Наследство с подвохом. Прописан и очень доволен
- -
- 100%
- +
Дверь распахнулась.
Я влетела внутрь, готовая к объятиям нового дома, к запаху старины, книг и лаванды, к камину, к уюту, к счастью...
И застыла, споткнувшись о порог, но не упав лишь чудом.
Посреди гостиной, в кресле, сидел ОН.
Если вы прямо сейчас представили себе древнего седого мага в длинной мантии, с посохом и бородой по пояс — немедленно выкиньте эту картинку из головы. Передо мной сидел мужчина. Самый обычный мужчина, если не считать того, что обычные мужчины в чужих домах просто так не сидят.
Он развалился в кресле с такой небрежной грацией, будто это кресло принадлежало ему по праву рождения, по праву вселенной и по праву последних лет так двести. На нем был халат. Самый будничный, на первый взгляд, халат из мягкой, явно дорогой, темно-синей ткани, чуть распахнутый на груди, открывающий вид на рельефные мышцы и смуглую кожу. Ноги в мягких кожаных туфлях покоились на пуфике, обитом бархатом. В одной руке он держал фарфоровую чашку, от которой поднимался легкий пар. Кофе. Он пил кофе. В МОЕЙ гостиной. В МОЕМ кресле.
И смотрел на меня.
Знаете, как смотрят на таракана, который неожиданно и нагло выполз из-за плинтуса прямо во время ужина? Без злости, без страха, а с легкой брезгливой задумчивостью: «Ну и чего ты хочешь, глупое создание? И главное, как бы тебя отсюда выпроводить, чтобы не испачкаться».
Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Гениальная, отрепетированная в такси речь о том, как я поставлю наглеца на место, разлетелась в прах, не успев родиться.
— Вы кто такой? — выдавила я наконец, и голос мой прозвучал как-то сипло и жалобно. Я сжала ручку чемодана так, что костяшки пальцев побелели. — И что вы делаете в моем доме?
— В вашем? — Его бровь медленно поползла вверх. Породистая такая, темная, идеально выгнутая бровь. — Милая девушка, вы, видимо, ошиблись дверью. И миром, кстати, тоже. Со мной такое бывает, ничего страшного, сейчас я вас отправлю обратно, только скажите координаты.
— Я не ошибалась! — Мой голос предательски дрогнул и сорвался на фальцет, что было особенно обидно. — У меня документы! Письмо! Дарственная!
Я выпустила чемодан (он жалобно грохнулся об пол, и, кажется, внутри что-то хрустнуло) и принялась лихорадочно рыться в сумке, висящей на плече. Письмо, где ты?! Ага, вот!
Я выхватила помятый конверт с гербовой печатью и помахала им в воздухе, как флагом на захваченной, но еще не сдавшейся территории.
— Вот! От моей прапрапрабабки Агаты Ветровой! Дом теперь мой! По праву наследования! А вы — самозванец и наглец! Немедленно вставайте и убирайтесь!
Мужчина поставил чашку на столик красного дерева. Медленно, плавно, с ленивой грацией крупного хищника, который только что сытно пообедал и теперь раздумывает: поиграть с пробегающей мимо мышкой или просто прихлопнуть ее лапой, чтобы не дергалась. Он поднялся из кресла.
И тут я поняла, насколько он огромный.
Нет, не толстый. В смысле — высокий, широкоплечий, с разворотом, от которого у любой гетеросексуальной женщины перехватило бы дыхание, даже если бы эта женщина была убежденной феминисткой с членским билетом в кармане. Халат при движении распахнулся еще сильнее, и я успела заметить полоску смуглой кожи на плоском животе и край замысловатой татуировки, уходящей куда-то вниз, под пояс.
Я заставила себя смотреть ему в глаза. Глаза у него были светлые, серо-голубые, с темным ободком по краю радужки. Холодные, цепкие и при этом отчего-то бесконечно насмешливые. Он смотрел на меня, как на забавную зверушку.
