Некого ждать

Глава 1. Одна полоска.

Анна сжимала в ладони белый пластик, и весь мир будто съёживался до размеров этой проклятой линии — тонкой, розовой, окончательной. Тридцать пять лет. Три года, уместившиеся в череду одинаковых дней, где каждый начинался с надежды и заканчивался разочарованием. Три года уколов, анализов, ночей, когда под подушкой лежал не роман, а календарь овуляции, испещрённый пометками. И каждый раз — одна полоска.

Максим сидел напротив, привычно листая «Ведомости», и время от времени отхлёбывал кофе из любимой чашки с чуть сколотым краем, которую он почему-то не хотел менять. Для него это была не просто чашка, а деталь устоявшегося порядка, где всё шло по плану: работа, дом, телевизор.

— Ну что? — спросил он, не отрываясь от статьи, будто заранее знал ответ.

Анна молча бросила тест на стол. Пластик подпрыгнул, звонко стукнулся о краешек сахарницы. Максим поднял глаза, скользнул взглядом по тесту, задержался на нём ровно на секунду и снова вернулся к газете.

— Опять так. Ну, бывает, — спокойно произнёс он. — Врач же говорил, что процесс долгий.

«Процесс», — подумала Анна, и слово обожгло, как угли костра. Процесс. Как ремонт в квартире, который затягивается на месяцы. Как оформление прописки, где нужно собрать сто бумажек и обойти десять кабинетов. Не жизнь. Не боль. Не та пустота внутри, которая с каждым месяцем становилась не то чтобы больше, а глубже, словно в груди разрасталась чёрная дыра, поглощающая любые чувства.

Она всегда представляла, что всё будет иначе. В девятнадцать лет, сидя на подоконнике в старой квартире с видом на парк, она держала в руках любовный роман и верила: однажды придёт мужчина — не обязательно красивый, не с обложки журнала, а крепкий и надежный, способный выдержать любую бурю. Он возьмёт её руку и тихо скажет: «Я справлюсь». И тогда она наконец сможет опустить плечи, которые с детства тянули на себе всё: мамину усталость, отцовское молчание, собственные страхи, слишком тяжёлые для юной девушки.

Но Максим не был тем мужчиной. Он был хорошим мужем — верным, надёжным, тем, кто всегда приносил зарплату вовремя и не пил. Когда она плакала после очередного визита к гинекологу, он говорил: «Не накручивай себя». Когда просила просто обнять и посидеть в тишине, чтобы не ощущать эту пустоту внутри, он включал телевизор. Он не брал её проблемы на свои плечи. Он их не замечал, словно они были прозрачными, невидимыми, несуществующими.

— Завтра к Семёновне, — сказал он, складывая газету с таким видом, будто обсуждал поход в магазин за хлебом. — Мне посоветовали на работе. Я уже договорился.

— К какой Семёновне? — голос Анны прозвучал глухо, будто доносился откуда-то издалека.

— К знахарке. На Васильевском. Говорят, помогает, когда медицина бессильна.

Анна фыркнула, и посмотрела на него с недоверием.

— Ты веришь в знахарок?

— Не верю. Но попробовать можно. Чего терять?

«Всё», — хотела сказать она. Терять есть что: достоинство, последнюю надежду, саму себя. Но промолчала. Потому что знала: спорить бесполезно. Максим уже принял решение, не посоветовавшись и не спросив её. Это была его форма заботы: не слушать, не чувствовать, а действовать. И каждый раз эта глухая, слепая решимость разъедала её изнутри, капля за каплей растворяя остатки веры в то, что её боль кому-то по-настоящему важна.

Семёновна оказалась пожилой женщиной с грубыми, натруженными руками, пахнущими травами и землёй. В её маленькой комнате висели пучки сушёной мяты, полыни и зверобоя. На полках дубового шкафа стояли старинные иконы и книги. Она пощупала пульс Анны, долго смотрела куда-то сквозь неё, словно считывала не частоту ударов сердца, а историю всей её жизни, и наконец покачала головой, вынеся свой вердикт:

— Матка помнит, но не принимает. Надо душу лечить, а не тело.

