После измены. Бывший, ты проиграл!

После измены. Бывший, ты проиграл!

Марина Ветрова

Глава 1

В 18:42 я закрыла таблицу с одобренным бюджетом и потянулась за телефоном. Артем уже ждал меня в ресторане; хотелось успеть хотя бы к вину и рассказать, как прошло голосование. В дверь офиса постучал курьер.

— Подпишите здесь, здесь и вот тут, — он тыкал пальцем в терминал, даже не поднимая глаз.

Я опаздывала. Артем ждал меня в «White Rabbit» уже двадцать минут. Телефон вибрировал в кармане пиджака: три пропущенных от секретаря, два от мужа. Звонки секретаря я сбросила — на сегодня с отчетами было закончено. Артему собиралась перезвонить из лифта. Перед помощником, который еще возился у принтера, обсуждать годовщину не хотелось.

— Это личная посылка? — спросила я, выхватывая стилус из рук парня.

— Анонимная доставка, получатель указан как «Анна». Только расписка.

Подпись на терминале вышла корявой: курьер уже тянул устройство к себе. Коробка была тяжелой, в матовом черном картоне, без логотипа. Я сунула её между кошельком и ключами. Разберусь дома — сейчас бы успеть в ресторан и не начать вечер с ссоры.

В лифте кто-то щедро надушился передо мной. Двери закрылись, и я пожалела, что не пошла пешком: приторный запах забивал нос даже через шарф. Расстегнула блузку у горла. На табло менялись этажи, а мне все казалось, что кабина стоит. Вот уж чудесное начало годовщины: муж ждет с вином, жена борется с чужим парфюмом.

Сумку пришлось держать на весу — коробка оттягивала ремень. «Доеду, сяду, выпью воды». На первом этаже я действительно остановилась у стены, пока не отпустило. Артему про это рассказывать не буду: он еще неделю станет советовать провериться и вовремя отдыхать, будто я по доброй воле задерживалась на заседании.

В ресторане сразу увидела его у окна. Ворот рубашки расстегнут, телефон рядом с тарелкой. Семь лет я шла к этому лицу, как к своему месту за столом: сейчас посмотрит, отодвинет стул, спросит, что у нас случилось. Он продолжал печатать.

Пришлось самой выдвигать тяжелый стул. На скатерти стояли два бокала, но вино налили только ему. Он закончил сообщение, перечитал и отправил; я успела снять пальто и поставить сумку, а приветствия все еще ждала.

— Ты опоздала. Он наконец положил телефон экраном вниз. Я посмотрела на его бокал: считал минуты или уже выпил за нашу годовщину один?

— Курьер задержал. А потом пробка. — Оправдания посыпались прежде, чем я успела сесть, и я остановила себя. — У меня зато новости хорошие. Стратегию приняли. Все голоса. Представляешь, даже председатель перестал спорить? Хотелось вернуть нас в тот вечер, где мы оба довольны: я принесла решение, он первым оценил. Улыбка вышла привычной, почти рабочей.

Он посмотрел на мой воротник, который я расстегнула в лифте, потом на часы. Стало неловко, как перед встречей, где я не подготовила нужную справку. Я запахнула блузку и тут же разозлилась на себя: это мой муж, не проверяющий.

— Поздравляю, Анна. Твой профессионализм восхищает.

Если бы он сказал так при сотрудниках, я поблагодарила бы и перешла к следующему вопросу. Но здесь передо мной лежало меню на годовщину. Рассказывать, как отстаивала бюджет, уже расхотелось. Я предложила наше старое вино — то, которое брали после первой сделки. Может, он хотя бы его вспомнит.

Официант ждал, пока я выберу горячее. Я дважды повторила название блюда: Артем смотрел мимо меня, вниз. На сумку. Коробка торчала углом из-под молнии, и я подвинула сумку ближе к своей ноге. Он проследил за движением.

— Что там? — спросил он, когда официант принес вино.

— Подарок, — ответила я, не глядя на него. — Для тебя. На годовщину.

Он потянул сумку за ремень, будто она уже его. Так бывало: нужны ключи — открывает мой карман, понадобился чек — забирает папку. Раньше я называла это нашей близостью. Сейчас не успела даже договорить про подарок, а он уже хотел посмотреть.

— Оставь. — Я придержала сумку у колена. — Дома открою. Сюрприз же.

Он держал ремень еще секунду. Пришлось не отводить взгляда, иначе сама бы отдала. Потом отпустил, и сумка стукнула о ножку стула. Официант поставил между нами бутылку.