— Позвольте взглянуть, — он протянул руку с длинными пальцами.
Я, как завороженная, вложила письмо в его ладонь. Он пробежал взглядом по строчкам. Всего одно мгновение. Уголок его губ дернулся, и на скулах заходили желваки — он пытался сдержать улыбку.
— Агата, значит, — протянул он с какой-то странной интонацией, в которой смешались узнавание, уважение и легкое раздражение. — Ну конечно. Старая интриганка. Я так и знал, что она что-нибудь учудит перед уходом. Не могла уйти тихо, без сюрприза.
— Что? — не поняла я, хлопая глазами. — Вы знали мою прапрабабку?
— Знал. — Он небрежно кинул письмо на столик, рядом с чашкой. — И даже очень хорошо. Лет сто пятьдесят, а может, и все сто шестьдесят она здесь прожила, пока не отбыла в лучший из миров. Но дом, дорогая моя наследница, принадлежит мне. И принадлежал всегда. Ваша прабабка была… как бы это помягче выразиться, чтобы не травмировать вашу нежную психику… гостьей. Квартиранткой. Нахалкой, которая вселилась без спроса и жила тут полтора века, прикрываясь старыми магическими договорами и своим невероятным обаянием.
— Врете! — выпалила я, чувствуя, как внутри закипает злость. Злость была моим спасательным кругом — она не давала мне утонуть в панике. — Все вы врете!
— Я? Вру? — Он усмехнулся. Усмешка у него была красивая, хищная, обнажающая ровные белые зубы. И бесила она меня невероятно. — Милая девушка, я живу в этом доме двести семь лет. Двести семь. Лет. Я строил его своими руками. Каждый камень в этом фундаменте, каждая балка в этой крыше, каждое дерево в саду, включая те розы, на которые вы засмотрелись. А ваша прабабка просто ворвалась сюда однажды верхом на метле, заявила, что у нее документы на право проживания, подписанные каким-то мелким чиновником из магической канцелярии, и нагло отказалась уходить. Я, как джентльмен, не стал вышвыривать даму на улицу. Решил, что поживет годик-другой, одумается и уйдет. Она прожила полтора века, приватизировала половину сада и теперь присылает мне вас.
У меня внутри все кипело и бурлило. С одной стороны — дикая, иррациональная злость на этого нахала в халате. С другой — холодный, липкий ужас: а вдруг он не врет? Вдруг прабабка Агата и правда была той еще авантюристкой и квартиранткой? Все сходится — письмо было каким-то странным, с недомолвками.
Но отступать я не привыкла. Я Ветрова. В моем роду были женщины, которые коней на скаку останавливали, и в горящие избы входили, и магам наглым на хвост наступали. Меня просто так на слабо не возьмешь.
— Документы покажите! — потребовала я, уперев руки в бока и выпятив подбородок. — Купчую, дарственную, выписку из магического реестра недвижимости! Где доказательства, что это ваше?
Он посмотрел на меня с новым, более живым интересом. Кажется, я его удивила. Рассчитывал, видимо, что я разревусь, упаду в обморок или убегу с визгом.
— Документы? — переспросил он, делая шаг ко мне. — В этом мире, в отличие от вашего, право собственности доказывается не бумажками, которые можно подделать, потерять или сжечь, а магией. Дом — живой. Он признает хозяина. И он признает меня.
— А меня? — выпалила я, сама не зная, зачем это говорю. Просто чтобы не молчать, чтобы он не думал, что я уже сдалась.
— Вас? — Он окинул меня насмешливым взглядом. С головы до ног. Медленно, сантиметр за сантиметром. Так, что мне стало жарко даже в моей легкой футболке. — Ну, давайте проверим. Смелая вы девушка, как я погляжу. Или безрассудная.
Он шагнул в сторону, изящно, по-кошачьи, освобождая проход в центр гостиной.
— Проходите, хозяюшка. Чувствуйте себя как дома. Если сможете.
Я сделала глубокий вдох, подхватила чемодан (игнорируя предательский хруст внутри) и шагнула вперед. Прошла мимо него, стараясь не дышать. Это было трудно, потому что от него пахло сандалом, дымом и еще чем-то древесным, горьковатым, до одури приятным и волнующим. Я оказалась в центре просторной гостиной, залитой солнцем.
— Ну и что дальше? — спросила я, оглядываясь по сторонам. — Должен загореться камин? Позвать меня по имени? Сплясать джигу?
— Что-то вроде того, — лениво ответил он, скрещивая руки на груди и прислоняясь плечом к косяку двери. — Только тише. Не кричите. Прислушайтесь. Почувствуйте.
Я хмыкнула, но замерла и прислушалась. Сначала я слышала только стук собственного сердца. А потом… я вдруг поняла, что чувствую дом. Не знаю, как объяснить это словами. Будто стены, пол, высокий потолок с лепниной, даже старый паркет — все это было не просто деревом и камнем. Это было живое, огромное, древнее существо. И оно смотрело на меня. Оценивало. Нюхало, как кот незнакомца, зашедшего на его территорию.
Я затаила дыхание.
А потом что-то щелкнуло. Не магически, не со вспышкой, а скорее… узнавающе. Тепло. Мне явственно показалось, что половица под моими ногами чуть заметно, едва слышно скрипнула, но не угрожающе, а приветственно. Как старая собака виляет хвостом, не вставая с подстилки.
— Ого, — выдохнула я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.
— Хм, — раздалось сзади. В голосе мага послышалось неподдельное, хоть и легкое удивление. — Интересно. Очень интересно. Дом вас не вышвырнул. Более того… он вас признал. Не как хозяйку, нет. Но как свою. Значит, доля правды в словах Агаты есть, и вы действительно ее кровная родственница. Но это ничего не меняет, дорогая. Хозяин здесь я.
Он выделил последнее слово с таким нахальным самодовольством, что меня просто прорвало. Лавина гнева, страха, обиды и адреналина накрыла меня с головой.
— Ах ты наглый, самовлюбленный, халатный… — Я развернулась на каблуках и решительно пошла на него, сжимая кулаки. — Да я тебя!.. Да я!..
Я попыталась толкнуть его в грудь. Ну, знаете, чисто символически, чтобы сдвинуть с места, показать, кто тут главный и с кем не стоит шутить. Уперлась ладонями в его твердые, как каменная плита, грудные мышцы и нажала изо всех сил, вложив в этот толчок всю свою ярость и всю свою обиду.
Он даже не шелохнулся. Вообще. Ни на миллиметр. С таким же успехом я могла бы пытаться сдвинуть с места этот самый дом. Он только посмотрел сверху вниз на мои руки, лежащие на его груди, потом перевел взгляд мне в глаза, и в его серо-голубых глазах мелькнуло что-то такое… темное, опасное, древнее и при этом обжигающе-веселое одновременно.
— Так, значит? — тихо, почти ласково спросил он. — Война?
И небрежно щелкнул пальцами.
Я почувствовала странное шевеление на ногах. Опустила взгляд и обомлела: мои белые шнурки на кедах ожили. Они извивались, как змейки. Они развязались сами собой, быстро-быстро выскользнули из всех дырочек и туго обвились вокруг моих лодыжек, спеленав их по ноге.
Я попыталась сделать шаг, чтобы отступить, споткнулась об собственные развязанные кеды, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и с тихим «Ой!» рухнула.
Прямо на пушистый ковер ручной работы. На пятую точку. С грохотом, с позором и с таким чувством вселенского фиаско, что хотелось немедленно провалиться сквозь землю.
