность, отринуть ее, пережевать и выплюнуть. Что там сбившиеся с пути птицы, когда весь город мигает и искажается, как телепередача на старом экране, привычные дороги ведут не туда,куда вели раньше, открывшиеся двери показывают нутро чужого дома, а люди, живущие вместе много лет, в один день перестают друг друга узнавать?
Вея приехала домой и рухнула на кровать. Голова просто раскалывалась, в виски будто ввинчивались стальные спицы. Она ворочалась с бока на бок, пытаясь успокоиться и не нервничать, но никакие доводы собственного разума не помогали.
Феня какое-то время молча наблюдал за ее метаниями, а потом она услышала ворчание и шарканье старых тапочек. Нудный голос сначала раздражал, но, понимая, что заставить его замолчать она не сможет, Вея прислушалась.
— Уж как сон ходил по лавке, Дрема по полу брела, — скрежетал Феня где-то в углу, — Дрема по полу брела, в кроватку к детке забрела. К ней в кроватку забрела, на подушечку легла. На подушечку легла, детку ручкой обняла.
Вея улыбнулась. Этот старый дед, на несколько веков младше нее, пел ей детскую колыбельную. Сон накатил сразу, густой и неотвратимый, как смола.
Видимо, Дрема Феню не услышала. Вее снился сон. Самый ненавистный и непонятный, преследующий ее последние десять лет.
Все всегда началось с солнца. Оно было жирным и желтым, разливаясь по деревянным срубам, заливая светом грядь улиц. Село гудело, как улей: женщины у колодцев, сбившиеся в позвякивающие стайки, мужики с телегами, от которых пахло дегтем и потом, ребятня, с визгом носящаяся меж кур. Дым из печей стлался по ветру, пахнущий свежим хлебом и щами. Смех. Крики. Жизнь.
А потом солнце погасло.
Не зашло за тучи. Не померкло. Его будто кто-то задушил, одним движением. Свет сменился молочным и непроглядным мраком. Он хлынул с окраин, с леса, что всегда сторожем стоял на пригорке, и накрыл село за один миг.
Тишина, что пришла на смену гулу, была оглушительнее любого грома.
Вея стояла на том же месте, но мир вокруг изменился. Сквозь струящийся туман, холодный и влажный, как саван, проступали очертания домов. Но они были другие. Дерево почернело, сгнило, крыши провалились внутрь. Окна зияли пустотой, словно вырванные глаза. Ни дыма, ни запаха еды — только смрад сырости, гнили и чего-то медного, неуловимо знакомого и ужасного.
Люди… Они висели повсюду. На кривых ветках яблонь, что еще утром были усыпаны цветом. На воротах своих же домов. На центральном столбе, где только что торговали скоморохи.
Все.
Мужчина. Его багровое, распухшее лицо исказила немая гримаса укора. Молодая женщина, что несла воду, — ее косы бессильно свисали вниз, а ведра лежали опрокинутыми у ее босых ног. Дети... мальчишка качался на низкой жерди, его глаза, широко раскрытые, смотрели прямо на Вею, застекленевшие от вечного ужаса.
Глаза всех жителей деревни, выпученные и белые, смотрели на нее.
Вея отвернулась, и вдалеке, поодаль ото всех остальных домов, увидела свой. На резной балке призывно раскачивалась связанная в узел веревка. Вея делает шаг навстречу, не в силах оторвать от нее взгляд, всей душой, всем своим естеством стремясь к ней, но поперек талии ее обхватывают чьи-то руки, не давая двигаться. Она не видит его лица, но узнает. Пальцы, запах, прижатая к ее спине грудь. И она обмякла в его руках, повисла сломанной куклой. Вея не признает его право распоряжаться ее жизнью, препятствовать ее выбору, но сил двигаться просто нет.
Вея распахивает глаза и заходиться в кашле. Трет горло, чувствуя на коже лунки собственных ногтей.
На часах четыре утра. Даже солнце еще не проснулось.
Вея встала с кровати, закуталась в теплый махровый халат, прошла на кухню. Подсвеченная синими лампочками закипающего чайника, смотрела в окно на свой погруженный в темноту сад. Следы с шеи исчезли достаточно быстро, и ничего больше не напоминало про ночной кошмар, кроме мелко подрагивающих пальцев.
Вздохнув, Вея отпила последний глоток кофе, покрутила кружку и всмотрелась в оставшуюся гущу. Ничего хорошего гуща ей не сказала. А так хотелось.
Внутри навязчиво скреблось странное, тревожное предчувствие, заставляющее нервно вздрагивать на резкие звуки с улицы, неуемно дергать ногой под столом и озираться в поисках опасности, которая совершенно точно должна была проявить себя вот прямо сейчас. Но ничего не происходило, спальный район только-только начинал шевелиться, и плевать ему было на одну конкретную нервную ведьму. Вея пыталась успокоиться, глубоко дышать и думать о хорошем, но подскочивший в крови адреналин требовал действий.
Она поставила кружку в раковину. Подмела старым веником полы, с грустью глядя на новенький робот-пылесос. Зажгла пучок, в котором смешались полынь, зверобой и чабрец, окурила каждый уголок дома. Фене это не понравилось. Намешала в ступке соль и вычищенный из печки уголь, посыпала порог, проверила иглы в косяках.
Сегодня хотелось соблюсти все условности и обвешаться всеми имеющимися амулетами, как ворона.
Вея вошла в мастерскую. Взглянула на электропривод, и взяла с полки точильный камень, нож и свечу. Обдала лезвие огнем из горелки, раскаляя.
«Сварожеч—кузнец, небесный отец, раздуй горн, разожги угли, в пламени праведном скверну сожги.»
Окунула раскаленное лезвие в чан.
«Боги мои, Перун—Свароги мои. Защитите дочь, прогоните тьму.»
Достала нож, начала четкими, методичными движениями водить по камню.
«Моя воля — ваша воля. Мое слово — ваше слово. Мой огонь — ваш огонь. Да будет так.»
Лобзиком вырезала защитные знаки. Покрутила нож в руках, привыкая к весу. Провела кончиком по краю стола — на дереве осталась черная выжженная полоса. Порылась в ящиках, нашла кожаные ножны, крепящиеся к поясу.
—Как к войне готовлюсь, — задумчиво пробормотала Вея.
В этот момент зазвонил телефон. Полседьмого утра, не подписанный, но знакомый номер. Вея взяла трубку.
—Верея, это полковник Стрельцов, — послышался мужской голос, — В районе химзавода обнаружена аномалия класса «Тишь», движущаяся. Требуется ваша помощь.