Цветок последнего рейха
- -
- 100%
- +
ЧАСТЬ I. МАРТ
Глава 1. Александр
Машина остановилась у ворот к вечеру, когда снег у обочин уже почернел от грязи, а воздух пах мокрой шерстью шинелей и бензином.
Александр Краузе вышел, поправил ремень через плечо и поднял глаза на здание. Большое, серое, с ровными окнами и ухоженной дорожкой ко входу. На вывеске было написано название учреждения, и от этого сразу стало не по себе.
Внутри было тепло. Слишком тепло после холода в дороге. В холле пахло полиролью, лекарствами и варёной капустой из кухни. Где-то за стеной плакал ребёнок, тут же чей-то женский голос тихо и быстро его успокаивал.
У стойки сидела девушка со светлыми волосами, заплетенными в гладкую косу, и голубыми глазами. Она подняла взгляд, увидела его форму и встала так резко, что стул тихо скрипнул по полу.
– Доктор Краузе? – спросила она тонким голоском, но с преувеличенной бодростью.
– Он самый.
– Вас ждут, герр доктор.
Она говорила так, будто ждут его как минимум на пир.
Александр отдал шинель санитару, оставил саквояж при себе и пошёл за ней по коридору.
На стенах висели картины: светловолосые матери с младенцами, смеющиеся дети, солнце над полем. Всё такое правильное, чистое и светлое, что хотелось отвернуться. После госпиталей с их хрипами, бинтами и въевшимя намертво металлическим запахом это место выглядело островом спокойствия. Красивым. Таким же красивым, насколько и лживым.
Комендант принял его в кабинете на втором этаже. Мужчина лет сорока пяти, сухой, подтянутый, с гладко зачесанными светло-русыми волосами и холодными голубыми глазами. Телосложение у него было толстое и крепкое, а пальцы – длинные, как у пианиста.
Он не пожал руку сразу. Сначала посмотрел на документы, будто Александр должен был поступками заслужить уважение.
– Доктор Краузе, – наконец сказал он и указал на стул. – Садитесь.
Александр сел. Комендант остался стоять. Вдалеке глухо хлопнула дверь, потом по коридору прошли двое – каблуки отстучали и стихли.
– Инструктаж будет коротким, – сказал комендант сухо. – У нас учреждение особого назначения. Порядок, чистота, дисциплина. Ваша задача – медицинское наблюдение, осмотры, ведение карт, контроль беременностей, родов и послеродового восстановления. Естественно всегда в приоритете добровольцы. Женщин выбираете на свое усмотрение из свободных или тех, у кого есть свободные места. Думаю для вас будет достаточно трех на первое время, потом как привыкнете можно будет увеличить нагрузку. Лишней инициативы не требуется.
– Лишней – это какой? – спокойно уточнил Александр.
Комендант поднял на него глаза. Взгляд стал острым.
– Такой, которая мешает работе учреждения.
– Лечение может помешать?
– Смотря кого и как лечить, герр доктор.
Между ними повисла неловкая пауза. Внизу зазвенела посуда – видно, готовили ужин. Александр положил фуражку на колени, провёл большим пальцем по краю козырька и кивнул.
– Продолжайте.
Комендант откинул лист в папке.
– Женщины первой категории размещены в восточном крыле. Добровольцы. Наши цветы. Им разрешены прогулки, письма по списку, общение с детьми и их воспитание. Конечно же им занимаются те, кто временно освобождение от своих прямых обязанностей. Режим мягкий. Беременность для них – служба на благо нации, но без давления и лишних волнений. Они понимают честь своего положения.
Он произнес это монотонным голосом, как выдержку из инструкции которую выучил наизусть.
– Женщины второй категории – западное крыло, – продолжил он. – Так же наши цветки, но с ограничениями. Иначе эти дикарки просто разбегутся и где мы снова найдём столько цветков, чтобы создавать сильную нацию идеальныз людей. Перемещения для цветков только с разрешения. Посещения по расписанию. Контакты между категориями ограничены. Разговоры с персоналом – только по крайней необходимости.
– Вторая категория – это кто?
Комендант не удивился вопросу, даже слегка закатил глаза от того, что такой уважаемый человек не видит очевидной разницы.
– Отобранные на территориях. Подходящие по признакам. Документы есть. Работают на благо программв. Их задача, рожать здоровых детей.
– Работают, – повторил Александр.
– Не цепляйтесь к словам, доктор. Сейчас не время и не место для того, чтобы изображать защитника нравственности.
Александр смотрел на него открыто, без вызова, но коменданту это не понравилось. Он захлопнул папку и всё-таки протянул руку.
– Здесь вам будет спокойнее, чем там, откуда вы прибыли. Если будете понимать и принимать наши правила.
Рука у коменданта была сухая и крепкая. Александр пожал её и поднялся.
– Правила я запоминаю быстро.
– Прекрасно. Фрау Беккер проведёт вас.
Фрау Беккер ждала у двери. Надзирательница – не старая, лет сорока, с круглым лицом, пепельными волосами и водянисто-серыми глазами. Плотная, собранная, в движениях – хозяйская уверенность. Она улыбалась вежливо, но улыбка жила отдельно от цепкого взгляда, от которого, казалось, не вскроется даже мельчайшая деталь.
– Прошу за мной, герр доктор.
Они пошли по восточному крылу. Там было светлее. Окна без решёток, широкие подоконники, занавески в мелкий цветок. В общей комнате несколько женщин сидели за столом. Одна вязала крошечную кофточку, другая читала вслух журнал, третья смеялась, запрокинув голову. Все – светловолосые, розовощекие, с глазами от голубого до серого. До безумия похожие друг на друга. Не сёстры, нет. Скорее похоже на сделанные одним мастером для витрины куклы и он менял только длину кос.
Одна из них заметила Александра и выпрямилась. У неё были золотистые волосы, уложенные мягкой волной, синие глаза и крепкое, здоровое тело. Она провела ладонью по животу – округлому, хорошо заметному – и улыбнулась.
– Новый врач?
– Доктор Краузе,– представила Беккер.
В её голосе прозвучало предупреждение, тонкое, но понятное.
– Нам обещали хорошенького, – весело сказала другая женщина. – Предыдущий был кислый, как зимняя репа.
Александр слегка склонил голову.
– Постараюсь не портить вам аппетит своим видом.
Женщины засмеялись. Смех был живой, свободный. Из соседней комнаты выбежал мальчик лет двух, белокурый, в тёплых чулках, и обнял беременную за колени. Та наклонилась, поцеловала его в макушку.
– Не сейчас, Петер. Мама разговаривает.
Мама. Слово ударило неожиданно. Александр не подал виду.
– Дети остаются с ними? – спросил он, когда они отошли.
Беккер пожала плечами.
– С теми, кому разрешено. До определённого возраста. Потом – распределение. Но в этой части восточного крыла расположены лучшие цветы нашего учреждения. Они достойны того, чтобы воспитывать своих детей целых два года. Потом им разрешены небольшие свидания в зависимости от поведения.
– Достойно, – сказал Александр тем же ровным тоном.
Она посмотрела на него из подо лба.
– Вы быстро привыкнете.
Эта фраза ему уже не нравилась. Западное крыло начиналось за тяжёлой дверью. Ключ повернулся в замке с таким звуком, будто закрывали не коридор, а особо опасных преступников. Сразу стало прохладнее. Здесь не было занавесок. Окна высокие, под ними узкие кровати, двери палат закрыты. В воздухе держался запах карболки, сырого белья и кислого молока. Везде идеальная чистота. Но ощущение от попадания хуже грязи. Равнодушие.
По коридору шла женщина с ведром. Худая, с острыми плечами, светлые волосы убраны под платок, серые глаза опущены. Она увидела форму Александра, остановилась и прижалась к стене. Не от уважения. От привычки становится меньше.
– Вторая категория, – коротко бросила Беккер. – Не разговаривайте с ними без необходимости. Они любят жаловаться.
– На что?
– На всё, герр доктор. На еду, сон, плановые осмотры, мужчин, отсутствие детей, – Она произнесла это с усталостью хозяйки, которой надоели капризные служанки. – Если каждой давать волю, здесь все разберут по кирпичикам.
Александр посмотрел на закрытые двери. За одной тихо кашляли. За другой кто-то шептал – быстро, сбивчиво, не по-немецки. Потом шепот оборвался, когда их шаги оказались под нужной дверью. Бегло посмотрев содержимое комнаты Александр двинулся дальше.
Все похожи, подумал он. Даже здесь. Светлые волосы, серые или голубые глаза, правильные черты лица. Только у восточных женщин – кровь под кожей, смех и круглые плечи от хорошей еды. У этих же – торчащие ключицы, зажатые пальцы, взгляды, спрятанные так глубоко, что до них не добраться.
Но одна смотрела. Её он увидел позже, в послеродовой палате. Эльке Новак. В карточке значилось: двадцать шесть лет, чешка, третьи роды, состояние удовлетворительное.
В жизни же картинка отличалась от записей. Перед ним предстала женщина с выцветшими от усталости светло-русыми волосами, серыми глазами и худым телом, из которого недавно вынули ребенка, кое как почистили и оставили отдыхать. Лицо бледное, губы сухие, руки лежат поверх одеяла, нервно сжимая его.
Она не умоляла. Не пыталась улыбнуться, не подбирала слова помягче, не цеплялась за его рукав, как некоторые. Делала всё, что он просил. Повернуться. Дышать. Ответить на вопросы. Сжать пальцы. Но взгляд… Александр встречал разные глаза за последние годы: испуганные, злые, пустые, наглые, пьяные от чужой власти. У Эльке взгляд был живой и горящий. Словно лава под обманчиво безопасной коркой. Не плеснет сразу, не закричит, но если треснет – затянет на дно. А там только смерть.
После осмотра он вышел из палаты с её карточкой в руках и остановился у окна в конце коридора. Снаружи темнело. На дворе грузчик тащил ящик, двое санитаров курили у стены, пряча папиросы от ветра. Всё шло своим чередом. Здесь придерживаюсь строгого режима, что не оставляло место для попыток хоть что-то изменить.
– Герр доктор? – Беккер появилась за спиной бесшумно и даже слегка напугала. – Ужин через двадцать минут. После ужина вас ждет расписание на вечер.
Александр повернулся.
– Какое расписание?
Она подняла брови так, будто он задал неприлично глупый вопрос. – Ваше участие на благо государства. Комендант разве не сообщил?
Он сообщил. Не прямо. Там, в кабинете, между «контролем» и «службой государству». Александр тогда сделал вид, что не услышал. Ошибка. Здесь всё, что не хочешь слышать, рано или поздно зачитывают по пунктам.
– Сообщил, – сказал он.
Беккер удовлетворенно кивнула.
– У нас всё прекрасно организовано. И главное безопасно. Наши цветы проходят осмотр. Сдают анализы. Дни расписаны на неделю вперед. Никакой самодеятельности. Добровольцы иногда подают просьбы сами. Вторая категория – по назначению.
– Разумеется.
Слово вышло сухим. Она услышала и прищурилась.
– Не беспокойтесь. Сопротивления не будет. Абсолютно все знают зачем они здесь.
Вот это и было самым скверным.
Ужинали сотрудники отдельно. Длинный стол, суп, картофель, кусок мяса, хлеб. Радио в углу шипело, диктор бодро говорил о стойкости, о вере в хороший исход, о порядке. За столом тихо переговаривались. Один санитар с рыжеватыми усами рассказывал, как у добровольцев бабы опять спорили из-за детских пелёнок.
Медсестра смеялась. Комендант ел молча, отрезая мясо маленькими аккуратными кусками. Александр почти не чувствовал вкуса. Он пил воду и смотрел на руки людей за столом. Эти руки держали ложки, перекладывали хлеб, поправляли салфетки. Утром те же руки открывали палаты, вели женщин по коридору, забирали младенцев, запирали двери. Никакой ярости. Никакого крика. Только порядок.
После ужина ему выдали комнату. Узкая кровать, стол, умывальник, шкаф. На стене – аккуратный календарь. Завтра начнется март 1945 года. Весна. Красным карандашом отмечены смены, осмотры, фамилии. Он снял китель, повесил на спинку стула. Из внутреннего кармана выпало маленькое бронзовое кольцо и покатилось по полу, тихо звякнув у ножки кровати. Александр поднял его и задержал на ладони. Кольцо было простое, потемневшее, без камня. Нашли при нём в госпитале после ранения, вместе с документами и обрывком бинта, который почему-то вложили в карман. Спросили: ваше? Он тогда ответил: не знаю. Потом оставил. Не из памяти – памяти у него не было. Просто вещь перекладывалась из кармана в карман, как лишняя монета. Зачем он это делал – непонятно. Он убрал кольцо обратно. В дверь постучали.
– Войдите.
На пороге стояла Беккер с папкой. Она вошла в кабинет и стала предлагать рассмотреть личные дела, чтобы определиться с выбором.
– Первая – фройляйн Хильда Рау. Доброволец. Комната двенадцать. Осмотр проведен, – Она протянула лист. – свободное время указано.
Александр взял бумагу. Фамилия, возраст, группа крови, рост, цвет волос, цвет глаз. Всё тщательно и аккуратно выписано. Всё правильно. Под графой «примечания» стояло: «охотно сотрудничает».
– Вы контролирует процесс?
– До двери сопровожу. Герр Краузе, вы же не мальчик, сами разберетесь.
Коридор восточного крыла вечером освещался мягким. Лампы под абажурами, запах мыла, где-то играли на пианино – неумело, с ошибками. Хильда ждала в комнате, сидя у окна. Женщина с голубым глазами и золотистой волной волос. Без ребёнка. Увидев Александра, она встала, слегка смутилась, но в этом смущении была игра, не страх.
– Добрый вечер, герр.
– Добрый.
Беккер закрыла дверь снаружи. Хильда улыбнулась, поправила прядь у виска.
– Мне сказали, вы с проходного госпиталя.
– С госпиталя.
– Там страшно?
Вопрос был произнесен тихо, с любопытством, будто она боялась спрашивать.
Александр посмотрел на неё. На здоровое лицо, на ухоженные руки, на ровный свет лампы. Она пришла сюда сама. Или убедила себя, что сама. Ей оставили право улыбаться, выбирать, жаловаться и держать ребёнка за руку. Её свобода была с забором вокруг, но внутри этого забора её обеспечил комфортом и дали право называться матерью.
– По-разному, – так же спокойно ответил он.
Она подошла ближе. Пахла лавандовым мылом.
– Вы очень серьезный.
– Работа такая.
– Здесь вам будет легче.
Второй раз за день. Он едва заметно усмехнулся.
– Вы все так говорите.
– Потому что это правда.
Она сказала это уверенно. Смеющийся взгляд, мягкие губы, крепкое тело – жизнь в ней не была выбита, только направлена в нужную системе этого места сторону. И от этого Александра пробрал озноб, кожа покрылась мурашками и стало холоднее чем в западном крыле.
Ночь прошла без прелюдия и подробностей, которые стоили бы слов. Он сделал то, что от него требовали. Она была спокойна, даже довольна ролью, которую для себя приняла. Он был аккуратен и далёк от самого себя настолько, насколько человек умеет уходить внутрь, когда тело обязано выполнить всю работу.
Позже он долго мыл руки. Вода шумела в умывальнике, стекала мутными нитями, и никак не становилось легче. В комнате пахло дешевым мылом и холодным металлом. Этот запах, кажется, будет преследовать его до конца жизни.
За дверью послышались шаги, кто-то коротко засмеялся, потом всё стихло.
Он сел на край кровати, расстегнул ворот рубашки и закрыл глаза. Перед ним снова встал западный коридор: закрытые двери, женщина с ведром, Беккер с ее спокойным «сопротивления не будет».
И Эльке Новак – белая как простыня, под такого же цвета одеялом, тощая, но упрямая, с глазами, в которых не было мольбы.
Он привык к боли в госпиталях. К людям, которые кричат. К тем, кто молчит. К приказам, которые нельзя обсуждать – только выполнить. Он думал, что на фронте видел самое худшее.
Александр погасил лампу. Темнота легла плотным покрывалом, но не принесла спокойствия мыслям.
«Я был уверен, что хуже фронта не бывает. Оказывается, бывает».
Глава 2. Эльке
Потолок был серовато-белым, с пожелтевшими пятнами в углах, казенным, как и всё здесь. Эльке смотрела в него уже, наверное, час. Или два. Время в этих стенах давно перестало иметь значение. Тело болело. Не так, как болит, когда падаешь и разбиваешь колонку, даже не похоже на перелом – это была глубокая, тянущая боль внутри, там, где только что было то единственное, что помогало ей жить дальше. Где только что был ребёнок. Надежда. Верить во что-то здесь так же глупо, как смеяться на похоронах. И Эльке было смешно. До рези в глазах и до разрывающей боли в сердце. На что только надеялась.
Она даже не успела увидеть – мальчик это или девочка. Только крик, короткий и пронзительный. Опытные акушерки быстро успокоили младенца.
Его унесли быстро, привычно, как уносят вещь, которую уже ждут в другом месте. Эльке не плакала. Она исчерпала слёзы уже во второй раз.
В первый раз она помнила только звук. Плач, который оборвался, как только дверь закрылась за акушеркой. Запись в журнале. Чей-то карандаш скрипел по бумаге – буднично, спокойно, пока она лежала и смотрела в тот же белый потолок, только тогда он казался выше. Она до последнего верила, что увидит его еще раз.
Второй раз его положили на стол под лампу на минуту, не дольше. Тогда было много рожениц. То ли не успели унести, то ли её перепутали с добровольцем. Это все неважно, главное в тот момент было, что ребёнка положили лицом к ней.
Прошло уже больше года, и она не могла вспомнить ничего. Только тяжесть этих секунд. То, как она боялась моргнуть. Злость на себя за то, что слезы накатывали и мешали рассмотреть каждую черточку, любую деталь, которая поможет его узнать. Надеялась. Как глупо.
Третьего не показали вовсе. Она лежала и думала: “Вот странно, что тело продолжает работать. Дышит, болит, хочет пить. Будто не знает, что внутри давно вырвали всю жажду к жизни”.
Сюда ее привезли в сорок первом. Ранней осенью, когда в одной довольно процветающей чешской деревне ещё пахло яблоками и навозом и жизнь казалась просто жизнью – небогатой, без излишеств, но своей.
Они пришли утром, когда отец был в поле. Несколько человек в форме, размахивали какими-то какими-то документами, прикрывались указом кого-то свыше. У них был такой вид, будто это самая обычная работа – забирать людей. Вырывать молодых здоровых женщин, разлучая их с семьёй.
Согнали и выстроили всех женщин на улице. Смотрели на волосы, на зубы, на рост – так смотрят на скот перед покупкой.
Эльке было двадцать два. Светлые волосы, серые глаза, правильные черты – она попала в нужную колонку из списка. Ей сказали, что это честь.
Больше она свою деревню не видела. Четыре года. Почти четыре. Она бы сошла с ума в первый же месяц, если бы не Магда. Магда с её жёстким голосом и привычкой смотреть в глаза любому, кто пытался согнуть ее под себя.
«Это когда-нибудь закончится,» – говорила Магда при любых трудностях, без смены интонации, как давно известный факт. Как таблица умножения. Дважды два – четыре. Это когда-нибудь закончится. Эльке цеплялась за эту фразу в самые тёмные ночи, повторяла ее как молитву, хотя молиться давно разучилась.
Дверь открылась без стука. Она не повернула голову – незачем. Кто бы ни вошёл, он пришёл не к ней. Он пришёл к телу в кровати номер четыре, которое нужно проверить на пригодность к следующему разу.
Шаги были другими. Не тяжёлыми, уверенными шагами коменданта и не торопливой дробью каблучков надзирательниц. Ровные, спокойные. Это не наш престарелый полуслепой акушер. Его выгнали, когда из-за его халатность погибло четыре ребенка.
Новенький?
– Эльке Новак?
Она не повернула голову. Он подошёл ближе.
Мужчина был молодым – лет тридцати, не больше. Высокий, широкоплечий, с короткими светлыми волосами и светло-голубыми глазами. Все здесь были похожи друг на друга – белокурые, правильные, как с одной фотографии. Он тоже был похож. Но что-то в нём было другое, и она не сразу поняла – что. Как ни вглядывалась, не могла понять и начинала злиться на собственную глупость.
Он в это время смотрел ей в лицо. Не в бумаги, не мимо, не сквозь как таких как она смотрели все остальные – прямо в лицо. Как будто там было что-то интересное.
– Я доктор Краузе, – сказал он, подтянул стул и сел рядом, а не нависая сверху, как делали остальные. Странный.
– Пришел осмотреть вас, но перед этим хочу спросить, как вы себя чувствуете?
Эльке не ответила. Он не стал ждать ответа. Взял ее запястье двумя пальцами – проверил пульс. Руки у него были аккуратными, с ровно подстриженными ногтями, и прохладными. Он смотрел на часы, потом снова на неё.
– Когда последний раз ели?
Она попыталась вспомнить.
– Вчера, – сказала она хриплым от долгого молчания голосом.
Он что-то написал в карточке. Потом спросил про боль – где, насколько сильная. Она отвечала коротко. Он слушал внимательно, без дурацких кивков, с которыми здесь обычно выслушивали жалобы, якобы поддерживая собеседника, а на самом деле всем им было на нас плевать. Не умерли и хорошо. Без раздражения. Без спешки. «Неужели человек» – мелькнуло у нее в голове.
Она усмехнулась этой мысли.
Когда он закончил осмотр и поднялся, она снова уставилась в потолок. Он убрал карточку, застегнул саквояж. У двери остановился на секунду.
– Я пришлю сестру с едой,– сказал он.
Она не ответила. Дверь закрылась.
“Да, пришлешь. Но никто не придёт.”
Эльке смотрела в белый потолок и думала о том, что у нее есть еще один ребенок где-то в этом мире. Мальчик или девочка – она не знала. Живой – она надеялась. Больше у неё ничего не было.
Тело болело. От спины при каждом движении по телу расходилась волна боли. За окном шумел ветер – март, холодный и злой.
Это когда-нибудь закончится.
Глава 3. Эльке
День в учреждении начинался не с солнечного света, а со скрежета открывающегося замка. Металлические штифты выстраивались в ряд, и коридор принудительного блока постепенно оживал: сначала шаги надзирательницы, потом короткое покашливание санитарки, потом сухое:
– Подъём. Через десять минут построение.
Эльке проснулась без раздумий. Тело еще помнило третьи роды, отзывалось тянущей болью, но здесь боль не считалась причиной нарушать режим. Здесь вообще мало что считалось серьезной причиной. Болезнь – если записана в карточке. Слабость – если врач подтвердил. Слёзы – никогда.
Она натягивала серое платье, завязывала волосы в узел и шла в коридор. Светло-русые пряди всё равно выбивались у висков, тонкие и сухие, как старая солома. В душевой не было зеркал, но Эльке знала, как выглядит: худое тело, серые глаза, лицо с впалыми щеками от постоянной лени мужчин. В строю такие же лица были у многих. Разные имена, разные судьбы, один и тот же взгляд.
В пол. И никакой надежды.
– Встать, – крикнула за дверью надзирательница.
Флора поднялась. Молча. Послушно. Ночная рубашка висела на ней мешком.
Эльке села медленнее. Внизу сразу потянуло, низ живота отозвался тупой болью, и она сжала пальцы в кулак, чтобы не показать этой проклятой Беккер слабость. Здесь любая жалоба могла стать записью в карточке. А запись в карточке – поводом для новых унизительных осмотров, новых решений, нового «так положено».
Дверь распахнулась. Фрау Беккер вошла с журналом под мышкой, плотная, собранная, с гладкими пепельными волосами и серыми глазами, которые умели видеть человека насквозь. По крайней мере так ощущался ее взгляд. За ней шла молодая сестра с подносом термометров.