Чемодан, который я так и не выпустила из руки, жалобно звякнув, дернулся за мной, стукнул меня по затылку углом и с противным звуком раскрылся, вываливая все мое скромное имущество прямо на драгоценный старинный паркет. Мои трусы — да, с зайчиками, потому что я их люблю, — носки, любимый растянутый свитер, косметичка (которая, конечно, раскрылась, рассыпав тени и помаду), зарядка от телефона, плед, пара книг в мягкой обложке…
Я сидела на полу, в центре этого безобразия, с задранной юбкой, растрепанными волосами, пылающими щеками и невыносимым, всепоглощающим позором, и смотрела снизу вверх на этого гада.
Он улыбался. Широко, открыто, довольно, как кот, который не просто съел сметану, а еще и опрокинул банку на голову собаки.
— Добро пожаловать домой, соседка, — проворковал он, даже не думая протягивать мне руку, чтобы помочь встать. — Трусы у вас, кстати, прелесть. С зайчиками. Очень иронично, учитывая ситуацию. Прямо скажем, символично.
— Ка-а-ак ты… — прошипела я, чувствуя, как к глазам подступают слезы злости и унижения.
— Магия, — любезно пояснил он. — Мелочь, конечно, но в хозяйстве полезно. Особенно для борьбы с незваными гостями, которые пытаются толкаться.
Я зарычала. По-настоящему, как дикий зверь. Сквозь зубы, с ненавистью.
Война была объявлена. И я клянусь прабабкой Агатой, да упокоится ее хитрая душа в мире, этот наглый, самоуверенный красавчик у меня еще попляшет. Я заставлю его есть свои слова вместе с моими трусами с зайчиками.
Но сначала — встать. Собрать вещи. И сделать вид, что мне не хочется провалиться сквозь все двести семь лет его драгоценного паркета, рассыпавшись на атомы от стыда.
Я поджала губы, отвернулась и, стараясь не смотреть на него, принялась молча запихивать обратно в чемодан свои пожитки. А он стоял надо мной и даже не думал уходить. Просто стоял и смотрел. И улыбался.
Война так война. Посмотрим, кто будет смеяться последним.
Глава 3. Два сапога — пара
Я смотрел на нее сверху вниз и чувствовал, как в груди разгорается что-то, чего я не испытывал уже очень давно. Интерес. Самый обычный, человеческий, теплый интерес. Тот самый, от которого в груди становится тесно, а в голове замолкает внутренний голос, годами твердивший: «Всё это уже было. Всё это не стоит твоего внимания».
Она сидела на полу в окружении разбросанных вещей, и это было настолько нелепое, настолько живое зрелище, что я на мгновение забыл, как дышать. Трусы в зайчиках — ярко-розовые, с дурацкими ушами на резинке — были выставлены напоказ, словно боевое знамя. Щеки пылали таким румянцем, что, казалось, им можно было бы обогревать зимой оранжерею. А в глазах полыхала такая ярость, что этой энергией действительно можно было зарядить небольшой магический артефакт лет на сто, а то и на двести. Волосы растрепались, выбившись из когда-то аккуратного пучка, на щеке — пылинка от моего ковра (персидский шелк, между прочим, ручная работа), губы дрожали от злости и унижения.
И она была прекрасна.
Нет, вы не понимайте меня превратно. Я не какой-нибудь старый развратник, который тащится от женских слёз. Я Алан Корвин. Двести лет. Маг высшего порядка, артефактор, чьи работы хранятся в закрытых коллекциях королевских домов трех миров. Я видел много красивых женщин. Магических дам высшего света, чьи лица были отточены веками селекции чистой крови. Утонченных эльфиек с фигурами, выточенными из лунного света. Страстных демониц, от одного взгляда которых плавились камни. Но все они были предсказуемы, как старые заклинания из школьного учебника. Ты всегда знаешь, что они скажут, как посмотрят, чем закончат. С ней было иначе. Я понятия не имел, что она выкинет в следующую секунду. Заплачет? Кинется с кулаками? Потребует адвоката? Предложит выпить? И это отсутствие сценария, эта полная непредсказуемость пьянила похлеще драконьего вина, которое я не пил уже лет сто, потому что от него тупеешь.
