Космос помнит не нас

Три версии

Три версии

Навигационная система ожила под переборкой, и по корпусу «Меридиана» прокатилась низкая дрожь.

Ильян вскинул голову. Ещё миг назад на панели над сервисным люком горела только строка LOCAL PILOT AUTHORITY — REMOTE LINK ISOLATED. Теперь под ней медленно проступала схема корабля, от кормы к носу, словно судно рисовали светом изнутри.

— Она проснулась сама? — спросила Нера.

— Нет. — Ильян уже стоял у панели. — Её разбудило снятие командного запрета.

— Я думала, запрет снят с управления.

— Управление и навигация — разные вещи. Теперь корабль сам может строить решения. Хорошими они от этого не становятся.

Схема замкнулась. Навигационный контур вывел координаты дока, отметил положение Эвриды, Керна и тусклую область за пределами основного поля наблюдения. Лакуна была обозначена не точкой, а россыпью размытых отметок, будто система не могла решить, где именно ей положено находиться.

Ильян положил ладонь на край консоли, не касаясь клавиш.

— Не строй маршрут, — сказала Нера.

— Я пока даже не дышу в её сторону.

— Ты всегда так говоришь перед тем, как нажать что-нибудь опасное.

— В основном потому, что ты стоишь рядом и заранее объявляешь это опасным.

На миг между ними мелькнула улыбка. Она исчезла, когда карта подсветила пунктирную линию от Эвриды к Лакуне. Линия огибала Керн по дуге, которую система считала безопасной.

— Откуда она взялась? — спросила Нера.

Ильян стёр пунктир одним движением.

— Из старой маршрутной библиотеки. Я запретил автоматическое построение. Видимо, корабль решил: раз ему разрешили выбирать, можно вспомнить прежние решения.

Доковые часы показывали 13:11. За стенами «Меридиана» шли дневные циклы станции, но в тесном навигационном отсеке свет оставался холодным и ровным. Нера подошла ближе. Служебный жетон с сохранённой полной сеткой сигнала лежал в кармане куртки; она привычно нащупала его через ткань.

— Открой локальную историю маршрутов, — сказала она. — Не командный архив.

— Здесь только то, что загружено на корабль.

— Хорошо. Значит, хотя бы не попросим переписать о себе мнение.

Ильян ввёл команду. На экране появились рейсы, отмеченные датами и условными обозначениями. Большинство вели к периферийным станциям, несколько были исследовательскими маршрутами у Керна. Ильян задержал палец над одним номером.

— Этот.

— «Шёпот»?

— Нет. Операция, после которой он пропал. Маршрут нашей группы.

Нера уставилась на экран.

Ильян выбрал запись. Карта раскрылась слоями: начальная точка, расчётный коридор, фактическая траектория «Меридиана», а затем тонкая незамкнутая линия — последний известный вектор «Шёпота».

Она пересекала область Лакуны.

Ильян не сразу заговорил. Приблизил карту, сверил отметку курса, открыл журнал коррекции. Плечи напряглись, будто он снова сидел за штурвалом девять лет назад, а не стоял в доке на борту корабля, которому только что вернул право выбирать самому.

— Последний зарегистрированный вектор, — сказал он. — Не точка исчезновения. Направление движения в момент, когда связь оборвалась.

— Он совпадает с линией на Лакуну?

— После поправки на изгиб у Керна — почти. Погрешность меньше трёх градусов.

— Ты помнишь этот участок?

— Помню, куда вёл мой маршрут.

Он произнёс это без нажима, но Нера всё равно повернулась к нему.

— Твой маршрут заканчивался там?

— Нет. Мой — нет. «Шёпот» ушёл дальше.

— Ты видел этот вектор раньше?

— Последнюю запись в отчёте видел. Но тогда мы не привязывали его к Лакуне: её координаты плавали, а карту строили по нашим маякам. — Ильян сжал пальцы на кромке консоли. — Теперь у нас другая система отсчёта.

— И всё же ты мог посмотреть.

— Мог.

Она ждала продолжения. За годы Нера научилась отличать молчание, которым прячут ответ, от молчания, в котором подбирают слова. У Ильяна было второе. От этого он не становился правдивее, просто давал ей время приготовиться.

— Я не знал, что это тот же коридор, — сказал он. — В старом отчёте «Шёпот» уходил от Керна. В нынешней модели та же линия проходит через Лакуну. Совпадение появилось вместе с новой привязкой, а не с моей памятью.

— Ты уверен?

— Нет. Поэтому и показываю тебе журнал.

Он развернул карту, чтобы она видела и прежнюю траекторию спасательной группы, и вектор «Шёпота». У Керна линии расходились, будто корабли выбрали разные пути, а дальше снова сходились — в пределах погрешности. Старые расчёты на одном участке были особенно неровными: защитный массив Эвриды искажал гравитационный фон, навигационные буи едва держались в рабочем диапазоне.

Нера протянула руку и коснулась пустого места между линиями. Экран отозвался голубым мерцанием.

— Если сигнал приходит из Лакуны, последняя линия «Шёпота» указывает туда. Если расчёт ошибочен, совпадение ничего не доказывает. А если его исказил массив…

— Тогда мы можем принять искажение за намерение, — закончил Ильян.

— Или намерение — за искажение.

Он покосился на неё.

— Ты всегда умела сделать плохую новость вдвое хуже, добавив красивую формулировку.

— Профессиональный навык.

Нера достала жетон, приложила к локальному считывателю и открыла сохранённую сетку. Из командного архива данные уже ушли на отдельную копию, но здесь оставалась полная запись — без пересчёта и исправлений. Она вывела рядом три дорожки: исходные отметки гравиметра, спектральную огибающую и распознанные слова.

Слои не складывались в единую картину. Сырые импульсы шли через интервалы, которые повторялись с небольшими отклонениями. Спектр сохранял общий рисунок, хотя несущая частота менялась. Переводчик же всякий раз предлагал новый текст поверх тех же отметок: обрывок позывного «Шёпота», фразу из учебной записи самой Неры, затем слова, которые могли быть обращением, предупреждением или просто удачным сочетанием звуков.

— Вот что система называет голосом, — сказала она. — Не устойчивый текст, а разные сборки поверх одного ритма.

Ильян приблизил спектр.

— А что она голосом не называет?

— Импульсы. Их зафиксировали независимые приборы. Они не знают, как звали моего брата, не слышали его записей и не читали мои лекции.

— Но могут повторять общий природный ритм, — сказал он. — Керн не обязан быть разумным, чтобы звучать одинаково в двух приборах.

— Или повторять структуру, которую мы пока не понимаем.

— Вот это уже красивее.

— А ты уже начинаешь скучать.

Нера открыла фрагменты записей трёх пропавших кораблей. Они были короче и хуже: один аппарат обесточился прежде, чем импульсы успели повториться, второй оставил лишь участок спектра и шум, который система когда-то объявила неподтверждённым. В навигационном журнале третьего сохранилась последовательность слабых колебаний, так и не получившая названия.

Она наложила фрагменты друг на друга. Разные по громкости, смещённые по частоте, они всё же удерживали общий ритм.

— Совпадение есть, — сказала Нера. — Не в высоте сигнала и не в том, что каждый прибор принимает за пик. В отношениях между интервалами. У этих записей разные корабли, сенсоры и время потери связи. А ритм один.

— Насколько одинаковый? — спросил Ильян.

— Достаточно, чтобы считать его повторяющимся. Но этого мало, чтобы утверждать, будто все корабли слышали одно и то же.

— В каждом архиве остались исходные показания?

— В двух — почти полностью. В третьем часть сенсорного потока прошла через бортовую коррекцию. Но переводчика там нет. Я проверила.

Она провела пальцем по краю экрана и остановила данные на участке последней записи. Несколько импульсов выстроились в ровный ряд. За ними тянулся пустой промежуток, затем следовал ещё один короткий удар.

Нера не слышала голоса. Но пауза стояла там, где её память давно научилась ждать вдоха Арсена.

Ильян заметил, куда она смотрит.

— Нера.

— Я вижу интервалы.

— Ты видишь всё сразу.

— Нет. Я вижу, что интервал повторяется. А переводчик потом помещает туда имя.

— Он помещает туда его голос.

— Профиль, составленный из голоса.

Ильян не стал спорить. Нера благодарно кивнула, хотя он ничего не сделал; ей было легче, когда чужой взгляд не превращал сомнение в обвинение.

— Я могу оставить в данных только то, что есть до слов, — сказала она. — Убрать распознавание, выровнять приборы по независимой временной метке, а потом сравнить снова. Но останется вопрос: почему один ритм встречается в журналах исчезнувших кораблей?

— Я бы начал с другого: почему все три судна шли к Керну, — ответил Ильян.

— Они не все шли к Керну. Один возвращался.

— Проходил через поле влияния. Для траектории разница иногда исчезает.

— А если Лакуна находится не там, где мы её рисуем?

Ильян прищурился.

— Тогда маршрутная версия становится ещё веселее.

В 13:32 Нера подняла голову к внутреннему переговорному порту.

— Нам нужен Севрин.

Ильян оглянулся.

— Он не подключён к корабельной сети.

— Позвоним по доковой линии.

— Локальной?

— Физически подключённой. По крайней мере, если кто-нибудь не решил, что кабели тоже угрожают устойчивости Эвриды.

Ильян открыл крышку переговорного порта. Внутри тянулись два ручных гнезда: одно для внешнего канала, другое для ремонтной линии, которой пользовались доковые техники. Он выбрал второе и повернул механический переключатель. Раздался треск, затем — далёкий, усталый голос дежурного.

Нера назвала Севрина и попросила передать, что он нужен у «Меридиана». Ответа пришлось ждать. Пока динамик шелестел статикой, Ильян смотрел на карту, а Нера — на три наложенных друг на друга спектра.

— Он может не прийти, — сказал Ильян.

— Может.

— Ты позвала его не потому, что надеешься услышать подтверждение.

— Я позвала его, потому что он знает, где у расшифровщика спрятаны самые дорогие ошибки.

В 13:44 наружный замок шлюза сработал дважды. Севрин Орт вошёл, придерживаясь за поручень. Серый ворот рубашки был расстёгнут, на рукаве темнела тонкая полоса машинной смазки. Он взглянул на открытый переговорный порт, затем на карту.

— Рад видеть, что вы нашли способ поговорить без посредников, — сказал он. — Посредники нынче любят приписывать себе авторство.

— Мы хотим проверить три версии, — произнесла Нера.

— Тогда не начинайте с той, которую больше всего хочется подтвердить.

Ильян отступил от консоли, освобождая ему место.

— Какую бы вы подтвердили?

Севрин не торопился. Наклонился к карте, изучил последний вектор «Шёпота», затем спектральные записи. Его пальцы слегка дрожали, пока он увеличивал участок с регулярными импульсами; стоило коснуться рамки данных, как дрожь исчезла.

— Сперва скажу, что мне не нравится в вопросе, — произнёс он. — Слово «версия» заставляет думать, будто сигнал один, а объяснений несколько. Но у вас здесь как минимум два события: повторяющийся физический рисунок и текст, который из него извлекает программа.

— Значит, третья составляющая — сам расшифровщик, — сказала Нера.

— Да. И третий участник. Не обязательно злонамеренный, но от этого не менее опасный.

Ильян показал на карту.

— Первый вариант: сообщение посылает разум. Курс «Шёпота» поддерживает эту мысль. Несколько пропавших кораблей записали одинаковый ритм. Источник может быть связан с Лакуной.

— Или они все проходили через одну область поля, — отозвался Севрин.

— Это второй вариант, — сказала Нера. — Естественное отражение или повторное возбуждение поля у Керна. Ритм возникает без отправителя. Третий — расшифровщик сшивает его с личными архивами и выдаёт слова, которых в необработанных данных нет.

Севрин поднял взгляд от спектра.

— Я бы не называл это отражением, пока мы не знаем, от чего именно отражается поле. Но как рабочее объяснение годится. Естественный процесс способен повторить импульсы. Выбрать фразу он не может.

— Переводчик — может, — сказала Нера.

— Он не выдаёт устойчивого текста, и это важно. Он извлекает последовательность, классифицирует её как вероятную речь, а затем использует известные ему голоса, чтобы заполнить провалы. Но единственного ответа он не выбирает: перебирает варианты, которые кажутся ему подходящими.

— Среди них — голос моего брата.

Севрин встретил её взгляд, не пытаясь смягчить вопрос.

— Да.

— И моя учебная фраза.

— Да.

— Кто разрешил системе пользоваться личными профилями?

— Я.

В отсеке стало так тихо, что за стеной явственно послышался охлаждающий вентилятор, меняющий частоту.

— Ты знал, что она это делает? — спросила Нера.

— Я знал, что профили добавили в переводчик. — Севрин снял очки, тщательно сложил их и убрал в нагрудный карман. — Не знал, какие именно записи он сопоставит с Лакуной. Должен был ограничить доступ к личным архивам до запуска реконструкции.

— Но не ограничил.

— Нет.

Ильян смотрел на него без выражения, которое обычно появлялось у него при виде красивого объяснения, способного свалить вину на систему.

— Значит, вмешалась система колонии, — сказал он. — Не обязательно в сам сигнал, но в то, что мы считаем услышанным.

— Именно, — поправил Севрин. — Пока нет признаков, что переводчик изменил первичные импульсы. Он изменил их смысл для тех, кто смотрел на экран.

— А если он меняет данные раньше, чем они доходят до экрана? — спросила Нера.

Севрин повернулся к ней.

— Тогда я бы хотел обнаружить это раньше, чем мы полетим к источнику.

— Ты говорил, что естественное отражение не выбирает фразы, — заметил Ильян. — Но если слова возникают только внутри переводчика, нам незачем спорить о том, что выбрало поле.

— Нам всё равно придётся выяснить, что вызвало повторение. — Севрин указал на журналы пропавших кораблей. — Если поля Керна сохранили последовательность в нескольких приборных потоках, нужно понять как. Если не сохранили — значит, кто-то или что-то поддерживает этот ритм. Полетите туда с одним переводчиком и верой в его выводы — он решит спор за вас.

— А если полететь вообще без переводчика? — спросила Нера.

— Тогда у нас будет честная тишина и очень много необработанных данных.

— Иногда это лучше, — произнёс Ильян.

— Иногда. Но если сигнал рассчитан на распознавание, тишина тоже может оказаться ответом, который мы сами себе назначили.

Нера снова посмотрела на карту. Три объяснения предлагали три способа обмануться. Разум мог быть проекцией, которой она наградила знакомый голос. Эхо — удобным названием для процесса, причины которого и сам Севрин не знал. А вмешательство программы — простым выходом, позволявшим не смотреть на остаток: импульс, существовавший прежде, чем кто-либо нажал «перевести».

— Допустим, это разум, — сказала она. — Что заставит нас предпочесть эту версию двум другим?

— Он должен отреагировать на изменение условий, — ответил Ильян. — Не просто повторить собственную дорожку, а показать, что знает, где мы и что делаем. Я меняю курс — сигнал меняется не так, как должен был бы меняться у естественного источника.

— Или его частота сдвигается вместе с нашей позицией, а не с полем, — добавил Севрин. — Но одного совпадения хватит лишь на новое сомнение.

— А если это эхо? — спросила Нера.

— Тогда оно подчинится геометрии, — сказал Ильян. — Подлёт, время задержки, угол. Всему, чему безразлично, кто у нас на борту.

— Это можно проверить независимыми датчиками. Если они запишут одну и ту же задержку без расшифровщика, естественная версия станет сильнее.

— А если виновата система? — спросил Севрин.

Нера провела пальцем по строке с текстовым результатом, не открывая её.

— Спрятать от переводчика профили. Не показывать имена, маршруты и старые записи. Дать ему тот же поток без подсказок. Если голос исчезнет, а ритм останется, мы хотя бы отделим одно от другого.

Севрин помолчал.

— Вы предлагаете посадить мой переводчик перед пустым окном.

— Я предлагаю проверить, что он сделает, если перестать подсказывать ему, кого узнавать.

— Он может не узнать никого.

— Это тоже результат.

— Или начнёт сочинять кого-нибудь другого.

— Тогда мы увидим, как именно он ошибается.

Севрин опустил взгляд. На мгновение лицо его стало старше — не от слабости, а от усилия, с которым он не позволил себе спрятаться за привычным объяснением.

— Хорошо. На борту должен быть отдельный переводчик: пустой профиль, отдельная копия модели, никаких связей с центральным архивом.

