Виртуальное счастье

Глава

Виртуальное счастье

Вчера он на меня обиделся. По-своему он прав. Его можно понять. Но… Как мне объяснить ему, почему я не хочу и боюсь этой встречи? Поймёт ли он меня?

Мы знакомы уже три года, знаем всё друг о друге. Знаем привычки, каждую деталь биографии, подробности внешности. Я в курсе, что он любит есть на завтрак, что читает перед сном, какую музыку слушает, валяясь на своём диване. А ему известно, какого цвета моё бельё, как я реагирую на поцелуи спины, что нравится и не нравится мне в сексе. У него целое фотодосье на меня и такое же количество видео, а у меня – галерея снимков, сделанных им по моей просьбе на улицах своего любимого города.

Каждый наш день начинается с короткого «привет» и заканчивается привычными тремя словами «я тебя люблю».

Если неделю мы не общаемся – я начинаю хандрить, болеть, набираю вес, дурнею на глазах, а у него появляются проблемы на работе, потому что он становится раздражительным, несдержанным, агрессивным. Потом мы миримся – и жизнь опять обретает свой смысл.

Мы – счастливая пара, потому что любим друг друга. И странность нашей любви только в том, что друг с другом мы никогда не встречались. Ни разу. Мы живём на разных концах земли, я – на её восточном полушарии, а он – на западном. И между нами – страны и океаны, тысячи и тысячи миль. Наше общение виртуальное.

И вот вдруг ему пришла в голову мысль наконец-то встретиться, увидеться где-нибудь на нейтральной территории, в какой-нибудь экзотической стране, куда бы мы могли вырваться во время отпуска. Я решительно и совершенно неожиданно для него ответила: НЕТ! И не могу ему толком объяснить, почему я так сделала.

Сейчас он для меня – самый дорогой человек на свете, тот, без которого я уже не могу жить.

И вот мы встретимся. Я увижу его – и то, что так трогательно целых три года создавала моя умница фантазия, рухнет в одно мгновение! Передо мной предстанет совершенно иной человек, человек, которого я вообще не знаю и, возможно, никогда не приму. Может, он будет самовлюблённым и эгоистичным, скупым и мелочным, хитрым и расчётливым, не так обнимет меня, как мне хотелось бы, или окинет удивлённым взором, разочарованно вздохнув (я ведь тоже могу оказаться далёкой от его представлений обо мне). Мне может не понравиться его улыбка с ироничным привкусом и хитрым прищуром глаз, его запах, потливость тёплой и слишком мягкой ладони. Возможно, мне даже не захочется остаться с ним наедине в спальне, и я, поёживаясь, буду кутаться в наскоро наброшенный на голое тело халатик и опасливо поглядывать на того, кто лежит со мною рядом. А он в это время притворится, что спит, а сам будет думать с тоской:

- Ну и влип же я! Лучше бы рванул куда-нибудь на Мадагаскар или в Австралию!

Неужели же я буду рисковать тремя годами безмятежного виртуального счастья ради нескольких непредсказуемых дней, которые всё равно ничего не изменят в моей жизни?

Сегодня вечером он позвонит, а я так и не знаю, что ему ответить.

Глава

Таинственное исчезновение

Село взбудоражила новость: пропала баба Наталья! Точнее, не взбудоражила, а озадачила: куда могла деться восьмидесятитрёхлетняя старуха из собственного дома в январскую ночь? Никаких догадок, версий – ничего! Вместе с нею исчезла и собачонка, вечно шныряющая под ногами хозяйки.

Баба Наталья уже пару лет как не в себе, не узнавала старых знакомых, родственников не жаловала, ссорилась со всеми, а дети жили далеко, на Севере. Сын умер, а старшая дочь и внуки наезжали изредка, денег подбрасывали. С собой не звали, а договорились с соседями Куликами, что те будут присматривать за старой женщиной, а огород и сертификат на земельный пай им достанутся. Кулики согласились. Тяжело, что ли, пройти пятьдесят метров да покормить старуху? Тем более, что она рассудком слаба, в еде непереборчива, ни на что не жалуется. А огород у бабы Натальи чистейший, ни камушка, ни соринки, и рядом с их собственным, только через тын перешагни. Да и семь гектаров земли не лишние.

Марья Ивановна Кулик в тот день встала рано, сразу после четырёх, подоила коров, процедила молочко и, оставив ведро на веранде, побрела по тропинке к Наталье.

Всю ночь шёл снег, двор перед домом был белым, нетронутым. Какая-то тревожная тишина встретила её. Не слышно было Бублика, встречавшего её своим противным визгом, да и следов собачьих во дворе не было. Дверь отворила – пахнуло привычным старушечьим запахом: валерьянкой, воском, травами, камфарой, кислым борщом. Пальто старухи висело в прихожей на криво вбитом гвозде, пуховый платок сполз на пол, а постель, скомканная и давно не стиранная, была остывшей. И самой бабы Натальи не было. Пропала!