Анна онемела. «Матка помнит». Да, помнит. Помнит тот тихий выкидыш два года назад — без криков, без боли, почти без крови, словно ребёнок сам решил, что здесь ему не место, и тихо ушёл, не попрощавшись. Помнит пятна на белом белье и собственное странное, пугающее спокойствие: «Ну вот. Так и должно было быть». Как будто она заранее смирилась с тем, что счастье не для неё.

— Куда ехать душу лечить? — спросил Максим деловито, уже доставая блокнот, чтобы записать адрес.

Старуха посмотрела на Анну долгим, пронзительным взглядом — будто видела не женщину тридцати пяти лет с зелёными глазами и тёмными волосами до плеч, а маленькую девочку, которая всю жизнь сидела на подоконнике и ждала, что кто-то придёт и скажет: «Я справлюсь. Теперь ты можешь не бояться».

— В Новодевичий, — сказала она. — К сёстрам. Там тишина. А это лучшее лекарство для раны, которую не видно.

Максим кивнул, записал адрес, аккуратно сложил блокнот. Анна молчала. Она никогда бы сама не пошла в монастырь. Не из неприязни к вере, не из гордыни, а просто потому, что не верила, что стены, пусть даже древние и святые, способны спасти то, что давно разбилось внутри.

***

Такси ехало тихо, только изредка шуршали шины по мокрому асфальту да бормотал что-то водитель, будто пытался заполнить эту неловкую тишину. За окном мелькали яркая реклама «Билайна», редкие «Мерседесы» новых русских, сверкающие в свете фонарей. Анна смотрела на город, который строился заново, а она ... Она разваливалась.

Ворота монастыря были простыми, почти неприметными. За ними царила тишина — густая, плотная, осязаемая, в ней можно было утонуть, как в тёмном озере. Максим остался у входа: «Подожду». Анна сделала шаг. Потом ещё один. И вошла в эту тишину.

Хрупкая зеленоглазая женщина весом в пятьдесят килограммов и с бурей внутри, готовой в любой момент вырваться наружу. Она не знала тогда, что этот шаг станет первым в пути, который изменит всё. Что за стенами обители её ждёт не утешение, а вызов. Не покой, а война — с собой, с прошлым, с мечтой о том, кто так и не придёт.

Но это будет потом.

А сейчас вокруг была только тишина. И одна розовая полоска, которая осталась лежать в мусорном ведре на кухне, среди смятых салфеток и пустых упаковок от лекарств, словно ненужный, забытый символ несбывшегося.

Глава 2. Монастырь

Она ушла из монастыря так же тихо, как вошла.

Максим ждал у чёрных ворот с облупившейся краской, курил, глядя в сторону Новодевичьего пруда. Анна вышла – худая, глаза опущены, плечи сведены. Ни слова. Он не спросил. Просто вызвал такси, и они поехали домой. За окном мелькали московские пятиэтажки, реклама «Мегафона», люди с пакетами из «Пятерочки». Город жил своей жизнью. Анна – нет.

Дома она разделась, легла в кровать и почти не вставала три дня. Потом – неделю молчала.

Зима 2000-го вцепилась в неё холодными пальцами и не отпускала. Декабрь, январь, февраль – серые дни, сливающиеся в одно мутное пятно. Она ходила на работу (лаборант в НИИ), варила обеды, улыбалась Максиму – механически, как кукла с заводной пружиной. Но внутри всё замерло. Тот день в монастыре не принёс ни утешения, ни ответов – только ощущение чуждости: это не моё, это не для меня, я здесь лишняя.

К марту она перестала ставить тесты. Просто перестала. Не потому, что смирилась – потому что не было сил надеяться.

Апрель принёс первое письмо от тёти Лиды из Зеленодольска: «Приезжай, отдохни. Воздух другой. Весна ранняя». Анна не хотела ехать. Но Максим настоял: «Полезешь в нору – не вылезешь. Поезжай».

И она поехала.

Зеленодольск встретил её запахом талой воды и вязкой грязью на просёлочных дорогах. Тётя Лида жила в маленьком домике у Камы – старая, но крепкая, с руками в мозолях и глазами, которые всё видят.

– Ты похудела, – сказала она, обнимая Анну на пороге. – Горюешь?

Анна промолчала. Но на третий день, когда они пили чай на веранде, а над рекой стелился розовый закат, она вдруг рассказала всё: тесты, выкидыш, мужа, который не понимает, монастырь, из которого она сбежала.

Тётя Лида слушала молча. Потом встала, достала из шкафчика иконку в потрёпанном окладе – Богоматерь с тёмным ликом.

– Завтра поедем в Раифу, – сказала она просто. – Там озеро святое. И вода лечит не тело – душу.

– Я не верю в это, – возразила Анна.

– Не надо верить. Просто посмотри.

Раифский монастырь встретил её тишиной другой породы.

Не петербургской, не московской – не городской вообще. Тишиной леса: сосны, берёзы, запах хвои и влажной земли. Монастырь стоял на берегу озера – белокаменный, скромный, без пафоса. Людей немного: паломники, монахи в чёрных рясах, шагающие по тропинкам с опущенными глазами.

Анна шла за тётей Лидой, держа дистанцию. Внутри храма – прохладно, пахнет ладаном и старым деревом. Она не перекрестилась. Просто стояла у стены, наблюдая. Люди молились, целовали икону Грузинской Божией Матери, брали воду из источника. Анна чувствовала себя туристкой. Чужой.

Они обошли храм, поставили свечи – тётя Лида за здравие, Анна – просто так, чтобы не выделяться. Собирались уходить, когда из алтаря вышла процессия.

Священник нес Крест. За ним – люди с зажжёнными свечами. Пели «Христос Воскресе» – тихо, почти шёпотом, но голоса сливались в плотную волну звука. Анна хотела отойти к выходу – и в этот момент батюшка поднял кропило.

Вода блеснула в солнечном луче, пронзившем купол. Несколько капель упали ей на лоб – холодные, живые.

И тогда что-то рвануло.

Не в голове. Не в душе. В самой груди – там, где три года сидела пустота. Что-то вырвалось с корнем, больно, как рана, которую вдруг разорвали вширь, и потянулось вперёд – за Крестом.

Она не видела людей. Не слышала пения. Видела только Крест – чёрный, деревянный, неумолимый. И ноги понесли её за ним. Шаг. Ещё шаг.

Когда процессия вышла за ограду монастыря – к озеру – Анна отстала на полметра. И в груди вспыхнула режущая боль, будто невидимая нить, привязанная к сердцу, натянулась до предела. Она всхлипнула, бросилась вперёд – боль отпустила. Стала терпимой. Тёплой.

Так она шла весь Крестный ход. По тропинке между сосен, к берегу озера. Солнце пригревало затылок. Люди пели. Кто-то плакал. Кто-то улыбался.

Анна молчала. Шла. Держала дистанцию – ни ближе, ни дальше метра от того Креста.

И впервые за три года не думала о тестах. Не ждала, что кто-то придёт и заберёт её боль. Боль сама вышла из неё. И повела за собой.

Когда шествие вернулось к храму, она остановилась у каменной ограды, задыхаясь. Тётя Лида нашла её через десять минут – с закрытыми глазами, с мокрыми щеками, с лицом, на котором не было ни горя, ни радости. Было – опустошение.

– День Отдания Пасхи, – сказала тётя Лида тихо, касаясь её плеча. – День, когда праздник отдают небу.

Анна кивнула. Не поняла. Но запомнила.

Этот день она запомнила на всю жизнь. Не как день веры – она так и не стала верующей. Не как день чуда – чудес не бывает. А как день, когда что-то внутри неё, годами спрессованное в комок молчания, вдруг вырвалось наружу и показало: ты ждала не того. Ты ждала, что кто-то возьмёт твою боль. А боль нужно не отдавать – её нужно пройти. Самой.

В машине по дороге домой она молчала. Смотрела в окно на мелькающие сосны, на озеро вдали, на небо – чистое, без туч.

И впервые за долгое время подумала не «зачем я здесь», а «что дальше».

Глава 3. Выдох

Петербург встретил её дождём.

Серым, мелким, таким, что различить его с туманом было невозможно. Анна вышла из аэропорта Пулково, втянула в лёгкие влажный воздух – и поняла: что-то изменилось. Не в городе. В ней. Как будто в груди, там, где три года жила пустота, теперь лежал не камень, а что-то живое. Тёплое. Не радость – нет. Но и не боль.

Дни потекли привычно. Утром лаборатория – метро – вечером подработка в аптеке (временно, пока не нашла что-то постоянное) – ужин с Максимом перед телевизором. Но по утрам она стала задерживаться у окна дольше обычного. Смотреть на Неву. И думать ни о чём.

На работе – в тесной аптеке – коллега Лена, пожилая фармацевт с добрыми глазами и крепкими руками, как-то спросила:

– Ты в храм ходишь?

Анна пожала плечами.

– Была разок. В Москве. Не моё.

Лена помолчала, перекладывая упаковки.

– А исповедь пробовала? Причастие?

– Нет.

– Это не про веру, – сказала Лена неожиданно тихо. – Это про то, чтобы выдохнуть. Всё, что внутри держишь – выдохнуть кому-то, кто не осудит. А потом… принять. Не прощение – а тишину.

Анна не ответила. Но слова зацепились. Выдохнуть. Да. Она три года не выдыхала.

Две недели она уговаривала себя.

Каждое утро – «сегодня пойду». Каждый вечер – «завтра». Страх был не перед Богом – его она не чувствовала. Страх был перед собой: а вдруг там, внутри, ничего нет? А вдруг пустота окажется пустотой – без дна, без краёв?

Максим молчал. Не спрашивал. Но в субботу утром, когда она в десятый раз сказала «надо бы сходить», он встал, надел пальто и сказал:

– Поехали.

– Куда?

– В храм. Ты же хочешь.

Она хотела возразить – я не готова, ты не готов, это глупо – но слова застряли в горле. Максим уже открывал дверь.

Храм Александра Невского встретил прохладой и запахом воска. Небольшой, приходской, без туристической суеты – только старушки с сумками, пара молодых людей у свечного ящика, монах в чёрной рясе у дверей алтаря.

Анна стояла у стены, сжимая в руке свечку. Сердце колотилось так, будто она на экзамене. Или на краю пропасти.

– Я пойду первым, – сказал Максим неожиданно твёрдо.

Она кивнула. Не веря.

Он подошёл к аналою у алтаря. Там стоял иеромонах – невысокий, стройный, в чёрной рясе. На голове – клобук, но из-под него выбивались волнистые пряди светлых волос. Он слушал Максима, опустив глаза. Потом поднял голову – и Анна увидела его лицо.

Голубые глаза. Не детские, не небесные – глубокие, как весенний лёд на озере: прозрачные, но холодные. Он что-то сказал Максиму – коротко, без улыбки. Тот кивнул, перекрестился и отошёл.

Теперь очередь была за ней.

Анна подошла. Опустила глаза. Руки дрожали.

– Говорите, – сказал батюшка.

Голос сильный, бархатный, с лёгкой хрипотцой – как будто пел всю ночь. Неожиданно для такого молчаливого человека.

Она открыла рот. И ничего не вышло. Потом – обрывки. Тесты. Выкидыш. Муж, который не понимает. Злость. Стыд. Одиночество.

Он слушал. Молчал. Иногда кивал – едва заметно. Смотрел сквозь неё – не осуждающе, а как будто видел то, чего она сама не видела.

Когда она замолчала, задохнувшись, он сказал всего три слова:

– Прости себя первой.

Прочитал над ней молитву и благословил.

Она ушла от аналоя, не помня лица батюшки, не помня его слов. Помнила только облегчение – физическое, как после долгой болезни. Как будто сняли гипс с переломленной руки: больно, но можно дышать.

Причастие было на следующее утро.

Она стояла в очереди— тихо, без мыслей. Приняла Тело и Кровь. Вернулась на место. Сидела. Смотрела на иконы. Ничего не чувствовала. Ни трепета, ни слёз, ни озарения.

Но когда вышла из храма – солнце, редкое для апреля, пригрело лицо. И она впервые за три года не подумала: зачем я это сделала?

Просто пошла домой. Лёгкая.

Глава 4. Между

Пришла Елена – та самая, с кем сидели за партой в школе, а потом в институте, кто звонила раз в год и говорила: «Как жизнь?» – и не дослушивала ответ. Но в тот вечер она вошла с потёртым рюкзачком за плечом и сказала:

– Завтра еду в Дивеево. К источнику Серафима Саровского. Поедешь со мной?

Анна хотела отказаться. Устала. Не верила в святую воду. Но что-то в глазах Елены – не религиозный огонь, а просто живой интерес – зацепило.

– А что там делать-то?

– Купаться. Говорят, помогает.

– От чего?

Елена пожала плечами:

– От всего.

Автобус тронулся в десять вечера от Московского вокзала. «Икарус» с потёртыми сиденьями, запахом бензина. Анна сидела у окна, Елена – рядом, болтала не умолкая. За спиной – старушки с иконками, мужчина и пара молодых людей.

Кто-то включил магнитофон. Запел хор имени Сергия Радонежского. Кто-то рассказывал про канавку Серафима – как старец велел прокопать вокруг монастыря, чтобы Богородица ходила по ней и защищала сёстёр. Кто-то показывал на экране ноутбука (редкость в 2000-м!) фильм про мощи – бледные руки в облачении, толпы у раки.

Анна слушала рассеянно. Смотрела в окно на мелькающие огни. Петербург уходил назад, как ненужная оболочка. Она не молилась. Не ждала чуда. Просто ехала – куда глаза глядят.

Рассвет застал их на подъезде к Арзамасу. Небо – розовое, как внутренность раковины. Поля покрыты росой. Воздух за окном – свежий, с запахом прелой травы и чего-то нового, весеннего.

Источник встретил тишиной.

Не молчанием Раифы – лесным и глубоким. А тишиной воды: журчание, плеск, шорох ветра над купелью. Деревянные раздевалки, очередь из женщин в платках, пар над водой в утренней прохладе.

– Трижды надо, – сказала Елена, раздеваясь до белья. – С головой. И желание загадать.

– Какое желание?

– Любое. Главное – верить.

Анна усмехнулась. Верить. Она три года верила в тесты – и куда это её привело?

Но переоделась в белую сорочку – ту самую, которую купила в лавке у входа, не зная зачем. Подошла к краю купели – деревянной, обшитой тёсаными досками, с пологой лестницей вниз. Вода – чёрная, непроницаемая. От неё тянуло холодом.

Первая ступень. Вторая. Третья – вода по колено. Четвёртая – по пояс. Сердце колотилось. Зачем я это делаю?

Оглянулась. Елена уже нырнула, вынырнула с визгом, крестится. Старушки благословляют друг друга. Никто на неё не смотрит. Все заняты своим.

И тогда Анна нырнула.

Вода обхватила её целиком – ледяная, безжалостная. Звук исчез. Мир стал тёмным и плотным. Она не дышала. Просто была – внутри этой чёрноты.

А потом – вынырнула.

И в этот миг между выдохом под водой и вдохом над ней – случилось.

Она не была ни в воде, ни в воздухе. Не в теле, не вне тела. Была между. Как будто время разорвалось на нити, и она повисла на одной из них – тонкой, звонкой. Боль исчезла. Ожидание исчезло. Даже имя – Анна – отпало, как старая кожа.

Было только: да.

Не радость. Не покой. Просто – да. Как ответ на вопрос, который она никогда не задавала.

Потом – вдох. Холодный воздух в лёгких. Визг Елены. Капли на лице. Она стояла в воде и не понимала: что было? Секунда? Минута? Она ныряла один раз – только один. Больше не смогла. Не потому, что холодно. Потому что там уже ничего не было. То мгновение не повторяется.

Она вышла из купели дрожащей. Завернулась в полотенце. Села на скамейку у берега. Смотрела на воду – обычную, чёрную, с отражением неба.

– Ну как? – спросила Елена, растирая волосы. – Загадала?

Анна кивнула. Не сказала, что загадала. Потому что не загадывала ничего. Просто была.

– Помогло? – спросила Елена через час, в автобусе.

– Не знаю, – честно ответила Анна.

И это была правда. Она не знала. Но в груди, там, где три года жила пустота, теперь лежало что-то маленькое и тёплое. Не надежда. Не вера. Просто – отзвук. Как эхо после удара колокола: колокол уже молчит, а звук ещё висит в воздухе.

Через два месяца она вернулась в Дивеево – одна. Снова окунулась, уже трижды, в той же самой белой сорочке. Она ждала того мгновения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.