Разбитое зеркало Алисы

– И поэтому ты сегодня такая… отстранённая. Пытаешься построить стену, пока не поздно. Чтобы не привыкать. Чтобы потом не было больно уезжать.

Алиса лишь кивнула, не в силах говорить. Давление в груди немного ослабло, оттого что это было высказано, озвучено другим человеком. Но горечь никуда не делась. Она стояла, глядя на собственные пальцы, вцепившиеся в край холодной раковины, и думала о том, как странно устроена жизнь: даёт что-то хорошее и тут же шепчет на ухо, что это временно, не твоё, не зарься.

Стеша вздохнула, глубоко и шумно, а затем подошла ближе, обняла её за плечи. Это не было тем порывистым, душащим объятием, как утром у входа. Это было спокойное, поддерживающее прикосновение.

– Слушай, – начала она, – Да, год – это не вечность. И если ты начнёшь кого-то любить по-настоящему, а потом уедешь… будет больно. Очень. Я с этим не поспорю.

Алиса вздрогнула от слова «любить». Оно было таким громким, таким пугающим.

– Я никого не люблю, – пробормотала она в пол, но звучало это жалко и неубедительно.

– Ну, хорошо, хорошо, – Стеша усмехнулась, – Пусть будет так. Но вот что я тебе скажу. Дружить – это одно. Дружить можно всегда. Даже из разных городов. Вот смотри: я с Ильёй с первого класса дружила с Максом. И знаешь, сколько раз его отец пытался переманить поставщиков у нашего отца? Или наш папа подрезал его на каком-нибудь тендере? Да постоянно! А мы что? Мы в школе сидим, тусим, болтаем. Потому что мы – это мы, а они – это они. Их разборки – их взрослые игры. Мы не обязаны в них играть.

Она отпустила Алису, сделала шаг назад, чтобы смотреть ей прямо в глаза.

– Если ты сейчас от всех отстранишься, закроешься в своей скорлупе, то что ты получишь? Год одиночества в чужом городе. И уедешь ты с ощущением, что зря потратила время. А если останешься с нами, будешь смеяться, гулять, может, даже влюбишься… – Стеша подняла руку, видя, как Алиса пытается возразить. – Ладно, ладно, «не влюбишься», но будешь жить по-настоящему. Да, в конце будет горько. Но будут и воспоминания. Хорошие, тёплые. Которые потом будут греть тебя в московских пробках. Разве это не лучше, чем просто переждать этот год как наказание?

Алиса слушала, и слова Стеши падали на благодатную почву. Они резонировали с тем самым упрямым огоньком внутри, который отказывался гаснуть. Она думала о Максиме. О его глупом подкате на мосту, о том, как он сегодня сыпал своими нелепыми, но такими настойчивыми шуточками. Если она отступит сейчас, то что он подумает? Что она просто высокомерная стерва из Москвы? Или, что хуже, поймёт её страх и оставит в покое? Последняя мысль почему-то вызвала не облегчение, а новую волну тоски.

– А он? – невольно вырвалось у Алисы, и она тут же покраснела, поняв, что выдала себя с головой.

Стеша улыбнулась, но на этот раз улыбка была мягкой, почти материнской.

– Макс? Да он уже по уши… ну, ты поняла. Он не из тех, кто легко отступает. Но он и не дурак. Если ты скажешь ему прямо, что ты здесь временно… не знаю. Может, он задумается. Может, нет. Но это уже его решение. А твоё решение – дать ли этому шансу вообще быть. Просто… не выстраивай стену, Алис. Не нужно. От дружбы ты точно не потеряешь. Обещаю.

Она протянула руку, и Алиса, после секундного колебания, взяла её. Ладонь у Стеши была тёплой и мягкой.

– Ладно, – выдохнула Алиса, чувствуя, как камень с души понемногу скатывается. Стена, которую она пыталась возвести сегодня утром, дала трещину и рухнула под напором этой простой, живой искренности. – Ты права. Год одиночества – это ужасно. И… и вы действительно очень классные.

– Вот и славно, – Стеша потянула её к двери. – А теперь пошли назад. Илья там уже, наверное, теорию заговора строит, что мы сговорились его бросить. А Макс… ну, будь готова, что он не отстанет. Но теперь ты хотя бы знаешь, зачем тебе это нужно.

Они вышли из туалета в ярко освещённый коридор. Звуки школы снова обрушились на Алису, но теперь они не казались чужими и враждебными. Она сделала глубокий вдох, пытаясь встроить эту новую реальность в себя: да, она здесь временно. Да, это больно осознавать. Но это не значит, что нужно отказываться от всего хорошего, что может произойти.

По пути обратно в столовую Стеша болтала о чём-то пустяковом – о новом учителе алгебры, который, по слухам, задаёт тонны домашней работы, о том, что Илья опять проспал и пришёл в школу с разными носками. Алиса слушала вполуха, кивала, и внутри неё шла своя, тихая работа. Она решала, как теперь быть с Максимом. Игнорировать его флирт? Отшучиваться? Или… позволить себе просто получать удовольствие от его внимания, не думая о конце, который неизбежен? Последний вариант казался одновременно страшным и невероятно притягательным.

Когда они вошли в столовую, их стол словно замер. Илья сидел, развалясь на стуле, с нарочито безразличным видом, но его глаза сразу же нашли Алису, выискивая следы слёз или напряжения. Максим, сидевший напротив, поднял голову. Его угрюмое, нахмуренное выражение смягчилось, когда он увидел её, и в голубых глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение, смешанное с тем же настойчивым интересом.

– Ну, что, раскололись? – спросил Илья, первым нарушив тишину. – Или мы всё ещё в бойкоте?

– Заткнись, Илюх, – беззлобно бросила Стеша, садясь на своё место. – Всё нормально. У Алис просто… семейные обстоятельства. Ничего страшного.

– О, – протянул Илья, и его взгляд стал понимающим. В этом городе, где все всё знали, фраза «семейные обстоятельства» могла означать что угодно – от ссоры родителей до проблем с бизнесом. Он мудро не стал допытываться. – Ну, ладно. Главное, что вернулась. А то Макс тут уже места не находил, чуть стол не проглотил от волнения.

Максим отвёл взгляд, слегка покраснев, и пнул Илью под столом. Но когда он снова посмотрел на Алису, в его взгляде уже не было прежней наглой уверенности.

Алиса села, взяла свой недопитый сок. Холодная пластиковая кружка немного охладила ладони. Она встретила его взгляд и… кивнула. Совсем чуть-чуть.

Илья тут же запустил очередную нелепую историю про то, как их физрук однажды пытался поймать голубя в спортзале. Стеша закатила глаза, но смеялась громче всех. А Максим, больше не хмурясь, слушал, но его взгляд теперь периодически возвращался к Алисе, тёплый и внимательный, будто проверяя, всё ли ещё она с ними.

Алиса чувствовала этот взгляд на своей коже, как лёгкое, щекочущее прикосновение. И теперь, зная о своём лимите времени, она позволяла себе ощущать его острее. Боялась ли она? Ещё как. Было ли больно думать, что всё это может закончиться? Невыносимо. Но сквозь страх и боль пробивалось что-то новое – странное, хрупкое мужество. Мужество жить именно этот день, эту перемену, этот смех, не оглядываясь на календарь. Стеша была права. Выжидать – это путь в никуда. А она, Алиса Лисицына, не хотела просто выжидать. Даже если это всего лишь год. Даже если потом сердце будет разбито вдребезги. По крайней мере, оно будет биться сейчас – громко, тревожно и по-настоящему.

***

Ключ с трудом повернулся в замке, издав тот самый скрипучий звук, который Алиса уже успела запомнить за полмесяца. Она вжалась в дверь, пытаясь открыть её как можно тише, и проскользнула в прихожую. В воздухе пахло тушёной картошкой с мясом, но этот уютный запах перебивался напряжёнными, сдавленными голосами, доносившимися из гостиной. Сердце почему-то ёкнуло, предчувствуя неладное.

Она застыла на месте, не снимая куртки, слушая. Это был спор. Не громкий, не истеричный, но оттого, наверное, ещё более страшный – родители почти никогда не спорили при ней. Они были той самой командой, которая в Москве пережила всё: и первые провалы отца, и взлёты, и бессонные ночи над проектами. Их разногласия всегда оставались за закрытой дверью кабинета. А здесь, в этом чужом доме с тонкими стенами, всё было слышно.

– А Костровский?! – голос матери, прозвучал резко, с металлической ноткой, которая появлялась, когда она была по-настоящему взвинчена. – Он больше всех был недоволен тем, что ты выкупил этот несчастный завод. На последних торгах по тому тендеру на оборудование он тебе какую подлянку устроил? Специально завысил цену, чтобы ты переплатил, а потом слил информацию конкурентам! Ты не боишься, что он может всё испортить? Осознанно.

Алиса прижалась спиной к прохладной стене прихожей, замерев. Костровский. Фамилия отдалась в висках глухим ударом. Она слышала, как отец вздохнул – долго, устало.

– Ира, перестань, ты преувеличиваешь, – его баритон звучал спокойнее, но в нём чувствовалось напряжение. – Он же бизнесмен, а не бандит. На торгах все такие. Каждый тянет одеяло на себя. Он просто пытался максимизировать свою выгоду, увидел в нас лёгкую добычу – новых, непонятных. Это нормальная практика. Не надо демонизировать.

– Нормальная? Егор! Ну, в самом деле, мы не в Москве, хотя и там вещи погрязнее творятся. Это маленький город, здесь все друг за дружку держатся, а мы – чужие! – голос Ирины дрогнул. Алиса представила её выражение лица – сведённые брови и плотно сжатые губы, которые появлялись, когда мама не на шутку тревожилась. – Ты же сам говорил, что у него здесь все связи, все на ладони. И он не просто недоволен, он зол. Я чувствую это. Потому что ты не просто купил завод, ты пришёл на его территорию. Тут у каждого своя вотчина. И он считает, что ты её нарушил.

Тишина. Потом скрипнуло кресло – должно быть, отец встал, прошёлся по комнате.

– Милая, ну, что ты такое говоришь? Это просто работа. Мы запустим производство, отладим процессы и вернёмся в Москву, передадим филиал доверенному человеку. Через год, максимум полтора, мы уже будем дома. Какие могут быть проблемы? Он тоже это понимает. Это временные трудности, не более.

Алиса закрыла глаза. Слова «вернёмся в Москву» прозвучали как приговор, подтверждая всё, о чём она говорила со Стешей. Но теперь к этой горькой пилюле добавился новый, странный привкус страха. Неясного, расплывчатого. Что значит «может всё испортить»? Что отец Максима способен на что-то плохое? Нет, папа прав – бизнесмен, не бандит. Мама просто переживает, как всегда. Она всегда волнуется сильнее, чем нужно.

– А Алиса? – внезапно выдала мама, и её голос стал тише. Алиса инстинктивно втянула голову в плечи, будто пытаясь стать меньше. – Его сын вокруг неё вертится, думаешь, просто так? В этой-то атмосфере?

– У тебя уже паранойя, ей-богу, – отец фыркнул, но звучало это беззлобно, скорее с усталой попыткой отшутиться. – При чём здесь дети? Ну, влюбился парнишка, Алиска вон тоже неровно дышит к нему, я же вижу. Пусть дальше встречаются, гуляют, что плохого? Ты себе уже там концовку «Ромео и Джульетты» в голове что ли составила? Из-за каких-то там торговых разборок?

– Я просто переживаю за нашу девочку, – в голосе Ирины прозвучала беспомощная, неприкрытая боль, у Алисы в горле встал ком. – Не надо было вообще её сюда тащить. Ты видел, как она расстроилась после того разговора? Как будто мы у неё всю радость отняли. Вот зачем? Мы могли оставить её в Москве с репетиторами, на дистанционке…

– Ты предлагала оставить её одну в Москве? С кем? С бабушкой, которая еле ходит? А если бы случилось что? – голос отца стал твёрже. – Нет, Ира. Мы семья. Мы вместе. Переехали и переехали, ей только на пользу смена обстановки пойдёт. Новые люди, новый опыт. Да, сейчас тяжело. Да, она злится. Но это пройдёт. Она же умная, она всё понимает.

– Понимает, что мы используем её жизнь как временный лагерь? – мама почти прошептала.

Ещё одна пауза, более тяжёлая.

– Мы не используем, – наконец сказал отец, и его голос стал мягче, почти умоляющим. – Мы живём. Так, как получается. И у неё будет этот год здесь. С друзьями, с… с этим мальчиком. А потом мы заберём её с собой, со всеми воспоминаниями. Это лучше, чем год тоски в пустой московской квартире в ожидании звонка, ты же сама знаешь.

Алиса не выдержала. Она осторожно, на цыпочках, двинулась к спальне, стараясь не скрипнуть половицами. Каждое слово родителей впивалось в неё, как заноза. Эта непроходящая, тупая тоска, оттого что самые важные люди в её жизни обсуждали её судьбу вот так, за закрытой дверью, не подозревая, что она слышит. Она чувствовала себя шпионом и одновременно беспомощным ребёнком, чью жизнь раскладывали по полочкам, не спрашивая мнения.

В своей комнате она сбросила куртку на стул и упала на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Мысли метались, как пойманные птицы. Тендеры, торги, злость. Было ли это правдой? Или мама, как всегда, драматизировала? Она вспомнила лицо Максима – то серьёзное, сосредоточенное, когда он ловил её на канате, то глупо-настойчивое, когда подкатывал на мосту. В нём не было никакой скрытой угрозы, никакого расчёта. Он был просто… мальчишкой. Таким же, как Илья, только чуть более замкнутым и куда более настойчивым, когда дело касалось её.

Но что, если это всё часть какой-то игры? Нет. Не могла же она так ошибаться в людях. Стеша, Илья – они были настоящими. И Максим тоже. Это не могло быть наигранным.

Она пролежала так, пока за окном не стемнело окончательно, и голоса не стихли, сменившись привычными, бытовыми звуками – звоном посуды, включённым телевизором. Спор закончился, не разрешившись, оставив в воздухе тяжёлый осадок недоговорённости. Алиса не пошла ужинать, сославшись на головную боль, когда мама осторожно постучала в дверь. Ей нужно было побыть одной. Переварить.

Утро встретило её хмурым, низким небом и моросящим дождём. Ощущение было такое, будто вчерашний разговор приснился – странный, тревожный сон, который бледнеет с первыми лучами. Но осадок оставался. Лёгкая, фоновую тревога, как зуд под кожей.

Алиса, промокнув капюшон, прошла в класс истории, которая была первым уроком. Кабинет был почти пуст – только пара человек что-то шепталась у окна, да учительница, немолодая женщина с жёсткой серой причёской, раскладывала конспекты на столе.

И вот они. Стеша и Илья стояли у окна, что-то обсуждая. Стеша, увидев её, тут же помахала рукой, улыбаясь своей открытой, солнечной улыбкой. Илья, привалившись к подоконнику что-то жевал, но тоже кивнул.

– Привет, вымокла? – спросила Стеша, подвинувшись, чтобы Алиса могла сесть рядом. – Мы думали, ты опять спрячешься.

– Нет, – Алиса сняла куртку, пытаясь привести в порядок мысли. – Просто дождь. Где… все?

Она не назвала имя, но Илья, кажется, понял.

– Макс? – он пожал плечами, доедая булку. – Звонил с утра, сказал, что задержится. Что-то у них там семейное, не вдавался в подробности. Отец, наверное, с утра пораньше на мозги капает.

От этих слов Алису слегка передёрнуло. «Семейное». После вчерашнего это слово звучало зловеще.

– Ничего страшного, – быстро сказала Стеша, будто почувствовав её напряжение. – Он всегда так. То исчезнет, то появится. Главное, что ты здесь. Как настроение? После вчерашнего?

– Нормально, – ответила Алиса, и это была полуправда. Тревога никуда не делась, но вид друзей немного успокаивал. – Просто… много думала.

– О временном статусе? – тихо спросила Стеша, наклоняясь ближе.

– И не только, – призналась Алиса, глядя на свои руки.

Она хотела спросить о Костровском-старшем, о том, правда ли он такой опасный, но слова застряли в горле. Не хотелось выглядеть параноиком, как её мама. Да и что они могли знать? Они же дети. Их отцы могли враждовать, но они сами были вне этих игр. Как говорила Стеша.

Илья, тем временем, сунул руку в рюкзак и вытащил смятый листок.

– Кстати, о думании, – сказал он, разворачивая бумагу. – Смотри, что я вчера нашёл в старых конспектах отца. План какого-то древнего тендера на поставку чего-то там. Сплошные циферки и гриф «совершенно секретно». Представляешь, они там, оказывается, тоже когда-то школьниками были и такие же бумажки теряли.

Он протянул листок Стеше, та взглянула и фыркнула.

– Боже, Илюх, это же просто смета на ремонт спортзала в нашей же школе, гляди – подпись бывшего директора Петровича! Какое тебе «совершенно секретно»? Ты совсем читать разучился?

– Ну, может, это тайный код, – не сдавался Илья, подмигивая Алисе. – Может, Петрович – тайный агент, а спортзал – это прикрытие для подпольного завода. Как у твоего папы, Алис, только миниатюрный. По производству… скакалок.

Алиса невольно улыбнулась. Эта нелепая болтовня и лёгкость были как глоток свежего воздуха после вчерашней тяжёлой атмосферы дома. Она посмотрела на пустое место за соседней партой, где обычно сидел Максим.

– Всем привет, – в окно показалось лицо Костровского, его тёмные волосы растрепались на ветру, а голубые глаза весело блестели, будто он только что выиграл гонку на своём мотоцикле.

Алиса закатила глаза, двигаясь в сторону от открытой створки с таким выражением, словно на подоконнике появилось нечто отвратительное и назойливое. Её рыжие пряди качнулись, закрывая на мгновение профиль. Стеша, хихикнув, тоже отодвинулась, прикрывая ладонью рот, но её серые глаза светились ожиданием забавной развязки этой привычной для всех сцены. Илья, сделав шаг назад, чтобы было место для разгона, расставил руки в стороны, приняв драматическую позу гладиатора, готового принять товарища в бой.

– Иди ко мне, мой сладкий, – он пару раз сжал пальцы, приглашая друга в объятия, и выставил губы трубочкой, будто в ожидании поцелуя, при этом его лицо выражало такое пафосное томление, что несколько одноклассников, собравшихся у окон, фыркнули от смеха.

– Оу, ты так рад меня видеть, – умиляющимся голосом пропел Макс, легко запрыгивая в класс, как будто перепрыгнул не высокий подоконник, а маленькую лужу. Он приземлился почти бесшумно, пыль с подошв его кроссовок взметнулась в солнечном луче.

– Ну, прям Человек-паук, – закатила глаза Лисицына, отводя взгляд к доске, где ещё остались следы от мела прошлого урока. Её голос прозвучал сухо и раздражённо, - А ты, Илюха, Мэри Джейн?

– Не, мне больше Гвен Стейси нравится, – парировал Илья, опуская руки и принимая обычную небрежную позу, засунув большие пальцы за ремень джинсов. Он ухмыльнулся, глядя то на Алису, то на Максима.

– Ревнуешь, Лисёныш? – в объятия Аксёнова Костёр не кинулся, а опёрся о подоконник, наклоняясь в сторону одноклассницы. Его взгляд скользнул по её лицу, выискивая любую реакцию.

– С чего бы? – она недовольно выгнула бровь, скрестив руки на груди, словно пытаясь отгородиться от всей этой мальчишеской дурашливости. Её голубые глаза сверкнули холодом.

– Ну, Илья прям выхватывает моё внимание. Не переживай, я весь твой, если хочешь.

– Вот как? – блондин сложил руки на груди и обиженно надул губы, как девчонка, изображая глубокую драму. – Я думал, мы вместе до гроба, а ты мне изменяешь? Предатель... Мы же клялись на крови, помнишь? Той самой, когда ты учился прыгать через забор и напоролся на гвоздь. Я тебе тогда весь рукав от своей новой футболки оторвал, чтобы жгут сделать. А теперь – вот, рыжая помешала нашей вечной любви. – Парень театрально отвернулся, прикрыв лицо ладонью, вызывая смешок друзей, которые уже привыкли к его клоунаде.

– Да заткнись ты, Аксёнов, – Максим оттолкнулся от подоконника и прошёл к своей парте, которая, как назло, оказалась прямо за Алисиной. Он швырнул на неё потрёпанный рюкзак, от чего та вздрогнула. – Твои шутки старее, чем учебник истории, который Ирина Игоревна сейчас нам будет тыкать.

Стеша, наблюдая за этой перепалкой, качнула головой, её длинная коса скользнула по плечу. Она присела на краешек парты рядом с Алисой.

– Не обращай внимания, они всегда так. Как два клоуна в цирке. Один – красивый и наглый, – она кивнула на Максима, который уже раскачивался на стуле, – А второй – просто дурачок с золотым сердцем, – она улыбнулась в сторону Ильи, который теперь изображал, что плачет, уткнувшись лицом в учебник.

– Я слышу! – возмутился Илья, поднимая голову. – Золотое сердце – это комплимент? Или ты намекаешь, что у меня кроме сердца больше ничего золотого нет? Потому что, знаешь, я бы поспорил...

– Тишина! – раздался звонкий голос в дверях. Ирина Игоревна вошла в класс, неся под мышкой стопку тетрадей и огромный атлас. Её строгий взгляд сразу приглушил общий гул. – Садитесь на места. Максим Костровский, я вижу, ты сегодня через дверь прошёл? Или опять окно покорял?

– Дверью, Ирина Игоревна, честное пионерское, – быстро ответил Максим, с наигранной невинностью разводя руками. – Окно само открылось, я просто проветривал, чтобы всем дышалось легче. Забота о коллективе.

Учительница лишь покачала головой, поставив атлас на стол. Её взгляд скользнул по Алисе, и он смягчился.

– Ну, что, продолжаем знакомиться с эпохой Николая Первого. Открываем учебники на странице сорок пять. И чтобы я не слышала посторонних разговоров.

Класс зашуршал страницами. Алиса аккуратно достала учебник, тетрадь, положила рядом новую ручку с гелевым стержнем. Она чувствовала, как за её спиной кто-то ёрзает. Максим откинулся на стуле так, что его колени почти упёрлись в её спинку. Она подалась вперёд, стараясь не обращать внимания.

Ирина Игоревна начала рассказ о реформах, её монотонный голос заполнил класс. Солнечный свет пылил в воздухе. Алиса старательно конспектировала, выводя аккуратные строчки. Через десять минут тишины, нарушаемой только голосом Ирины Игоревны, она услышала сзади лёгкий скрип стула. Затем – шепот, настолько тихий, что он казался почти дыханием у неё на затылке.

– Интересно, декабристы тоже через окна в Зимний планировали забираться? Или у них были более классические методы?

Алиса замерла. Она не обернулась. Просто сжала губы и продолжила писать. Разве он не понимал, что ей не до шуток? Что она пытается не отстать от программы, понять новую школу, новых людей?

– Молчишь? – шепот стал чуть громче, настойчивее. – Правильно. Заговор надо хранить в тайне. А то ещё выдам всех на Сенатской площади. Кстати, а ты на чьей стороне? За конституцию или за самодержавие? Я вот за то, чтобы уроков истории не было. Это была бы самая прогрессивная реформа.

Стеша, сидевшая рядом, шевельнулась и, не поворачивая головы, прошипела через зубы:

– Макс, отстань. Ей же надо конспектировать.

– А я что? Я помогаю, – парировал он, и Алиса услышала, как он откинулся на спинку стула, которая жалобно заскрипела. – Исторические параллели провожу. Вот, например, наша Ирина Игоревна – она у нас как Николай Первый. Жёсткая, непреклонная, подавляет любые вольнодумные мысли. А мы – как те самые несчастные декабристы, томящиеся на уроках.

Илья, сидевший рядом, подавил смешок. Он наклонился к Максиму и прошептал, но так, что Алиса отчётливо расслышала:

– Только ты, брат, больше на Шерхана смахиваешь, чем на декабриста. Хищник, а не революционер.

– Спасибо за комплимент, – довольно улыбнулся Максим. Потом снова наклонился вперёд. Его дыхание снова коснулось её шеи. – Лис, а если серьёзно. Тебе не скучно? Вот это всё: "восстание 14 декабря", "диктатор Трубецкой"… Я могу тебе куда более интересные истории про этот город рассказать. Например, про то, как в прошлом году Влад Матросов пытался спрятать живого хорька в учительской, и…

– Максим, – наконец не выдержала Алиса. Она обернулась ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. Её лицо было напряжённым, а голос, хоть и шёпотом, звучал ледяно. – Мне нужно слушать. Я здесь новенькая. Я пропущу материал, и потом буду догонять. Твои истории о хорьках меня не спасут на контрольной. Понял?

Он посмотрел на неё несколько секунд. Его голубые глаза, обычно сверкающие насмешкой, на мгновение стали серьёзными. Но лишь на мгновение.

– Понял, – кивнул он. – Ладно, не буду отвлекать. Наслаждайся самодержавием.

Он откинулся назад, и Алиса с облегчением выдохнула, снова повернувшись к доске. Тишина длилась, возможно, целых три минуты. Она успела записать основные тезисы о расправе над декабристами, когда сзади раздался тихий звук – будто бумажный шарик ударился о её плечо и упал на пол. Алиса нахмурилась, но не стала оборачиваться. Ещё один шарик. Потом ещё. Она стиснула зубы.

И тут до неё донеслось шуршание бумаги и новый шёпот, на этот раз с другой стороны – от Ильи.

– Не обращай внимания, он как обезьяна в зоопарке – если не кидать в него бананами, начинает кидаться сам, чтобы привлечь внимание. Хочешь, я ему сейчас учебником по голове швырну? У меня меткость отличная.

Алиса невольно улыбнулась. Она качнула головой, не оборачиваясь. Сзади раздался вздох.

– Эх, Илюха, предаёшь дружбу ради улыбки новенькой, – с преувеличенной печалью прошептал Максим. – Я же просто хотел передать ей важное сообщение. – Пауза. – Лисёныш, на, лови.

Она почувствовала, как что-то аккуратно задело её по плечу и упало на открытую тетрадь. Это был не бумажный шарик, а аккуратно сложенный треугольничек, как записочки на уроках в младших классах. Алиса посмотрела на него, потом украдкой на Ирину Игоревну – учительница что-то писала на доске, повернувшись к классу спиной. Любопытство пересилило. Она быстро развернула бумажку. Кривым, но разборчивым почерком было написано: "Извини. Правда. Но ты всё равно смешная, когда хмуришься. Как рыжий ёжик."