Новость сразу облетела всё село, чего только не думали! Вышла раздетая ночью, остановила машину и куда-то уехала. Опять же вышла ночью, а её сбила машина, труп отвезли подальше и выбросили. Убили в доме и опять-таки вывезли, избавились от тела. Была и оптимистическая версия: сидит в доме у кого-нибудь в соседнем селе, а её тут ищут. Слухи были разные, но время шло, а о бабе Наталье новостей не было.

Позвонили в Тюмень, сообщили Раисе, та шумно разволновалась и собралась приехать. Кулики обзванивали односельчан, не заблудилась ли она и не попала ли к кому. Но никто её не видел и ничего о ней не знал. Собака тоже не показывалась. Пропажа собаки вместе с хозяйкой делала эту историю ещё таинственнее.

- Хорошо бы собраться всем селом да отправиться на поиски, - предложил кто-то. – Обойти все закоулки, посмотреть на скалах, у реки, пройти посадки, что к селу прилегают.

Мысль людям понравилась, её обсуждали, смаковали, одобряли, гордились даже собственным решением.

- Присела где-то и сидит, - сердоболили старики. – Может, за сараем чьим-нибудь или в поле. Искать надо…

Надо искать!! Так думали и говорили все. Встать цепочкой да в разные стороны! Каждый куст, каждую ложбинку, каждую постройку старую осмотреть. Сколько часов снег валил, могло и занести снегом, рядом пройдёшь и не заметишь. Да и мороз крепчает, уже за 20 перевалил. Сколько ещё раздетая старуха на таком морозе продержится?

Говорили днём, говорили вечером. Ночью кое-кто уже злорадствовал: «Повезло родичам, хоронить не надо, на гроб да могилы тратиться. Пропала – и с концами». Про Куликов тоже поговаривали: «Оставили бабку незамкнутой, специально, небось. Сертификат забрали, земля уже ихняя, а там, может, и дом им достанется. Райке он начто? Она на Севере такие деньжищи имеет, что ей пара тысяч гривен – как корове седло». А как её было замкнуть, эту бабу Наталью? Вдруг пожар? Она же и не выскочит! Сколько раз на горячую плиту пластмассовые вёдра ставила, вещи стелила. Но рот людям не закроешь, своего ума не вставишь, вот и ползут слухи один нелепее другого.

Второй день клонился к вечеру, в домах уже зажглись огоньки, мороз стал ещё крепче, снег так и похрустывал под ногами! Бросая взгляды за окно, люди качали головами: они в тепле, а старуха-то где – не известно! Раздетая да в такой мороз! Многим было жаль, многим – всё равно. Мысль о совместном поиске пропавшей ещё витала в воздухе, но уже начинала угасать, никто не верил, что бабка отыщется. Много времени прошло, вот если бы сразу, по горячим следам! Сочувствие тоже стало ослабевать, оставалось одно недоумение: что же всё-таки произошло?

Марья Ивановна замесила тесто, нажарила пирожков, подумав: поминальные. Семья ела с удовольствием. Иван Игнатьич, макая пирожок в растопленное масло да вытирая сальную бороду, хрустел поджаренной корочкой и словно чего-то ждал. Заглянула соседка, глаза совиные от любопытства:

- Ну что, не слыхать? Не нашлась?

- Найдёшь тут, - вздохнули все разом.

- Раиса завтра приезжает, - Марья Ивановна подвинула соседке миску с пирожками. – Может, она что придумает.

- Похоронить бы хоть по-людски, - вступил в разговор и Иван Игнатьич, - а то костей по весне не найдёшь, собак бродячих столько развелось, обгрызут!

Племянница бабы Натальи Алёна вообще о родственнице слышать не хотела. Отдала полоумная землю чужим людям – туда ей и дорога! В уме была – всех хаяла, а сейчас и вообще никому не нужна. Дочка родная – и та едет только, чтобы люди плохо о ней не отзывались. Любила бы мать – забрала бы с собою на Север, а то бросила одну в старой хате!

Дети Алёны думали так же. Интересно, был ли хоть один человек в селе, который искренне жалел о пропавшей? Она проработала сорок два года в колхозе, кормила трактористов второй бригады. Повар неплохой, но грубовата, скандальна, неуживчива. О мёртвых – ни слова плохого – это не для наших людей. Тут умри – и всё о себе узнаешь. Но ведь столько же лет бок о бок с людьми! Что-то же было хорошее!

Шли третьи сутки, поисков всем миром так и не было. Походила приехавшая Раиса с Куликами по селу, позаглядывали в речку, на том и кончилось.

За околицей, на выгоне, занесённые снегом, одиноко белели останки стены старого здания, в котором размещалась когда-то колхозная столовая. Ничто уже не напоминало о славном трудовом прошлом: ни колхоза, ни тракторной бригады, ни столовой. Не было уже ни дубовых столов с клеенчатыми скатертями, ни грубо сколоченных лавок, ни искусственных цветов в облупленных вазах. Даже запаха вермишелевого супа не было. Были холод, мрак и покой. Под стеной, в углу, ютилась небольшая фигурка в оранжевом халате, цвет которого был едва различим под слоем наметённого снега.