Я щелкнул пальцами — легкое движение кисти, едва заметное — и вернул шнурки на место. Простейшая манипуляция с тканью, уровень детского сада. Она дернулась, глянула на свои дурацкие кеды, потом на меня. В глазах полыхнуло сообщение без слов, чистая телепатия эмоций: «Убью гада. Медленно. Этой же шваброй, которая, кажется, тут живая».
— Вставайте, — миролюбиво предложил я, протягивая руку. Ладонь у меня чистая, ухоженная, но мозолистая от работы с инструментами. — Пол холодный. Камень, знаете ли, даже с подогревом не спасает.
— Сам вставай! — рявкнула она и попыталась подняться самостоятельно. Грация разъяренного котенка, который поскользнулся на паркете.
Но кеды, только что пережившие магическое нападение и последующее исцеление, вели себя как живые. Один шнурок, видимо, обидевшись за насилие над своей структурой, снова развязался с каким-то издевательским щелчком. Она наступила на него и едва не рухнула снова, взмахнув руками, как подстреленная птица. Пришлось все-таки подхватить ее за локоть.
От нее пахло. Это было самое странное. Не магическими духами с феромонами, не благовониями, не эссенциями. От нее пахло мылом — самым простым, дешевым, мыльным мылом. И городом — пылью, асфальтом, выхлопными газами, ветром. И чем-то неуловимо родным. Домом, что ли? Тем местом, которого у меня не было уже двести лет, с тех пор как я покинул родовое гнездо. Я почувствовал, как по руке побежали мурашки — впервые за последние сто пятьдесят лет, когда я обжегся о раскаленный артефакт, — и поспешил отпустить её.
— Спасибо, — буркнула она, отряхивая юбку и начиная судорожно собирать разбросанные вещи обратно в чемодан. Свитер, носки, какой-то смешной бюстгальтер с рюшами, книжка в мягкой обложке с полуголым мужиком на обложке... Я демонстративно отвернулся к камину, чтобы не смущать ее еще больше. Хотя кого я обманываю — чтобы не смущаться самому. Мои щеки, кажется, тоже приобрели легкий розоватый оттенок. Двести лет, а туда же.
— Значит так, — заговорил я, стараясь придать голосу максимум спокойной уверенности, пока она возилась на полу. — Давайте спокойно все обсудим. Без трусов, без криков, без попыток убийства.
— Обсуждать нечего! — донеслось снизу, приглушенно, потому что она, кажется, зарылась лицом в ворох белья. — Мой дом! Моя прабабка! Мои трусы, в конце концов, на которые ты пялился! Это вещдоки!
— Я не пялился. — Я все-таки обернулся. Она стояла на коленях, пытаясь застегнуть переполненный чемодан. — Я констатировал факт наличия рисунка. Зайцы, кстати, символизируют плодородие и удачу в некоторых древних культах. И вообще, предлагаю перемирие.
Она замерла. Подняла голову. В глазах — недоверие, подозрительность и жгучее, почти неприличное любопытство. Так смотрят на редкий экспонат в музее, который вдруг заговорил.
— Какое еще перемирие?
Я прошел к креслу у камина, сел, жестом приглашая ее занять диван напротив. Она поколебалась, но села. Чемодан поставила рядом, как баррикаду, положив на него руки. Милая. Смешная. Упрямая.
— Перемирие на одну ночь, — сказал я максимально мирным тоном. — За окном, как видите, темнеет. Быстро, кстати, темнеет, атмосфера тут другая. Портал, через который вы пришли, схлопнулся. Я его даже не почувствовал, настолько он был тонко настроен. Откроется снова неизвестно когда — может, через час, может, через год. Ночуйте здесь. Утром решим, что делать.