— Возьмём необработанные данные с сенсоров, — сказала Нера. — Основной гравиметр не должен проходить через бортовой декодер. Нужен ручной прибор, со своими часами и питанием.

— В отсеке аварийной навигации есть такой, — ответил Ильян. — Если его не списали.

— Инерциальный регистратор тоже?

— Старый, тяжёлый и упрямый. Значит, вероятно, да.

— Мне понадобятся все доступные фрагменты записей пропавших кораблей, — сказала Нера. — Не сводные отчёты, а исходные буферы.

— Часть хранится в локальной библиотеке, — сказал Ильян. — Остальное я не потяну из командного архива, даже если бы захотел.

— Не нужно. Полная сетка уже на моём жетоне. Я сделаю копию, не трогая исходник. Профили переводчика — отдельно, запечатать. Никаких общих папок и автоматических обновлений.

— А связь? — спросил Севрин. — Если окажемся в зоне, где колониальная сеть заглохнет?

Ильян оглянулся на отсек аварийного снаряжения.

— У корабля есть оптический передатчик ближнего диапазона. Его можно отключить от бортового ретранслятора и питать от автономной батареи.

— Не доверяю прибору, чьё описание начинается со слов «можно отключить», — заметил Севрин.

— Зато он не притворяется разумным.

— Пока не притворяется.

Нера посмотрела на Ильяна.

— Ты хочешь, чтобы Севрин летел с нами?

— Хочу знать, что он будет делать с данными, когда увидит то, чего не хочет видеть.

— Справедливо, — сказал Севрин.

— А ты хочешь лететь? — спросила Нера.

— Слишком долго я решал, что другим не следует знать о последствиях моих решений. На этот раз предпочёл бы быть рядом, когда последствия заговорят.

Ильян издал короткий звук, похожий на смешок, но без веселья.

— Если заговорят, переводчик будет последним, кто получит слово.

— Я не стану с ним спорить, — сказал Севрин. — Он всегда уверен в себе.

Разговор сменился работой: каждый занялся своей частью подготовки. Ильян отправился к аварийной стойке и вернулся с тяжёлым гравиметром в металлическом кожухе. На корпусе сохранилась потёртая маркировка; прибор пережил не одну перепроверку и, возможно, неудачную посадку. Ильян поставил его на пол, придерживая носком, пока отсоединял старую калибровочную ленту.

— Он исправен? — спросила Нера.

— Он честный.

— Это не ответ.

— Честный ответ займёт больше времени.

Она присела рядом, подключила независимое питание и дождалась, пока на шкале проступят первые тестовые значения. Они плавали в пределах допустимого разброса.

— Исправен, — сказала она.

— Вот теперь ответ.

Севрин вскрыл отсек с локальными архивами. Ни один накопитель он не подключал к корабельной сети: копирование шло через отдельный порт, на чистые носители с физическим переключателем защиты от записи. Нера перенесла туда полную сетку, журналы трёх пропавших кораблей и снимки спектров. Личные профили записала на другой носитель и заперла в защитном футляре.

— Разнесли память по разным коробкам, — сказал Ильян, наблюдая, как она защёлкивает футляр.

— Разнесли источники возможной ошибки.

— Удобнее было бы разнести ошибки по людям.

— Их и так хватает, — сказал Севрин.

Он открыл внутренний отсек переводчика, вынул блок личных профилей и оставил отдельно от чистой модели. Нера следила, как система собирается без голосовых библиотек. На экране возникла лишь серая сетка полей — ни имени, ни позывного, ни намёка на готовое слово.

Она поймала себя на том, что ждёт знакомую фразу из этой пустоты. Экран остался серым, и напряжение немного отпустило её плечи.

— Не ставь на пустую систему слишком много, — сказал Севрин. — Она всё равно унаследовала словарь.

— Зато не унаследовала Арсена.

— Нет, — ответил он. — Не унаследовала.

Нера убрала модуль с профилями в футляр. Пальцы задержались на крышке. В старой записи Арсен объяснял ей, как читать колебания по краю шкалы, когда она была ещё слишком молода и верила, что любое измерение обязано иметь правильный ответ. Его голос не звал её из Лакуны и ничего не обещал. Это был просто голос человека, который однажды оставил её ждать и не вернулся.

