ВНУТРЕННИЙ ЭКЗАМЕН

Глава 6. Автономия — не расстояние до мамы

У Ромы было всё, что в некоторых семьях считается убедительным доказательством взрослости. Отдельная квартира. Своя машина. Работа, о которой родители понимали примерно половину, но знали главное: платят хорошо. Три тысячи километров между ним и родным городом. И ключи от маминой квартиры. Последний пункт немного портил картину. Ключи лежали у него в верхнем ящике комода рядом с загранпаспортом, запасной сим-картой и двумя батарейками неизвестного происхождения. Рома видел их несколько раз в год, когда приезжал к родителям. Мама свои ключи от его квартиры тоже имела. Никого это особенно не беспокоило. До тех пор, пока Рома не познакомился с Лизой.

Лиза выросла в семье с совершенно другими правилами. В восемнадцать она уехала учиться, в двадцать два сама снимала квартиру, а к тридцати разговаривала с родителями тепло, регулярно и как-то удивительно необязательно. Могла не ответить маме вечером и перезвонить утром. Могла купить билеты на майские, а потом сообщить:

— Мы улетаем в Тбилиси.

Не спросить. Сообщить. Первое время Рома наблюдал за этим почти с антропологическим интересом.

— И твоя мама нормально относится?

— К чему?

— Что ты на майские не приедешь.

— А почему она должна ненормально относиться?

Рома пожал плечами. Ему трудно было объяснить. В его семье майские не считались обязательным праздником. Никакого письменного договора о совместном поедании шашлыка не существовало. Но обычно приезжали все: Рома, сестра с мужем и детьми, иногда двоюродный брат. Отец доставал мангал. Мама начинала покупать продукты примерно за неделю и к моменту приезда гостей имела запас еды, достаточный для небольшой спасательной операции. Можно было не приехать. Теоретически. Практически это требовало причины. В тот год Рома действительно не хотел ехать. Он устал, отпуск намечался только летом, билеты стоили безумных денег. Кроме того, они с Лизой недавно съехались и впервые за несколько месяцев получили четыре свободных дня одновременно.

— Давай никуда, — сказала Лиза. — Будем спать, гулять и наконец разберём балкон.

Балкон звучал почти романтично. Рома согласился. А вечером позвонила мама.

— Я тут мясо заказала на первое.

— Мам, погоди. Мы, кажется, не приедем.

— В смысле?

Он почувствовал, как в животе что-то слегка сжалось.

— Решили остаться дома.

— Что-то случилось?

— Нет.

— Лиза работает?

— Нет.

— Ты работаешь?

— Нет.

— А почему тогда не приедете?

Вот он. Вопрос, на который Рома почему-то сразу начал искать ответ посерьёзнее, чем «не хотим». Дорого. Далеко. Устал. Надо разобрать балкон. Последний аргумент он предусмотрительно не озвучил.

— Просто хочется побыть дома.

Мама помолчала.

— Ну хорошо. Жалко, конечно. Папа думал, вы приедете.

Рома закрыл глаза. Папа. В семейных переговорах папа часто появлялся как дополнительный вес, хотя сам в этот момент мог спокойно смотреть хоккей и вообще не знать, что участвует в обсуждении.

— Мам, мы летом приедем.

— Да я что? Вы взрослые люди.

Фраза была знакомая. Разговор закончился нормально. Через десять минут Рома открыл сайт авиакомпании. Лиза заметила.

— Что делаешь?

— Билеты смотрю.

— Зачем?

— Не знаю. Может, всё-таки слетаем.

— Ты хочешь?

— Ну… родители ждут.

— Я не спрашиваю, ждут ли родители.

Рома раздражённо закрыл ноутбук.

— А что такого вообще в том, чтобы поехать к родителям?

— Ничего.

— Ты так говоришь, будто я маменькин сынок.

— Я вообще этого не говорила.

— Но думаешь.

— Ром.

Лиза села напротив.

— Мне всё равно, поедем мы или нет. Я правда спрашиваю: ты сейчас хочешь купить билеты потому, что решил ехать, или потому, что тебе стало неприятно после разговора с мамой?

Это был тот тип вопросов, который Рома не любил именно за отсутствие удобного неправильного ответа. Он встал и пошёл проверять чайник. Воды там не было. Пришлось наливать. Расстояние между взрослыми детьми и родителями вообще легко переоценить. Отдельное жильё видно. Деньги можно посчитать. Километры прекрасно измеряются. Поэтому возникает соблазн считать независимость главным доказательством того, что человек действительно вырос: сам зарабатывает, сам живёт, сам оплачивает стоматолога — значит, сам принимает решения. Но это разные вещи.

В психологии, особенно в рамках теории самодетерминации, под автономией понимают не одиночество и не способность обходиться без помощи. Речь скорее о том, насколько человек переживает своё действие как добровольное, внутренне принятое, соответствующее тому, что он сам считает важным. Можно зависеть от других в каких-то практических вещах и при этом принимать решение как своё. И можно быть чрезвычайно независимым снаружи, но внутри по-прежнему жить под сильным давлением чужого «надо». Это различие кажется теоретическим, пока не начинаешь замечать его в обычной жизни. Например, две взрослые дочери каждое воскресенье обедают с матерью.

Первая любит эти воскресенья. Иногда ей лень ехать, иногда мама раздражает её вопросами, иногда хотелось бы остаться дома, но в целом семейный обед — часть жизни, которую она сама хочет сохранять. Вторая тоже приезжает каждое воскресенье. Только уже в субботу начинает злиться. В воскресенье отменяет свои планы, потому что «мама обидится». За столом раздражается ещё сильнее, а вечером рассказывает подруге, что у неё опять украли выходной. Снаружи поведение одинаковое. Если измерять автономию количеством семейных обедов, получим бессмыслицу. И наоборот. Два сына живут за тысячу километров от родителей. Один уехал ради работы, которая ему важна, поддерживает близкие отношения с семьёй и приезжает, когда хочет и может.

Второй когда-то уехал с мыслью: «Буду как можно дальше от вас», — и спустя пятнадцать лет всё ещё выбирает города, работу и образ жизни так, будто продолжает старый спор. Километры одинаковые. Свобода — не обязательно. Это не означает, что материальная независимость не важна. Ещё как важна. Когда жильё принадлежит родителям, когда они оплачивают учёбу, помогают с детьми, дают деньги или участвуют в семейном бизнесе, возможности человека действительно могут быть ограничены. Иногда вместе с помощью появляются условия. Иногда совершенно открытые: «Мы оплачиваем квартиру, поэтому ты будешь жить здесь». Иногда расплывчатые и потому особенно трудные для обсуждения.

Нельзя честно сказать человеку: «Просто выберите себя», — если после этого выбора он рискует остаться без жилья или средств к существованию. Но и обратное неверно: получать помощь от родителей не значит автоматически быть психологически несамостоятельным. Взрослые семьи вообще редко устроены по принципу «каждый сам за себя». Родители помогают детям с первоначальным взносом, взрослые дети возят родителей к врачам, бабушки сидят с внуками, кто-то оплачивает лекарства, кто-то каждую осень приезжает копать картошку, хотя ещё в июле обещал себе, что больше никогда. Люди связаны. В некоторых семьях — очень тесно. И сама эта связь не является поломкой.

Исследования отношений между взрослыми детьми и родителями показывают гораздо более сложную картину, чем простая лестница «сначала зависимость, потом полная независимость». В отношениях могут одновременно существовать близость, помощь, чувство долга, раздражение, материальная поддержка, конфликт и собственная воля. Кроме того, представления о том, сколько взрослый ребёнок «должен» семье и насколько отдельной должна быть его жизнь, заметно различаются между культурами и семьями. Поэтому универсальная инструкция «сепарируйтесь сильнее» легко превращается в ещё один чужой стандарт. Только теперь человек сдаёт экзамен не родителям, а психологически правильной взрослости. Рома, например, любил приезжать домой. Правда любил.

Ему нравилось утром пить с отцом кофе на балконе. Нравилось возиться с племянниками. Нравилось, что мама всё ещё покупает к его приезду тот самый сыр, который он любил лет в шестнадцать, хотя Рома уже много раз говорил, что теперь предпочитает другой. Иногда он даже съедал старый, чтобы не объяснять. Но это уже отдельная история. Проблема была не в том, что он часто виделся с родителями. И не в том, что расстраивался, когда мама расстраивалась. Если нам дорог человек, его чувства неизбежно что-то для нас значат. Полная эмоциональная невосприимчивость к близким была бы довольно странной целью для книги о человеческих отношениях. Вопрос был в другом: что Рома делал со своим неприятным чувством после маминого «жалко»?

Он воспринимал его как часть цены собственного решения? Или как доказательство, что решение надо срочно поменять? На следующий вечер Рома снова открыл сайт авиакомпании. Билеты стали ещё дороже. Это почему-то помогло. Он позвонил отцу.

— Пап, вы сильно расстроитесь, если мы на майские не приедем?

— А вы не приедете?

— Скорее нет.

— Ну, жаль.

— Мама сказала, ты ждёшь.

— Жду.

— Вот.

— Что «вот»?

Рома помолчал.

— Ничего.

Отец тоже помолчал.

— Ты мне сейчас разрешение звонишь спрашивать?

Рома засмеялся.

— Видимо.

— Тогда не разрешаю.

— Что?

— Приезжайте. Забор покрасим.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста.

Они поговорили ещё немного. Отец рассказал, что сосед опять затопил гараж, потом спросил, как Лиза. Перед тем как положить трубку, сказал:

— Летом только приезжайте подольше.

— Приедем.

И Рома вдруг понял, что это обещание ему хочется дать. Не потому, что надо компенсировать майские. Он просто хотел летом приехать подольше. Первого мая они проснулись почти в десять. Лиза сварила кофе, Рома пожарил яйца. Потом они часа два разбирали балкон и обнаружили там сломанный вентилятор, три банки краски, коробку старых проводов и пакет с пакетами такого размера, что его уже можно было регистрировать как отдельного жильца. Мама прислала фотографию семейного стола. «Жалко, вас нет». Рома посмотрел на сообщение. Неприятно кольнуло. Совсем немного. Он написал: «Нам тоже. Летом приедем». И не стал покупать билет. Вот, пожалуй, и всё.

Никакого торжественного отделения не произошло. Ключи от маминой квартиры остались в комоде. Мамины ключи от его квартиры — у мамы. Летом они действительно приехали на две недели, и Рома вместе с отцом всё-таки красил тот несчастный забор. Автономия не всегда выглядит впечатляюще. Иногда она вообще не меняет внешнюю картинку. Человек по-прежнему приезжает, помогает, советуется, принимает помощь, скучает, уступает, меняет планы ради близких. Разница может находиться в месте, которое со стороны почти не видно: между «я делаю это, потому что иначе не выдержу их недовольства» и «я делаю это, потому что при всех сложностях это мой выбор». Мы не становимся взрослее от количества километров до родительского дома.

И не становимся менее взрослыми от того, что нам всё ещё хочется туда возвращаться.

Глава 7. Когда любовь ощущается как оценка

В семье Сони хорошие новости сообщали за ужином. Плохие — желательно никогда. Правило это никто не устанавливал. Просто так сложилось.

— Мам, меня повысили.

— Господи, какая умница!

— Пап, мы выиграли тендер.

— Ну вот. Я же говорил, что ты у нас голова.

— Мне премию дали.

— Отлично! Давай шампанское откроем.

Соне нравились эти вечера. Мама начинала звонить бабушке, папа доставал бутылку, которую почему-то всегда хранил «на случай», и на несколько часов жизнь становилась очень простой: случилось хорошее, все радуются, ты молодец. С плохими новостями было сложнее. В тридцать четыре года Соня знала это настолько хорошо, что однажды три недели не рассказывала родителям, что рассталась с мужчиной, за которого собиралась замуж. Мама в это время присылала ей фотографии платьев.

«Не свадебные!!! Просто красивые»

Соня ставила сердечки. Папа спросил, закончили ли они ремонт.

— Почти.

— А Дима сам плитку в ванной делал?

— Нет, мастер.

— Правильно. Каждый должен заниматься своим делом.

Соня согласилась. Дима к этому времени уже жил у брата. Расстались они без измен, разбитых тарелок и вещей, выброшенных из окна. Было бы даже удобнее, случись что-нибудь очевидное. Тогда существовала бы причина, которую можно положить на стол перед родителями и сказать: смотрите, другого выхода не было. Но Дима оказался нормальным человеком. Соня тоже. Просто последние полгода они всё чаще говорили о будущем и каждый раз обнаруживали, что представляют его по-разному. Дима хотел детей в ближайшие год-два. Соня не была уверена, что хочет их вообще. Он мечтал переехать за город. Она после двух выходных на даче начинала нежно вспоминать шум трамвая. Можно было ещё попробовать. Они пробовали.

Потом однажды сидели на кухне среди образцов плитки, которую выбирали для общей квартиры, и Дима сказал:

— Мы сейчас ремонтируем жизнь, в которой один из нас всё равно будет несчастлив.

Соня расплакалась. Через месяц они разъехались. Родителям она не сказала. Сначала потому, что было больно. Потом потому, что мама позвонила в особенно хорошем настроении и сообщить между рассказом о новой кофте и ценах на клубнику «мы с Димой расстались» показалось жестоким. А потом прошло столько времени, что к самой новости добавилась необходимость объяснить, почему Соня скрывала её три недели. В субботу мама позвала их с Димой на ужин. Дальше отступать было некуда.

— Мам, я одна приеду.

— Дима работает?

— Нет.

— Заболел?

— Мы расстались.

Тишина. Соня стояла возле окна и смотрела, как во дворе мальчик в красной куртке безуспешно пытается ехать на самокате по песку.

— В смысле расстались?

— В прямом.

— Когда?

Вот и он.

— Три недели назад.

— Три недели?

— Мам, давай не сейчас.

— А когда? Ты три недели мне ничего не говоришь, а теперь «не сейчас»?

Соня почувствовала, что начинает злиться. И почти обрадовалась этому. Со злостью было проще.

— Потому и не говорила.

— Почему «потому»? Я что, тебе враг?

— Нет.

— Тогда что происходит?

— Ничего. Мы поняли, что нам лучше разойтись.

Мама снова замолчала.

— Сонь, вы же свадьбу собирались делать.

— Я знаю.

— И что случилось?

— Ничего одного не случилось.

— Так не бывает.

— Бывает.

— Может, вы просто поссорились?

— Мам.

— Я же не знаю! Ты ничего не рассказываешь.

Разговор продолжался ещё минут десять и закончился плохо. Не ужасно. Просто плохо. Мама плакала. Соня сказала, что именно поэтому ничего не хотела рассказывать. Мама ответила, что плачет не из-за неё, а потому что переживает. Соня сказала, что это совершенно не помогает. Потом обе извинились примерно за половину сказанного и положили трубки. Соня села на диван. Ей было тяжело не только из-за расставания. К этому она, как ни странно, уже начала привыкать. В квартире стало слишком тихо, зато никто не оставлял кружки на подоконнике, и это неожиданное преимущество одиночества немного её развлекало. Хуже было другое. Ей казалось, что она принесла домой плохую оценку. Чувство было настолько детским, что Соня даже разозлилась на себя. Какая оценка?

Какой дневник? Ей тридцать четыре. Она не провалила экзамен. Не разрушила семью из прихоти. Не обязана была выходить замуж только потому, что родители успели привыкнуть к Диме. Она всё это понимала. А ощущение оставалось. Некоторые вещи мы усваиваем не в виде правил. Нам редко говорят прямо: «Мы будем любить тебя сильнее, если ты будешь успешным, удобным и принимать решения, которые нам нравятся». Большинство родителей вообще никогда не сказали бы ничего подобного — и были бы искренни. Они любят ребёнка. И одновременно могут гораздо теплее реагировать на одни его поступки, чем на другие.

Это нормально до определённой степени. Родитель не обязан одинаково радоваться пятёрке и разбитому окну. Не обязан аплодировать любому решению взрослого сына или дочери. Любовь не превращает человека в круглосуточную службу одобрения. Но для ребёнка есть важное различие, которое не всегда удаётся удержать: «Маме нравится то, что я сделал». И: «Когда я делаю то, что нравится маме, со мной как будто всё особенно хорошо».

Исследователи называют один из близких к этому явлений родительским условным отношением — parental conditional regard. Речь идёт о ситуациях, когда родительское внимание, одобрение или тепло переживаются как в большей степени зависящие от соответствия определённым ожиданиям: сделал то, что от тебя хотят, — получил больше одобрения; не соответствовал — столкнулся с его уменьшением или отдалением. Это не то же самое, что обычная похвала. И не доказательство того, что родитель «любил только за пятёрки».

Исследования, объединяющие данные разных работ, связывают родительское условное отношение с рядом менее благоприятных психологических показателей, в том числе с более зависимой от достижений самооценкой и с такой мотивацией, при которой человек действует под внутренним давлением — например, чтобы избежать вины или подтвердить собственную ценность. Но здесь особенно важно не сделать шаг дальше, чем позволяют данные. Большая часть таких исследований касается детей, подростков и молодых людей. По ним нельзя честно восстановить детство конкретного сорокалетнего человека, а тем более объявить одну семейную привычку причиной всей его взрослой жизни. Наука здесь даёт нам не семейный приговор. Она даёт полезную возможность присмотреться.

Что именно происходило с одобрением в вашей семье? Соня долго считала, что у неё всё просто. Родители ею гордились. Это было правдой. На школьные концерты приходили оба, хотя папа после третьей песни обычно начинал смотреть на часы. За хороший аттестат ей подарили поездку в Прагу. Когда Соня поступила в университет, мама рассказывала об этом знакомым так часто, что дочь однажды попросила: