ВНУТРЕННИЙ ЭКЗАМЕН

ПРЕДИСЛОВИЕ

Вам тридцать пять. Или сорок два. Или двадцать девять — возраст, в общем-то, уже такой, когда разрешение на жизнь официально можно ни у кого не спрашивать.

Вы сами зарабатываете деньги, платите счета, выбираете врачей, покупаете билеты, решаете, с кем жить, куда ехать и стоит ли заводить собаку, которая потом почему-то спит поперёк всей кровати, хотя в семейном договоре такого пункта точно не было.

И вот однажды вы принимаете какое-нибудь вполне взрослое решение.

Сменить работу.

Переехать.

Не ехать в воскресенье на дачу.

Развестись.

Наоборот, выйти замуж за человека, которого семья считает «немного странным».

Потратить деньги не так, как советовал отец.

Не приехать на Новый год.

И вдруг, ещё до того, как решение успело толком стать вашим, в голове возникает мысль:

«А что я скажу маме?»

Иногда вместо мамы там папа. Иногда оба. Иногда родителей уже много лет нет рядом, а объяснение им всё равно почему-то готовится — подробное, убедительное, с цифрами, аргументами и приложением на четырёх листах.

И это довольно странное открытие.

Потому что мы привыкли представлять взрослость как состояние, которое однажды наступает окончательно. Вот детство, вот юность, а дальше человек получает паспорт, зарплатную карту, ипотеку — и вместе с ними, видимо, внутреннюю независимость.

Но ипотеку действительно выдают. А внутреннюю независимость почему-то нет.

Приходится разбираться самим.

Эта книга не о том, как перестать слушать родителей. И уж точно не о том, как наконец объяснить маме всё, что вы думаете о её советах с 1998 года.

Родители бывают правы.

Иногда даже в тот самый момент, когда ужасно хочется, чтобы они ошибались.

Они могут заметить риск, который мы пропустили. Могут лучше разбираться в деньгах, ремонте, людях или зимней резине. Они могут переживать за нас не потому, что мечтают управлять нашей жизнью, а потому, что любят, боятся, помнят собственные ошибки и временами не очень хорошо умеют отделять одно от другого.

Да и мы сами не обязаны превращаться в людей, которые на любое родительское «я бы на твоём месте…» немедленно делают наоборот. В конце концов, если мама советует взять зонт, а за окном ливень, промокнуть до носков исключительно во имя психологической сепарации — довольно дорогой способ доказать взрослость.

Проблема начинается в другом месте.

Там, где мнение близкого человека незаметно превращается во внутреннее разрешение.

Где недостаточно решить — нужно ещё суметь объяснить.

Где чужое разочарование ощущается почти как доказательство собственной ошибки.

Где после простого «нет» мы несколько часов составляем мысленную защитительную речь.

Где успех хочется принести родителям как зачётку: вот, смотрите, я всё-таки не испортил себе жизнь.

А иногда происходит вещь ещё интереснее: родителей рядом вообще нет. Они давно не спрашивают, не давят, не советуют. Возможно, они даже сказали бы: «Да делай что хочешь, господи».

Но комиссия продолжает заседать.

И вот с ней нам и предстоит познакомиться.

Не для того, чтобы выгнать её из головы. Человек вообще устроен не настолько аккуратно, чтобы можно было удалить из себя голоса людей, рядом с которыми он рос, оставить только собственный и торжественно объявить внутренний суверенитет.

Мы состоим из отношений гораздо больше, чем иногда хочется признать.

Из семейных фраз. Из привычек. Из того, что у нас считалось приличным и неприличным, надёжным и безрассудным, успешным и стыдным. Из родительских страхов, надежд, способов заботиться. Из воскресных обедов, разговоров о деньгах, школьных пятёрок и случайных реплик, которые взрослый человек произнёс двадцать лет назад и давно забыл, а ребёнок почему-то унёс с собой.

Не всё это нужно выбрасывать.

Многое стоит оставить.

Но сначала хорошо бы увидеть, что именно мы оставляем — и кто принимает это решение.

Пожалуй, это и есть главное обещание этой книги.

Не научить вас всегда выбирать себя — фраза красивая, но жизнь обычно устроена сложнее. Иногда мы выбираем близких. Иногда обязанности. Иногда компромисс. Иногда откладываем собственные планы, потому что отец заболел, ребёнку нужна помощь или семья действительно зависит от нас. А иногда возможностей для свободного манёвра мало: мешают деньги, жильё, безопасность, реальные обязательства.