— Здесь? — Она обвела взглядом гостиную. Книжные шкафы до потолка, чучело василиска под стеклом, карты звездного неба на стенах, коллекция посохов в углу. — С тобой? Под одной крышей?
— Крыша большая, — усмехнулся я, наблюдая, как огонь от камина играет на её лице. — Шиферная, между прочим, с громоотводом от магических штормов. Места хватит. Я предлагаю вам комнату на втором этаже. Гостевая. С нормальной кроватью, ванной с горячей водой и видом на сад. Не ночевать же в лесу, в самом деле. Там, знаете ли, не только волки размером с лошадь, но и кое-что похуже. Например, зайцы. Плодовитые и злые.
Она закусила губу. Белые зубки впились в нижнюю губу, и я поймал себя на том, что слежу за этим движением. Я видел, как в ней борются гордость и здравый смысл. Гордость орала: «Пошли его подальше, это территория врага, не принимай подачек!». Здравый смысл, который у неё, судя по всему, был хорошо развит, нашептывал: «Лес, ночь, чужие миры, волки, зайцы, неизвестность».
Здравый смысл победил. Она шумно выдохнула, и я понял, что всё это время сам сдерживал дыхание.
— Ладно, — процедила она. — Одну ночь. Но завтра ты покажешь мне документы. Или портал обратно. Или что там у вас тут вообще есть для доказательства правды. Завещание, дарственная, магический договор с кровью — мне всё равно.
— Договорились. — Я чуть наклонил голову, признавая её правоту и силу духа. — Меня, кстати, Алан зовут. Алан Корвин. Маг, артефактор, владелец этого дома по праву рождения и магической крови. И да, я действительно живу здесь двести лет.
— Ветрова я. — Она вздернула подбородок, и я снова увидел этот вызов в глазах. — Ольга Ветрова. Можно Оля. Правнучка (в седьмом колене, как я понимаю) той самой Агаты, которая, судя по всему, была той еще авантюристкой и проходимкой.
— О, это мягко сказано, — не удержался я, чувствуя, как губы сами расплываются в улыбке. — Ваша прабабка, уважаемая Оля, умудрилась обвести вокруг пальца трех магических инспекторов (один из них потом ушел в монастырь), местного градоначальника (он до сих пор вздрагивает при слове «пирожки») и меня лично. Я до сих пор не понимаю, как ей удалось прожить тут полтора века, не заплатив мне ни монеты, и при этом умереть своей смертью в постели. Она, кажется, даже мою домовую швабру подкупила.
Ольга фыркнула. Коротко, удивленно и весело. Кажется, образ прабабки в ее глазах становился все более привлекательным. Она явно узнавала в ней родственную душу.
— Значит, мы родня по духу, — заявила она. — Я тоже никому не плачу. Особенно наглым магам в халатах, которые врываются в мою жизнь и развязывают мне шнурки.
— Заметно. — Я поднялся из кресла, чувствуя в коленях непривычную легкость. — Пойдемте, провожу вас в комнату. Заодно покажу, где кухня. Голодная небось с дороги? Переход между мирами отнимает много энергии.
Она хотела сказать «нет». Я видел это по её сжатым губам и нахмуренным бровям. Она хотела отказаться, чтобы не быть обязанной. Но организм взял свое. Живот предательски заурчал. Громко, требовательно, с обидой, как будто его не кормили неделю.
Я сделал вид, что закашлялся, прикрывая рот кулаком, чтобы скрыть улыбку. Сделал вид, что не услышал ничего, кроме сквозняка. И мы пошли наверх.
Пока она осваивалась в комнате (я слышал, как она охнула, увидев кровать с балдахином, и как что-то уронила на пол — кажется, вазу), я спустился вниз и застыл у окна в гостиной, глядя на закат.
Небо надо мной полыхало алым и золотым. Здесь, в этом мире, закаты были особенными — долгими, густыми, как старое вино. Я стоял и смотрел на эту красоту, которую видел уже тысячи раз, но сейчас она казалась мне… новой.
Странно. Совсем странно.
Я ведь действительно живу здесь двести лет. Два века одиночества, тишины, размеренного существования. Я устал от магического общества, от бесконечных интриг, от женщин, которые видели во мне только титул, возможности и вечную жизнь. Я ушел в добровольное изгнание, поставил защиты, отключил порталы, чтобы никто не трогал мою душу, истертую в пыль предательством и годами.
И тут является она. Падает посреди моей идеально чистой гостиной с дешевым чемоданом, набитым смешными трусами и любовными романами, и заявляет права на мою жизнь. На мой дом. На мое одиночество.
Первая мысль, когда она материализовалась в круге света, была: «Вышвырнуть вон, пока портал не закрылся». Легким движением руки, одним пассом, я мог бы отправить ее обратно, даже не заметив. Раз — и нет проблемы. Но что-то остановило. Сначала — шок от ее появления. Слишком яркого, слишком нелепого. Потом — ее глаза. В них не было расчетливости. Совсем. Не было этого липкого, приторного желания что-то получить, обмануть, втереться в доверие, соблазнить. В них был только боевой задор, искренняя, чистая злость и детское, почти трогательное: «Это мое! Я пришла! Отдай!».
Я видел много женщин. Красивых, умных, изощренных, опасных. Но такой живой, настоящей, не притворяющейся — не видел никогда.
Она не проломила портал сама. У нее нет магии, я это сразу почувствовал — ни капли, пустой сосуд. Значит, ее действительно закинула сюда Агата. Старая интриганка, которую я помнил еще бойкой девчонкой с хитринкой в глазах, явно что-то задумала. Но что? Зачем ей понадобилось отправлять правнучку в другой мир, к одинокому, уставшему от жизни магу? В приданое? В качестве троянского коня? Или просто чтобы насолить мне с того света?
Вариантов было несколько, и все они, если честно, меня настораживали. Но вместе с настороженностью пришло и другое чувство, забытое, почти атрофировавшееся — азарт.
Я улыбнулся своему отражению в оконном стекле. Из темноты на меня смотрел мужчина с посеребренными висками, усталыми глазами и кривой, почти хулиганской улыбкой. Двести лет скуки. Двести лет предсказуемости. Двести лет тишины. И тут — ОНА.
В этот момент сверху донесся грохот. Потом еще один, сильнее. Потом ее голос, полный неподдельного ужаса и возмущения:
— АААА! АААА! Оно живое! Оно на меня смотрит!
Я усмехнулся, покачал головой и, прихватив с каминной полки магический фонарик (на всякий случай, мало ли, какое чудовище она там разбудила), не спеша пошел наверх. Сердце почему-то колотилось быстрее обычного.
Она стояла посреди коридора второго этажа, прижавшись спиной к стене, вжавшись в неё так, будто хотела стать частью штукатурки. Глаза круглые, рот открыт, руки раскинуты, словно она пыталась удержать равновесие на краю пропасти. И с ужасом смотрела на швабру. Обычную деревянную швабру с мочалкой на конце, которая уже лет пятьдесят стояла в углу у окна. Только сейчас швабра не просто стояла. Она дрожала, мелко-мелко, вибрируя всем своим черенком, и тихонько подвывала — тоненько, жалобно, обиженно.
— Что это?! — выдохнула Ольга, не сводя с неё глаз. — Что ЭТО такое?!
— Домовой, — спокойно ответил я, зажигая фонарик. Тот послушно засветился теплым желтым светом. — Точнее, его прислужник. Убирает по ночам, моет полы, выбивает ковры. Вы его, видимо, разбудили своим топотом. Или криками. Они этого не любят.