Она защёлкнула футляр.

— Не хочу, чтобы его запись летела рядом с необработанным сигналом.

— Тогда она полетит отдельно, — сказал Ильян. — И не будет участвовать в навигации.

— Хорошо.

— Ты не обязана брать её с собой.

— Я знаю. Беру, чтобы она не выбирала маршрут за меня.

Он посмотрел на неё дольше, чем требовалось для ответа.

— Маршрут выбираю я.

— Пока.

— Это прозвучало почти как доверие.

— Не привыкай.

Севрин поднял с пола оптический передатчик. Тот был размером с ладонь, с тусклой стеклянной апертурой и отдельным аккумуляторным блоком. На корпусе не было маркировки центральной сети.

— Если понадобится связь с Эвридой, прибор передаст короткий пакет напрямую, — сказал он. — Без ретранслятора и маршрутизации через архив.

— И без перевода, — добавила Нера.

— Только данные.

— Данные тоже умеют врать, — заметил Ильян. — Просто фантазии у них меньше.

К 15:08 всё, что они решили взять, лежало в закреплённых ячейках навигационного отсека: независимый гравиметр, инерциальный регистратор, копии необработанных журналов, чистый переводчик, запечатанный носитель с личными профилями и отдельный оптический передатчик. Ни один предмет не подключался к командной сети. Между каждым и бортовой системой оставили физический разрыв, заметный даже без схемы.

Нера обвела взглядом этот ряд. Спор не привёл их к ответу, зато превратил каждый ответ в вопрос, который можно было проверить отдельно.

— Три версии, — произнесла она. — Чужой разум. Естественное эхо. Вмешательство системы расшифровки.

— И ни одна не объясняет всего, — сказал Севрин.

— Значит, ни одной пока нельзя позволить решать за нас, — ответил Ильян.

Он вернулся к консоли. На карте по-прежнему светился коридор к Лакуне, но маршрут оставался пустым: его не выбрала ни автоматика, ни пилот.

— Если выйдем сейчас, до прогнозируемого удара по Эвриде останется меньше семидесяти пяти часов, — сказал Ильян.

— В 18:00 Дня четвёртого, — уточнила Нера.

— Я помню. — Ильян открыл секцию докового управления. — Спрашиваю не о сроке. Готова ли ты унести свою сетку туда, где она может подтвердить хоть одно объяснение?

Нера посмотрела на футляр с запечатанными профилями, затем на серую пустоту экрана.

— Готова унести её туда, где она не сможет выбрать за меня.

Ильян вписал своё имя в локальный журнал вылета. Нера добавила своё в строку второго пилота. Севрин подписался последним, после короткой паузы, словно этот простой жест весил больше всех его признаний.

Никто не запросил разрешения у Астена. Доковой переговорный порт оставался отсоединённым от колониальной сети, и отправить уведомление через него было невозможно. Другой путь существовал, но тогда их подготовка стала бы видна тем, кто уже запретил независимый доступ к измерениям.

В 15:20 Ильян поднял защитную крышку ручного расцепителя.

— Если мы выбираем неверный маршрут, — произнёс он, — отметка останется в журнале.

— Останется, — сказала Нера.

Он нажал рычаг.

Три металлические лапы дока разошлись от корпуса, и «Меридиан» тяжело качнулся, впервые за долгое время выходя из дока без приказа Эвриды.

Слепое чтение

Слепое чтение

Корпус качнулся, и Нера упёрлась ладонью в край консоли. По палубе прокатилась короткая вибрация: корабль освободился от доковых лап. На панели один за другим погасли три индикатора.

Ильян держал руку на ручном управлении, пока «Меридиан» медленно отходил от станции. Севрин стоял у переборки, чуть расставив ноги, и следил за тем, как в иллюминаторе исчезает край дока.

— Лапы больше не держат, — сказал Ильян. — Мы свободны.

В его голосе не было торжества — лишь сосредоточенность человека, которому теперь предстояло отвечать за каждую ошибку самому.

Нера взглянула на футляр с запечатанными профилями. Он лежал на консоли возле её локтя. Она подхватила его и защёлкнула ремень на запястье.