Авторство собственной жизни не означает, что никаких ограничений больше нет.

Оно начинается с другого: я вижу, что происходит со мной в момент выбора.

Я могу услышать совет и согласиться.

Могу услышать и не согласиться.

Могу огорчить близкого человека и не броситься немедленно чинить его настроение.

Могу почувствовать вину и разобраться, действительно ли я кого-то подвёл или просто нарушил старое семейное ожидание.

Могу попросить помощи и не считать, что вместе с помощью отдал право решать.

Могу ошибиться.

И — пожалуй, самое трудное — могу однажды обнаружить, что мама была права, не превращаясь от этого обратно в ребёнка.

В этой книге не будет финального экзамена на взрослость.

Потому что сама идея такого экзамена подозрительно напоминает ту проблему, от которой мы пытаемся отойти.

Никто не выдаст справку о том, что вы достаточно сепарировались. Не существует правильного количества звонков родителям в неделю, километров между вашими квартирами или отказов на одно семейное воскресенье. Можно жить в другой стране и по-прежнему мысленно просить разрешения. А можно жить этажом выше родителей, каждый день пить с ними чай и довольно хорошо понимать, где заканчивается их мнение и начинается ваше решение.

Поэтому нам предстоит не отдаляться.

Нам предстоит различать.

Где любовь, а где страх потерять одобрение. Где совет, а где требование. Где настоящая обязанность, а где привычное «так положено». Где собственное желание, а где попытка наконец что-то доказать.

И постепенно вопрос «Что они скажут?» перестанет быть главным.

Не исчезнет — вряд ли.

Мама ещё много чего скажет.

Папа тоже.

Семья вообще редко страдает недостатком комментариев.

Но однажды рядом с их голосами появится ещё один. Не самый громкий, не всегда уверенный и совершенно не гарантированно правый.

Ваш.

И после всех советов, сомнений, аргументов и чужих ожиданий именно ему предстоит ответить на простой взрослый вопрос:

«А как хочу поступить я — зная, что жить с последствиями этого решения тоже мне?»

Вот с этого места и начинается наша книга.

ЧАСТЬ I. ЭКЗАМЕН, КОТОРОГО НИКТО НЕ НАЗНАЧАЛ

Глава 1. Мне тридцать семь. Можно я соглашусь?

Письмо пришло в половине шестого, когда Аня уже собиралась закрывать ноутбук. Она прочитала его один раз, потом второй — медленнее, хотя содержание от этого, конечно, не изменилось. Компания подтверждала предложение. Зарплата была ровно той, о которой они говорили на последнем собеседовании, должность — тоже. Внизу стояла вежливая фраза: «Будем рады видеть вас в нашей команде. Если предложение вам подходит, подтвердите, пожалуйста, до пятницы». Аня откинулась на спинку стула и зачем-то посмотрела на часы. Был вторник. До пятницы оставалось столько времени, что можно было принять решение, передумать, снова принять и ещё денёк пожить с ощущением, что впереди целая жизнь. Хотя решать, если уж совсем честно, было почти нечего.

Эту работу она хотела. Не отчаянно, не в том прекрасном состоянии, когда кажется, будто новая должность сейчас откроет дверь в другую реальность, где по утрам легко встаётся, начальники разговаривают исключительно уважительно, а люди почему-то перестают уставать к четвергу. Аня в такие чудеса давно не верила. Просто работа была интереснее нынешней, денег предлагали больше, команда ей понравилась. И ещё нужно было переехать в Петербург. Вот это слово она пока старалась произносить про себя без лишнего восторга.

Она открыла объявление с квартирой, которое сохранила утром. Двушка на Петроградской стороне была ей дороговата, зато кухня там выглядела как кухня, а не как место, где холодильник и человек вынуждены по очереди втягивать живот. Аня ещё раз посмотрела фотографии, закрыла вкладку, открыла калькулятор. Всё это она уже считала вчера. И позавчера тоже. Получалось. Страшновато, но получалось.

Она встала, поставила чайник и, пока тот шумел, снова вернулась к письму. Можно было ответить прямо сейчас. Написать два предложения, нажать кнопку — и всё. Дальше начались бы уже нормальные, понятные хлопоты: документы, коробки, перевозка вещей, кому отдать цветы, которые она почему-то продолжала покупать, хотя половина из них не переживала знакомства с её подоконником. Аня взяла телефон. Маме она позвонила почти не задумываясь.

— Привет. Не отвлекаю?

— Картошку чищу. Говори.

На заднем плане работал телевизор. Судя по голосам, кто-то там опять выяснял отношения; мама любила такие сериалы и всегда утверждала, что совершенно их не смотрит.

— Мне работу предложили.

— Ту самую?

— Угу.

— И что предлагают?

Аня рассказала про деньги, обязанности, страховку, испытательный срок. Всё самое безопасное выложила сначала, а переезд почему-то оставила напоследок.

— Только офис у них в Петербурге.

В трубке ненадолго стало тихо.

— В смысле в Петербурге?

— В обычном. Который Санкт.

— Я поняла, какой Петербург. Ты переезжать, что ли, собралась?

И тут Аня почувствовала знакомое желание немедленно добавить к своему решению пояснительную записку. Она рассказала, что билеты сейчас недорогие. Что работать можно два дня из дома. Что квартиру она, конечно, сначала снимет. Что нынешнюю продавать никто не собирается — хотя вопрос о продаже вообще пока не возникал. Мама слушала.

— Ань, ты чего мне всё это доказываешь? Я просто спросила.

— Я не доказываю.

— Ну хорошо.

И именно это мамино «ну хорошо» почему-то раздражало сильнее, чем если бы она начала спорить.

— А ты как думаешь?

Вопрос прозвучал совершенно естественно. Настолько естественно, что Аня не сразу заметила в нём ничего странного. Мама снова замолчала. Было слышно, как нож проходит по картофельной кожуре.

— Не знаю, Ань. У тебя здесь всё устроено. Квартира своя, работа нормальная. Я бы, наверное, не дёргалась. Но тебе решать, конечно.

Последние три слова должны были всё исправить, но не исправили.

— Работа нормальная — это не значит, что я должна на ней до пенсии сидеть.

— Я сказала, что должна?

— Нет.

— Тогда с кем ты сейчас споришь?

Аня открыла рот и закрыла. Вопрос был неприятно хороший.

— Ни с кем я не спорю.

— Ну и славно. Ты взрослая женщина, сама разберёшься. Я тебе что, запрещу?

Через несколько минут они уже обсуждали другое. У папы опять барахлил телефон, тётя Лариса собиралась делать ремонт, а мама обнаружила, что картошки начистила «как на роту», хотя собиралась сварить суп на двоих. Попрощались совершенно нормально. Аня положила телефон рядом с ноутбуком и какое-то время сидела молча. Потом открыла письмо.

«Добрый день! Большое спасибо за предложение…»

Дальше пальцы остановились. Ещё полчаса назад ей казалось, что она готова согласиться. Теперь в голове почему-то стало тесно от аргументов, большинство из которых она уже обдумывала раньше. А если там не понравится? Если не пройдёт испытательный срок? Если квартира окажется ужасной? Если через три месяца она вернётся обратно? Последняя картинка возникла особенно отчётливо: она открывает дверь своей квартиры, заносит чемодан, а потом приходится звонить маме и говорить, что Петербург закончился раньше, чем предполагалось. Аня даже заранее услышала возможное: «Ну ничего. Зато попробовала». Мама, скорее всего, сказала бы именно так. Но где-то рядом существовала другая версия: «Я же говорила».

Причём эта мама была уже не совсем настоящей. Настоящая сидела сейчас у себя дома, варила суп и, возможно, вообще переключилась на проблемы тёти Ларисы. Зато та, в Аниной голове, времени даром не теряла. Аня закрыла письмо и открыла заметки. Сверху написала: «Петербург». Ниже: «За». Потом: «Против». Получилось скучно. В «за» стояли деньги, работа, новый опыт, сам город. В «против» — переезд, расходы, риск, расстояние. Ничего нового. Всё это она знала ещё до звонка. Аня походила по кухне, вернулась и зачем-то добавила третью строчку: «Если не получится». Под ней почти сразу написала: «Что сказать маме». Вот теперь она остановилась. Перечитала. Сначала ей стало смешно. Потом уже не очень.

Ей было тридцать семь лет. Квартиру, в которой она сейчас сидела, она купила сама. Работу нашла сама. Ипотеку выплатила сама — последние два года этого факта хватало, чтобы время от времени чувствовать себя человеком, победившим взрослую жизнь хотя бы по очкам. Она могла уехать в Петербург, могла остаться, могла через полгода признать, что ошиблась, и вернуться. Но среди рисков переезда почему-то обнаружился ещё один, которого не было ни в одном калькуляторе: оказаться неправой на глазах у мамы. Аня удалила строчку. Посидела немного и нажала «отменить удаление». Пусть остаётся.

На следующий день она всё ещё не отправила ответ. И в этом, пожалуй, не было ничего страшного. Хорошие решения не портятся от лишней ночи, а родители иногда действительно видят то, что мы в своём энтузиазме предпочитаем не замечать. Утром Аня сварила кофе, открыла ноутбук и снова прочитала предложение. Она попробовала представить, что вчерашний разговор закончился иначе. «Петербург? Конечно соглашайся. Отличная возможность». Что бы она сделала тогда? Ответ пришёл слишком быстро. Уже вчера вечером написала бы компании. Аня отодвинула кружку.

За окном начинался обычный серый день. Во дворе мужчина пытался запихнуть картонную коробку в переполненный контейнер, коробка сопротивлялась, мужчина нервничал — мир, в общем, продолжал заниматься своими делами и совершенно не интересовался её судьбоносным выбором. Аня снова посмотрела на письмо. Она ещё не знала, поедет ли. Зато впервые заметила одну вещь, которую раньше принимала за обычную осторожность: ей мало было самой считать решение разумным. Хотелось, чтобы кто-нибудь очень важный посмотрел на него со стороны и сказал: да, можно. Ты ничего не испортишь. Если испортишь — мы всё равно не будем думать, что ты дура. Странное желание для человека, которому давно не требовалось ничьё разрешение. И очень знакомое.

В детстве всё было проще. Показываешь дневник — получаешь реакцию. Приносишь домой решение — узнаёшь, хорошее оно или плохое. Со временем дневники исчезают, решения становятся дороже, а родители всё чаще говорят: «Тебе виднее, ты взрослая». Только иногда внутри нас словно забывают сообщить, что экзамен отменили. Аня поставила курсор в поле ответа и некоторое время смотрела, как он мигает. Потом вместо вопроса «что скажет мама, если я ошибусь?» попробовала задать другой:

«А что выбрала бы я, если бы мне не пришлось никому объяснять свой выбор?»

Ответ всё ещё не был простым. Но это был уже совсем другой вопрос.

Глава 2. Комиссия уже внутри

У Ильи была рубашка, которую отец никогда не видел. Это обстоятельство совершенно не мешало отцу её не одобрять. Рубашка была обычная, льняная, тёмно-зелёная. Илья купил её перед отпуском, потому что жена сказала: «Возьми, тебе идёт», — а продавец добавил что-то про цвет глаз. На цвет глаз Илья не повёлся — сорок два года прожил и примерно представлял, какого они цвета, — но рубашку всё-таки взял. Дома надел ещё раз, покрутился перед зеркалом. Хорошая. И тут откуда-то совершенно отчётливо пришло:

«Ты чего вырядился?»

Даже интонация была папина. Илья расстегнул верхнюю пуговицу, потом застегнул обратно. Посмотрел на рукава. Вроде нормальные рукава. Не золотые, не с перьями. Но настроение уже слегка испортилось. Отец жил в другом городе. Они виделись два-три раза в год, разговаривали по воскресеньям, отношения у них были вполне приличные. Без громких семейных драм, многолетних молчаний и сцен с хлопаньем дверями. Папа спрашивал про работу, жаловался на давление в системе отопления на даче, рассказывал, сколько теперь стоит нормальная колбаса. Илья слушал, иногда давал советы по телефону, которые отец всё равно не выполнял. Одежду сына они не обсуждали лет двадцать.

Последний раз, кажется, это случилось ещё в институте, когда Илья купил себе длинное пальто. Отец посмотрел и сказал:

— Ты в нём как артист.

В их семье «как артист» не было комплиментом. Артисты существовали где-то в телевизоре, носили шарфы не по погоде и в целом занимались чем-то ненадёжным. Илья тогда пальто всё равно носил. Более того, любил его. Потом оно протёрлось на локтях и отправилось на дачу, где несколько лет служило одеждой для походов за дровами. История закончилась. По крайней мере, Илья был уверен, что закончилась. Зелёную рубашку он в отпуск всё-таки взял, но в чемодан положил ещё две привычные — голубую и серую. На всякий случай.