— Как хочешь. Я пригубила вино и не почувствовала вкуса. Сказано было негромко, даже вежливо. Но «как хочешь» у нас обычно означало, что за свой выбор я еще буду извиняться.

Я убрала бокал подальше от края стола. Обычно после такой реплики уступала: вручала сумку, объясняла, извинялась. Сейчас пальцы остались на молнии. Он ведь даже не спросил, от кого подарок. Почему так торопился его открыть?

В такси я сидела с коробкой на коленях. Артем по дороге ответил на два звонка; меня никто не спросил, понравился ли ужин. Я считала красные светофоры и придумывала, как начать разговор дома. Без «ты опять». Без отчетов. Он первым прошел в кабинет.

— Я буду через пять минут, — бросил он, не оборачиваясь.

На столе остался отпечаток мокрого дна сумки. Я потерла ладонь: от молнии тянулась красная полоса. Люстра горела всеми лампами, и хотелось выключить половину, но я боялась потерять время. Коробка была здесь. Еще закрытая.

«Зачем я это делаю? Там может быть что угодно. Может, просто ошибка», — подумала я и посмотрела на дверь кабинета.

Если доставка ошибочная, я хотя бы увижу имя отправителя. А если мне — почему без подписи? В ящике стола нашелся нож для писем. Когда-то Артем смеялся над ним: кто сейчас получает бумажные письма? Ну вот, получила.

Нож застрял в скотче, пришлось повернуть лезвие. Картон надорвался у края. Я сняла крышку и подцепила ткань, которой было прикрыто содержимое.

Кольцо. Тяжелое, мужское, с ободом, который я узнала бы среди десятка других. Артем потерял такое в Италии год назад. Я тогда ползала по гостиничному ковру, искала под кроватью, злилась на него и на себя. Он обещал купить новое — и купил. На его руке теперь было другое, а это лежало передо мной.

Золото холодило подушечки пальцев. Я провернула обод, ища знакомую царапину. В ту минуту даже не пришло в голову сравнить размер: мне хватило цвета и тяжести.

Под тканью оказались страницы. Четыре листа, текст диалога с именами над строками.

Сначала я читала, не понимая, при чем здесь Лика. Дошла до «Анны» и вернулась наверх. Она писала обо мне. Лика из нашего секретариата.

Лика: Сегодня он снова смотрел на меня так, как никогда не смотрит на Анну. Ей нужна власть над тобой. Ей мало руководить работой, еще и дома распоряжается. Он ненавидит её холодность. Её амбиции. Её невозможность быть просто женщиной.

Артём: Она душит меня своими успехами. Каждый день я чувствую, как теряю себя. Ты единственная, кто понимает, что значит быть мужчиной рядом с такой женщиной. Рядом с тобой я могу дышать.

Лика: Помнишь ту ночь в отеле? Когда мы говорили о будущем без неё? Я боюсь, что она узнает. Если она увидит это кольцо...

Артём: Она никогда не узнает. Я позабочусь о том, чтобы её "выкидыш" выглядел как следствие стресса от её же работы. Она сама виновата в этом. Она выбрала карьеру вместо нас. Теперь пусть выбирает одиночество.

Я перечитала слово «выкидыш», водя под строкой пальцем. Какой ребенок? У меня ни разу не было беременности. Мы откладывали детей, потом перестали обсуждать; Артем всегда говорил про компанию, про неподходящее время. На бумаге у него вдруг появилась трагедия, о которой я ничего не знала. И виноватой в ней назначили меня.

Последний лист был фотографией. Переплетенные пальцы, рукав мужской рубашки, женский маникюр. На женской руке — широкий золотой обод. Кольцо повернули к камере, но мелкие буквы после печати расплылись. Я подняла то, которое держала сама, прямо к лампе.

Буквы шли по внутренней стороне. Пришлось покрутить обод, чтобы тень от пальца не закрывала имя.

«Для моей Лики. 12 мая 2016 года.»

Я оперлась локтями о стол. Кольцо ткнулось в край листа.

12 мая 2016 года.

День и месяц были наши. Двенадцатого мая, только годом позже, мы остались в отеле после первой общей презентации. Я помнила нелепые гостиничные тапки и его смех, когда мы споткнулись об них у кровати. Для меня отсюда начиналось «мы». А здесь к этой дате приписали Лику.

Я посмотрела на год еще раз: 2016-й. Ошибиться в одной цифре могла, прочитать вместо Анны «Лика» — вряд ли. Но наше кольцо купили позже. Тогда что это за вещь? Артем сказал, что потерял его. Почему я сразу решила, что нашла?

Будь передо мной счет, я проверила бы номер, дату, отправителя. Села бы с телефоном и за час отделила подозрение от факта. С кольцом так не получалось. Оно казалось убедительнее любой выписки. Кто-то рассчитывал именно на это: прислал знакомую вещь в день, когда я меньше всего готова ей не поверить.

Я попыталась вспомнить, когда в последний раз держала старое кольцо. В Италии? В номере? Артем тогда перебирал мои вещи и сердился, что я ищу недостаточно внимательно. Теперь оно лежало у меня в ладони — с чужим именем внутри.

Слезы капали на обод. Я промокнула его блузкой и стиснула зубы: из кабинета услышат, если начну рыдать. Мне хотелось позвать его, бросить эти листы ему в лицо — и одновременно спрятать их раньше, чем он войдет.

За дверью кабинета сдвинулся стул. Потом шаги. Обещанные пять минут закончились.

Экран телефона не сразу отозвался на мокрый палец. Я вытерла руку о юбку и открыла контакты. Звонить матери? Она спросит, в чем дело, а я даже слова «кольцо» не произнесу без слез. Нужен кто-то, кто сначала посмотрит на бумаги, а уже потом станет меня жалеть.

Мне нужен был Максим.

Максим когда-то на защите диплома попросил исходные расчеты вместо презентации и испортил доклад человеку, которого все уже поздравили. Я тогда восхищалась его занудством. Сейчас нашла номер и отправила снимки страниц, пока шли гудки. Пусть увидит раньше, чем начнет меня успокаивать.

— Макс, это Анна. Мне нужно, чтобы ты приехал. Прямо сейчас.

Я посмотрела на дверь. Ручка начала медленно поворачиваться.

— Я нашла кольцо. И переписку. Только не говори пока, что я все не так поняла. Посмотри.

Он начал отвечать, но ручка уже повернулась. Я накрыла кольцо листом и осталась с телефоном у уха. Впервые мне не хотелось класть трубку только потому, что вошел муж.

Глава 2

Я не спала. Полоска света из коридора ложилась на пустую половину кровати; Артем остался в кабинете. Когда он вечером вошел в гостиную, я собрала бумаги и ушла в спальню, попросив меня не трогать. Максиму написала, чтобы пока не приезжал: сначала поговорим по телефону. Коробку поставила на тумбочку. Куда бы я ни повернулась, её черный угол оставался перед глазами.

В какой-то момент я уже почти согласилась: курьер ошибся. Потом переворачивалась и видела коробку. На ней мое имя. Другой адрес, чужая годовщина — удобные объяснения разваливались, стоило включить лампу. Кружку пришлось поставить на тумбочку: дрожала в руках так, что вода пошла через край.

Я дошла до кухни и включила чайник. Возле кофемашины осталась вчерашняя чашка Артема. Обычно убирала её, пока он собирался; сегодня обошла. Хотелось сделать что-нибудь, у чего понятен результат: вскипятить воду, заварить чай, выпить. Не выяснять, почему человек, который живет со мной семь лет, обсуждает мое одиночество с секретаршей.

Надорвала пакетик слишком низко. Чай просыпался на белую столешницу, часть попала в щель возле плиты. Я стиснула оставшуюся бумажку и только тогда заметила, что держу ее вверх дном. Даже это. Даже пакетик чая у меня сейчас не получался.

На запястье прилип мокрый чайный лист. Я сняла его, а за тряпкой не потянулась. Еще вчера объясняла целому совету, куда пойдут их деньги. Сегодня можно было снять обо мне другое видео: взрослая женщина стоит ночью на кухне над мусором и ничего не делает. Я повернулась к окну, чтобы хотя бы не смотреть на него.

— Ань?

Он произнес мое имя так, как будил по выходным: тихонько, с еще сонным голосом. На нем была пижама; у воротника загнулась полоска ткани. Я ненавидела себя за желание поправить ее. Он посмотрел на рассыпанный чай и приблизился, явно собираясь помочь.

— Ты давно не спишь? Что случилось? От него пахло одеколоном. Даже ночью. Я уткнула подбородок в ворот ночной рубашки: не могла сейчас терпеть этот запах так близко.

Его пальцы уже были у плеча, когда я шагнула назад и ударилась спиной о холодильник. Очень хотелось, чтобы он убрал руку. Без вопросов, без объятия, которое потом заставит меня оправдывать все прочитанное.

Он оставил ладонь на весу. — Ань, ты чего? Испугалась? Тебе плохо? Давай таблетку найду. Наклонился ко мне, но я прижалась к дверце сильнее. Теперь он заметил и это.

Коробку он видел вечером, распечатки тоже. Я ждала хотя бы «что тебе прислали». Вместо этого — таблетка. Очень удобно: больная жена, а не листы с его именем. Я почти спросила вслух, но боялась, что голос сорвется раньше, чем закончу вопрос.

— Уходи. — Аня, мы можем спокойно... Он снова приблизился. Мне пришлось поднять ладонь между нами.

— Я сказала: выйди! Слишком громко. Я сама испугалась своего голоса и закрыла рот рукой. Он посмотрел за мою спину на чай, и мне стало ясно, с чего начнется его рассказ о нашей ссоре.

— Хорошо. Я в кабинете. Позовешь, когда сможешь разговаривать. Он говорил почти ласково, но слова выбрал именно эти: когда я смогу. Будто сейчас разговаривать умеет только он. Я осталась у холодильника и дождалась, пока он выйдет; спорить об этом сил уже не было.

Дверь за ним закрылась. Чайник отключился, и я вздрогнула: успела забыть, что сама поставила воду.

Я сползла на пол, прислонившись к холодильнику. Кафель был холодным даже через ткань. Посидеть можно минуту. Потом надо встать и убрать этот чай — иначе утром придется слушать не про кольцо, а про то, что он нашел меня ночью на полу.

В спальне зажигать лампу не стала. Села на край кровати и увеличила на телефоне снимок переписки. Уже знала, где чьи слова, но читала заново, надеясь найти ошибку в имени. Какую-нибудь чужую Анну. Объяснение, после которого можно будет закрыть телефон и уснуть.

«Лика: Мне так жаль, что ты потерял ребенка. Это слишком тяжелый стресс для тебя» «Артем: Спасибо, родная. Без тебя я бы не справился. Она никогда не понимала моих чувств».

Никакого потерянного ребенка у нас не было. У Артема была Кристина, дочь от первого брака, и после разговора о ней мы больше не спорили об общих детях. Он сказал, что второго раза не выдержит; я тогда уступила. А теперь кому-то рассказывал, что я не поняла его чувств. Я провела пальцем под этой строкой и сделала отдельный снимок.

Если это он писал, зачем выдумал ребенка? Если писал кто-то другой, почему выбрал именно эту тему? О нашей договоренности не знали сотрудники. Кристина могла знать от отца, Лика — тоже. Я остановилась на её имени. Все равно придется спросить, но спрашивать сейчас, ночью, нельзя.

Я закрыла фотографию и снова ее открыла. Кто еще прочитал эти страницы? Пока я шла в ресторан, курьер мог смеяться, помощник мог видеть имя на коробке. Я понимала, что уже приписываю им слишком много. Но отделить тех, кто просто был рядом, от тех, кто знал, пока не получалось.

Зазвонил телефон. Резкий, требовательный сигнал в тишине ночи. На экране высветилось имя: Кристина.

На экране было три часа. От Кристины в такое время обычно приходили только счета. Она давно считала, что я разбила брак ее родителей, и почти не звонила без просьбы о переводе. Сегодня даже обычная просьба казалась лишней; я подождала еще два гудка и ответила.

— Привет, Анна. Деньги за маркетинг надо до утра. Папа сказал, ты переведешь. Никакого «не разбудила?». Я посмотрела на ее вчерашний счет: сумма та же. — Если до утра не переведешь, папе все расскажу, — продолжила она. — Как ты психуешь. Ему и так тяжело, а тут еще ты. Вот теперь речь шла уже не об оплате курса.

Я смотрела на часы. С момента коробки прошло несколько часов. Кто успел рассказать ей, что я психую? И почему она звонит не отцу, а мне?

— Подожди, — сказала я, открывая список ее сообщений.

Она помолчала. — Что? — Кто тебе сказал, что я психую? Артем? Лика? Сегодня кто-нибудь звонил? На слово «Лика» в трубке послышался шорох. Может, Кристина просто повернулась в постели. Я все равно запомнила, где она перестала отвечать.

— Ты ненормальная! — взвизгнула Кристина, теряя уверенность. — Ненавижу тебя!

Короткие гудки. Я убрала аппарат от уха и проверила, не оборвала ли звонок сама. Нет, она.

Я положила телефон на простыню. Руки больше не дрожали. Я открыла недавние сообщения Кристины: еще неделю назад она прислала счет с обычным «спасибо». Сейчас требовала тот же перевод и пугала отцом. Я сохранила счет рядом с распечатками; утром спрошу, кто отменил прежнюю оплату.

Артем постучал в спальню. — Открой, Аня. Так нельзя. Мы взрослые люди, давай поговорим. Я проверила щеколду, хотя отлично помнила, как закрыла ее. Он слышал мой разговор с Кристиной? Тогда тем более не открою.

Я не двинулась с места. Сидела на краю кровати, глядя на ручку двери. — Аня, я знаю, что ты там. Перестань истерить. Это неприлично.

Неприлично. Вчера в ресторане он смотрел в телефон, пока я говорила; сегодня моя закрытая дверь оказалась нарушением приличий. Раньше я бы уже открыла, чтобы соседи не услышали. Теперь крепче уперлась ладонью в край кровати и осталась сидеть.

Я смотрела на ручку, пока он говорил. Стоит открыть — приблизится, обнимет, назовет это недоразумением. Я ведь и сама полчаса искала недоразумение в распечатках; такую помощь сейчас приму слишком охотно. Поэтому осталась на кровати и не отвечала. Пусть думает, что я обижена. Проверять файлы он за меня не будет.

Он постоял еще немного, потом ушел. Я дождалась второго звука — закрывшейся двери кабинета — и только тогда поднялась. Ноги затекли от того, что сидела почти без движения.

На балконе было холодно. Я вышла в ночной рубашке и вцепилась в перила; вскоре пальцы тоже замерзли, зато голова стала болеть меньше. Внизу машины сворачивали к нашему дому. Кто-то возвращался, кого-то ждали. Я достала телефон, пока еще могла стоять здесь и не слышать Артема.

В приложении банка нашлись платежи за консультации. «Лирика-Консалтинг» — небольшие суммы, несколько раз за последние полгода. Раньше я принимала их за обычные расходы мужа: он сам согласовывал часть услуг. Теперь название хотелось проверить. Выгрузила выписки и отправила Максиму, не придумывая в сопроводительном письме, за что якобы платили.

Одна сумма выбивалась. Перевод юридической фирме, месяц назад. С ними мы работали по корпоративным спорам; я знала, что у них есть и специалисты по разделу супружеских активов. Эту оплату я не согласовывала.

Я увеличила назначение платежа: короткая строка, ничего о моих правах. Кто-то из юристов уже готовил ему документы, которых я пока не видела. Надо запросить договор и счет. До этого пусть не приносит мне «ради мира в семье» ни одной страницы на подпись.

Телефон уже остыл, палец плохо скользил по экрану. Я сохранила последнюю выписку и ушла с балкона. Знать, что он платил юристам, неприятно. Не знать, для чего, — хуже. В комнате можно было хотя бы составить список вопросов.

За ноутбуком я сначала удалила его имя из контактов. Номер остался в памяти и в сообщениях, это ничего не решало. Но больше не хотела видеть «Артем» над каждым входящим. Потом открыла документ. Печатать было легче, чем произносить все это вслух.

Назвала файл без эффектного заголовка: «Проверить документы». Первым пунктом поставила перевод юристам. Вторым — кольцо. Третий пока не придумала.

Кольцо лежало сбоку от ноутбука. Я подвинула коробку, чтобы не видеть его, пока печатаю. Доказательства еще надо добыть, а не объявить себе готовыми. В списке оставалось много пустого места, но хотя бы первые две строки относились к тому, что можно проверить.

Глаза слезились от экрана. Уменьшила яркость и вернулась к первой строке: дата, сумма, получатель. Никаких слов про месть. Сейчас мне нужен счет от юристов и заказ из магазина. Я посмотрела на часы: ночь еще не кончилась. Можно успеть отправить запрос Максиму, пока утром у нас снова не начнутся разговоры.

Документ сохранился. Я не закрыла ноутбук — поставила на зарядку и вернулась к выпискам.

Глава 3

Я проснулась, хватая воздух. Во сне пыталась дозвониться кому-то, а телефон все время ускользал из рук. Оказалось, лежит рядом, на тумбочке, и вполне цел. Не хватало только человека, которому можно позвонить. Артем спал в другой комнате. От его половины постели пахло привычным одеколоном; я отодвинула подушку подальше и села, прижимая простыню к груди. В углу мигал роутер. Он-то работал, хотя остальное в этой квартире хотелось отключить.

Вчера я составила список, а утром снова не могла отвести взгляд от коробки. Кольцо, дата, чужие пальцы на фотографии. Надо было сначала выйти из спальни. Умыться. Сделать себя похожей на человека, которому доверяют документы. Я потянулась за тапочками и поймала себя на мысли: вдруг Артем войдет сейчас? Что я ему скажу? «Доброе утро» уже представлялось непосильной работой. Про ребенка в распечатке и вовсе невозможно было говорить спокойно: ни о какой беременности я ему не сообщала, потому что ее никогда не было.

В 07:15 посмотрела контакты. Виктор. Когда-то он вел со мной первые переговоры, а потом стал называть наставницей уже меня. Ему можно было сказать «Витя, я вляпалась» и получить совет без сочувственного вздоха. Он знал наш бизнес, знал Артема и не должен был сразу поверить рассказу о моей истерике. Я нажала вызов, прежде чем начала сомневаться и в нем. Список тех, кому доверяю, и так становился неприлично коротким.

— Анечка? Ты чего так рано? — Витя, мне надо встретиться. Срочно. У него зашуршала бумага. Потом он явно отошел: кофемашина, которую я слышала вначале, загудела тише. — Не сейчас. Здесь слишком много ушей. Понимаешь? — Нет. Я о работе хочу поговорить. Мне нужно уйти так, чтобы потом не остаться без доли и без имени. — С Артемом проблемы? Вопрос прозвучал слишком готово. Я еще толком ничего не сказала. — Завтра в десять, «Гранд» на Патриках. Пожалуйста. — Посмотрим. Напишу, если смогу. Он отключился. Я послала адрес и несколько секунд держала палец над кнопкой повторного вызова. Не станет отвечать — тогда будет уже совсем стыдно. Лучше дождусь завтра. За годы знакомства он хоть раз может опоздать с помощью, как я опаздывала с ответами ему.

На следующее утро шел дождь. Я выбрала графитовый костюм: в нем обычно проще не сутулиться. Подкрашивая губы, размазала помаду по пальцу, а потом оставила полоску на зеркале. Пришлось все вытирать и начинать заново. На работу так не ходят, сказала бы я самой себе неделю назад. Сегодня только проверила, не торчит ли салфетка из рукава, и вызвала такси.

В «Гранде» заняла столик у окна. Заказала капучино, хотя давно хотелось просто воды. Чашка прибыла раньше Виктора; я успела выпить верхнюю пену, остальное остыло. В десять десять проверила сообщение — прочитано. В десять двадцать решила ждать еще пять минут. В десять тридцать порвала салфетку на полосы. У бариста уже начиналась моя биография: женщина в костюме, которая смотрит на дверь и ничего не заказывает. Дополнительного кофе я не захотела. Еще бы и руки от него затряслись.

Виктор пришел в 10:40. Бежевое пальто, красные веки. Я поднялась ему навстречу, но он сразу сел сбоку, за соседний стол. Пришлось опять опуститься на свой стул. Мы оказались достаточно близко, чтобы слышать друг друга, и достаточно далеко, чтобы со стороны никто не принял это за личный разговор. Мне захотелось спросить, не я ли теперь та самая лишняя пара ушей. Вместо этого поблагодарила, что пришел.

Он заказал воду, пальто снимать не стал. — Анечка, что с лицом? Не спишь? Моя жена тоже всю неделю как на иголках. Погода, наверное. — Витя, я не о погоде. Мне прислали кольцо и переписку Артема с Ликой. Я не знаю, что там настоящее. Но он ведет себя так, будто я уже во всем виновата. Хочу оформить уход. Без скандала, только не отдать заодно все права. Виктор взял стакан, посмотрел на дно. — Тихо? После того, что у вас по офису ходит? — Что ходит? Я тебе и звоню, чтобы узнать. Он встал. Я еще не успела понять, чего испугалась сильнее: его вопроса или того, что опять оставят без ответа. — NDA подписывала? — Конечно. Стандартный договор директора. При чем тут... — Ты уверена, что можешь молчать? Он наклонился ко мне. Я слышала каждое слово; бариста, который подошел убрать чашку, тоже наверняка слышал. — А некоторые в твоем положении начинают говорить. Очень много говорить. И себе же вредят. — Витя, сядь. Кто тебе сказал про мое положение? Он положил пятитысячную купюру у стакана и пошел к выходу. Даже воды не допил. Я смотрела ему в спину, удерживая ладонь на своей салфетке, чтобы не побежать следом. Догонять наставника через кофейню и выпрашивать объяснение — такого в нашу историю еще не входило.