Сюда, на своё старое рабочее место, потянуло бабу Наталью в глухую январскую ночь, подняло с тёплой постели и словно сказало: иди. И она встала и пошла. Ей не было холодно, не было страшно идти по безлюдной дороге. Совсем немного прошла она. И зачем угодно было судьбе заманить сюда не осознающую себя женщину? Что и кому она сделала плохого? Сидела бочком у стены, вытянув ноги, глядела в поле, не чувствуя дрожи уходящей жизни. Была ещё жива. Пёс жалобно скулил и прижимался к ней, согревая своим теплом.

- Бубличек, - шептали холодеющие губы, но звука почему-то не было. А пёс не помнил, чтобы она при старой их жизни так его любила и жалела, могла и ногой ударить, и подвернувшейся под руку кочергой. Но собака не помнила зла. Только собачье тепло и не давало ей погрузиться в вечный сон.

Женщина была жива ещё два дня. А поисков её так и не было.

Глава

Ночной гость

Зима… Запеленала она небольшое волостное село, закружила, завьюжила, сковала льдом и засыпала обильным декабрьским снегом. Все дороги перекрыла, не видать ни тропочки, ни стёжечки, вообще ничего не видать. Сплошной белый саван. Нижняя часть селения, петляющая вдоль узкой, озябшей реки, ещё хоть как-то оживлялась то струйкой дыма из разваливающейся трубы, то одинокими фигурами бредущих в кабак мужиков, а вот верхняя, что умостилась на скале, нависающей над речной долиной, была безмолвной, здесь стояла мёртвая тишина.

С самого краю села, на скале, сиротливо выглядывала из снежного наста хата. И жила в ней Полина Тимофеевна Кузьмина. Женщина одинокая, бездетная, но образованная, по мнению односельчан. Всё её образование складывалось из переданных бабкой Лукиничной, знахаркой, известной на всю волость, знаний по приёму младенцев. Как только кто-то в селе ждал прибавление, тут же звали и Тимофеевну, женщину серьёзную, спокойную и, как верили люди, лёгкую на руку в таком деле. Ещё ни один младенец не умер и не покалечился из тех, которых ей пришлось принять у молодых мамаш. «Везучая», - говорили бабы. «Своё дело добре знает», - поддакивали и мужики. Мужикам, которые в этом и не смыслят ничего, достаточно было мнения баб. Полину Тимофеевну не обижали, платили тем, что у кого было: кто яиц даст, кто хлебушка выпечет, более щедрые да богатые кредитками расплачивались, правда, она их не тратила, а складывала в старый сундук на чёрный день.

Шёл 1911 год. Зима выдалась на славу: снежная, дни стояли морозные, ядрёные. С утреца снег от хаты откинешь, а к обеду уже от протоптанной тропки ничего не остаётся. А уж утром вновь как высунешься за порог, а там мать честная! Снег по самые окна, двери и то не сразу откроешь, хотя они и внутрь открываются.

С вечера растопила Тимофеевна печь, поставила в неё борщ, чтобы не остыл, а сама сидела у окошка, читала. Свечей не было, на столе у неё горел каганец, скрученный из тряпочки фитиль, плавающий в небольшой лужице масла. Из книг у неё водились Новый Завет да какой-то календарь, подаренный волостным старостой, у которого полгода назад родилась дочка. Долго разбирала Тимофеевна при слабом свете буквы, они почему-то сливались, хотя зрение у повитухи было отменным, несмотря на её полувековой возраст.

Завывания вьюги за окном её не пугали, родить пока что никто не собирался, так что, выходить за порог не придётся. У Синчуков невестке ещё недели три ходить, а Поярковы вообще заявили, что повезут свою дочку в город, в настоящую больницу, к доктору. Ну что ж, не доверяют ей, их понять можно.

Время уже позднее, пора и спать ложиться, тем более что утром она собиралась в церковь. Нужно Николаю Угоднику свечку поставить, за здоровье поблагодарить, спокойной жизни попросить, чтоб детишек поболе рождалось, тогда и она людям нужна будет. Время сейчас тяжёлое, только людской благодарностью и живёшь. Фитилёк, тронутый деревянной ложкой, придавленный в блюдечко, мигнул разок, да и погас, оставив по себе запах гари.

Полина Тимофеевна успела взобраться на единственную в её хате кровать, долго умащивалась, поворачиваясь то на бок, то на спину, тянула на себя лоскутное одеяло, сшитое из разноцветных кусков. Огонь в печи давно погас, а тепло, хранимое старыми стенами, просачивалось наружу, остуживая такую тёплую за час до этого комнату. Вот уж и сон стал морить её, поплыли перед глазами люди, которых знавала раньше, всё больше умершие. Навестил и Иван Шкурко, молодой, белозубый, любила его в молодости, да не вернулся он домой, угодил в солдаты.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.