Такие вещи трудно заметить именно потому, что в них нет ничего выдающегося. Никто не стоит над нами с указкой. Телефон не звонит в тот момент, когда мы выбираем рубашку, работу или место для отпуска. Мама не появляется из-за плеча у банковского приложения, когда мы переводим деньги за новый диван. Часто родители вообще заняты своей жизнью. Но однажды обнаруживается, что для семейного совета уже не требуется кворум. Все необходимые участники давно находятся внутри.

У моей знакомой Оли мама умерла восемь лет назад. Оля рассказывала о ней тепло, без попытки превратить прошлое в идеально отполированный семейный портрет. Они были близки, иногда ругались, мама могла быть резкой, Оля — тоже. В общем, обычная любовь двух людей, которые знают друг друга слишком давно, чтобы всё время быть друг с другом деликатными. Однажды Оля выбирала диван. Диван был жёлтый. Не ядовито-жёлтый и не тот оттенок, который заставляет подозревать хозяина квартиры в тяжёлом увлечении современным искусством. Спокойный горчичный цвет. Оле он понравился сразу. Она села, встала, снова села. Проверила механизм. Спросила про ткань. Сделала фотографию. А потом сказала продавцу:

— Я подумаю.

Вышла из магазина и уже на улице поняла, почему. Мама терпеть не могла цветную мебель. «Диван покупают не на один год. Через два месяца надоест». Оля даже засмеялась, когда рассказывала мне это.

— Представляешь? Мамы восемь лет нет. А диван она мне до сих пор не разрешает.

Конечно, если смотреть строго, ничего мама ей не запрещала. Не было ни разговора, ни давления, ни угрозы обидеться. Было старое знание о том, что мама сочла бы разумным, практичным, приличным, красивым. Такие знания накапливаются годами. Мы довольно рано узнаём, что папа считает настоящей работой, а что «баловством». Что мама думает о людях, которые берут кредиты. Какие мужчины в семье считаются надёжными, какие женщины — легкомысленными, сколько денег «нормально» тратить на отпуск и в каком возрасте уже несолидно менять профессию.

Не обязательно, чтобы нам читали по этому поводу лекции. Иногда хватает нескольких реплик, выражения лица, семейной шутки, истории про дальнего родственника, который «тоже когда-то решил заняться бизнесом — видели, чем кончилось». Ребёнку вообще приходится многое узнавать таким способом. Он приходит в семью без инструкции и постепенно осваивает местную систему координат: что здесь смешно, что стыдно, чем гордятся, чего боятся, о чём лучше не рассказывать за ужином. Проблема начинается не в тот момент, когда у человека есть эта система координат. Было бы странно вырасти среди людей и совершенно от них не зависеть.

Интереснее другое: что происходит спустя двадцать или тридцать лет, когда семейное мнение уже не просто звучит рядом, а начинает восприниматься как часть собственного решения. Иногда отличить одно от другого совсем не просто. «Мне не нужна эта дорогая машина». Хорошо. Не нужна — или в вашей семье людей, покупающих дорогие машины, всегда считали выпендрёжниками? «Я не хочу уходить с нормальной работы неизвестно куда». Возможно, действительно не хотите. А возможно, слово «нормальная» досталось вам в наследство вместе с представлением о том, что зарплата пятого числа важнее интереса к тому, чем вы занимаетесь. «Мне самой нравится принимать гостей на все праздники». Прекрасно. А если однажды не захочется — насколько легко будет сказать об этом вслух?

Здесь очень хочется достать большой психологический фонарь, посветить внутрь и наконец выяснить: вот это моё, а вот это мамино, это папино, это бабушка положила, уберите, пожалуйста. В жизни так не получается. Мы не собраны из аккуратных отдельных деталей с бирками владельцев. То, что когда-то пришло от родителей, вполне могло стать нашим собственным. Человек может искренне любить ту же профессию, которую ему советовал отец. Может считать разумной мамину осторожность с деньгами. Может печь на Новый год тот самый пирог не потому, что «не сепарировался», а потому что пирог действительно вкусный и вообще кто-то же должен съесть три банки варенья, накопившиеся с августа. Совпадение ещё ничего не доказывает. Как и несовпадение.

Поэтому вопрос «это точно моё желание?» иногда заводит в тупик. Слишком уж заманчиво представить, будто где-то под слоями воспитания, культуры, чужих советов и собственного опыта спрятано идеально чистое желание — заводская комплектация личности, не тронутая никем. Вряд ли мы найдём себя в такой стерильной упаковке. Зато можно наблюдать за другим. Что происходит, когда ваше решение не совпадает с тем, которое одобрил бы близкий человек? Возникает обычное сомнение — или необходимость срочно собрать доказательства? Хочется ещё подумать — или добиться разрешения? Вы пересматриваете аргументы — или уже репетируете будущую защитную речь? И самое любопытное: присутствует ли вообще тот человек, перед которым вы сейчас оправдываетесь?

Илья зелёную рубашку всё-таки надел. Они с женой пошли вечером в ресторан, потом долго гуляли по набережной. Никто не показал на него пальцем. Ни один прохожий не подошёл сообщить, что в сорок два пора одеваться посерьёзнее. Жена сказала, что он отлично выглядит, и на этом история могла бы закончиться. Но когда она достала телефон, чтобы сфотографировать его у воды, Илья неожиданно сказал:

— Только отцу не отправляй.

Жена опустила телефон.

— Почему?

Илья хотел ответить: «Да ну его». Потом подумал.

— Не знаю.

И это «не знаю» оказалось честнее. Отец вполне мог посмотреть фотографию и сказать: «Хорошо отдохнуть». Мог вообще не заметить рубашку. Мог спросить, тепло ли там вечером. Настоящий отец за двадцать лет тоже изменился — постарел, стал мягче в одних вещах, упрямее в других, научился ставить смайлик с большим пальцем и теперь вставлял его примерно в половину сообщений, независимо от содержания. А тот отец, которого Илья только что не хотел видеть среди получателей фотографии, словно остался где-то в прошлом — рядом с длинным пальто и словом «артист». Мы часто продолжаем спорить именно с такими версиями близких.

Не обязательно потому, что с нами произошло что-то ужасное. Просто человеческая память экономна. Несколько особенно важных реакций способны задержаться надолго, а дальше мы уже сами достраиваем прогноз: это папе не понравится, мама расстроится, родители не поймут. Иногда прогноз оказывается точным. Иногда родители действительно продолжают давить, критиковать, требовать отчёта, напоминать о помощи или превращать несогласие в семейную чрезвычайную ситуацию. Это реальность, и дальше нам ещё придётся отдельно говорить о ней — в том числе о случаях, когда цена несогласия совсем не символическая. Но бывает и по-другому. Родители постепенно отпускают, а мы не сразу замечаем, что держаться теперь приходится уже не за их руку.

Через неделю после отпуска Илья всё-таки отправил отцу несколько фотографий. На одной был в зелёной рубашке. Ответ пришёл минут через десять.

«Красиво там. Вы загорели.»

Илья показал жене.

— Всё?

— Всё.

Он почему-то почувствовал лёгкое разочарование, хотя сам не смог бы объяснить, какого продолжения ждал. Шутки? Замечания? Возможности наконец ответить: «Пап, мне сорок два, я сам разберусь, что носить»? Речь, видимо, была подготовлена заранее. А выступление отменили. В этом и есть одна из неприятных особенностей внутренней комиссии: она умеет работать без присутствия тех, чьими голосами разговаривает. И прежде чем пытаться её разогнать, полезно хотя бы однажды заметить, кто именно там сидит — и сколько лет этим людям в нашей голове.

Глава 3. Хороший ребёнок вырос

Когда Лена опаздывала, ей хотелось сообщить об этом заранее всем. Не только человеку, который её ждал. Это было бы понятно. Нет, ей хотелось, чтобы мир в целом получил официальное уведомление: Лена не безответственная, просто автобус застрял, потом перекрыли улицу, а выйти раньше она сегодня не могла, потому что курьер привёз заказ не в обещанный промежуток с десяти до двенадцати, а в двенадцать двадцать. Если бы существовала справка о невиновности в пятнадцатиминутном опоздании, Лена, вероятно, носила бы её в паспорте. В тот четверг она ехала на встречу с подругами и уже из автобуса написала: «Девочки, я минут на десять позже, простите. Тут всё стоит намертво». Через две минуты добавила фотографию пробки. Катя ответила: