За три войны до… Реинкарнация Победы – 4

На Амуре Конев тоже опирался на броню, только речную. В тех местах плотная оборона у японцев была построена лишь вблизи подходящих к границе железных дорог, запирая проторённые пути вглубь Маньчжурии. БКА Зее-Бурейского отряда, большого, «амурского» проекта, несли в качестве главного калибра, в отличие от аналогов «эталонной истории», всего одну пушку на баке. Зато 107-мм в башне КВ с облегчённым до 30 миллиметров бронированием. В качестве зенитного вооружения должны были выступать 25-миллиметровая шестистволка на корме да «крупняк» ДК последней модели с ленточным питанием в ограждении командирской рубки. Но поскольку дизель-гатлинги были дефицитом и распределялись, в основном, на морские корабли, из дюжины БКА только два несли полный комплект средств ПВО. На остальных десяти вместо шестистволок смонтировали пусковые на 16 снарядов РС-28 каждая. Именно с залпа этих ста шестидесяти стокилограммовых снарядов, выпущенных почти в упор всего за восемь секунд, началось советское наступление от Благовещенска на Цицикар. РСы летели от нашего берега реки вдоль моста, перепахивая грунт у железнодорожных путей, уничтожая охрану, разрывая провода подрывных зарядов. Одновременно с этим два «зенитных» БКА выбросили и поддержали огнём штурмовые группы пограничников, захвативших и окончательно зачистивших переправу, по которой сразу же по двум путям простучал штурмовой бронепоезд и стали переходить, под прикрытием мощной артиллерийской канонады стрелковые и танковые части, вступившие в бой за Сахалян. Направление удара было очевидным и на стороне противника его ждали и готовились. Поэтому он забуксовал, упёршись в городскую застройку, где наши танки сопровождения пехоты атаковали смертники, вооружённые лишь бутылками с бензином. Корпус, идущий на острие наступления, завяз в подготовленной японской обороне, которую противник усиливал подтягивая с флангов резервы. Понятно, что и в наших штабах изначально понимали, где у врага оборона плотнее всего. Прямой удар на Сахалян был отвлекающим. Главный удар Конев нанёс 26-го июня в двадцати пяти километрах выше по течению, дождавшись, когда к демонстративному плацдарму будут стянуты все японские части и на охране Амура останутся только местные маньчжурские войска императора Пу-и. После артподготовки всё те же бронекатера высадили на берег передовой отряд, который только издалека увидел драпающих без оглядки китайских вояк.

Понтонная переправа через Амур была наведена в рекордные сроки благодаря тому, что для неё использовали не армейские парки, а «раскладушки», наклёпанные в Николаевске для береговых батарей. По четыре на каждую 130-миллиметровую подвижную пушку. У артиллерии этой были свои заботы, вот кто-то и решил, что из легко соединяемых плавучих платформ, подвезённых по железной дороге, неплохой мост получится. С грузоподъёмностью, обеспечивающей переправу любых грузов, вплоть до 60-тонных «поездов» гаубиц-пушек БР-21. Вернулись, так сказать, к истокам парка ПМП, причём без малейших намёков с моей стороны. Справедливости ради, надо сказать, что артиллерийские понтоны начали приспосабливать для других нужд чуть ли не сразу, как только они появились. И плавучие причалы, и платформы под краны, и даже ВПП на Плещеевом озере для тренировки будущих «авианосников». Роль тормозов на этом «тренажёре» выполняли связки полузатопленных бочек, соединённых попарно тросами, натянутыми поперёк ВПП. Когда истребитель или торпедоносец садились, то цепляли их гаком, получались своеобразные водяные парашюты, которые вновь растаскивали после каждого цикла по сторонам гребными судами.

Японцы не ожидали от русских сапёров-понтонёров такой прыти и на следующий день попытались нанести по новому плацдарму контрудар силами второочередной дивизии, которую ещё с 22-го числа направили по железке, в числе прочих, на усиление Сахалянской группировке из Харбина. Но у Конева на южном берегу была уже целая ударная армия, из двух стрелковых корпусов и третий начинал переправляться. Попали самураи, как кур в ощип. Разметав резервистов, командующий Амурским фронтом развернул наступление на восток, во фланг и тыл основным силам врага, уже уступавшим по численности всем частям РККА на южном берегу. К середине дня 28-го он объединил свои силы и отбросил японцев далеко восточнее ЖД, тут же направив свой фронтовой мехкорпус вдоль путей через Малый Хинган.

В общем-то, на этом «домашние заготовки» у Конева кончились, настал черёд импровизаций. Железная дорога оказалась забита японскими войсками, части которых не посчастливилось быть пойманными на перегонах. Но кое-какие силы успели выгрузиться на станциях, заняв круговую оборону, и их пришлось обходить. Телеграфные провода наши танкисты рвали исправно, но, видимо, у окруженцев нашлась радиостанция и весть о русском наступлении полетела вглубь Маньчжурии. Врасплох, как было поначалу, застать уже никого не удавалось, а танкодоступной местности становилось всё меньше и меньше. Горы, пусть и пологие, но заросшие непроходимыми для машин лесами, стесняли маневр. Мехкорпус вынужден был всё чаще прокладывать себе дорогу силой, пока 2-го июля окончательно не завяз. Да, пусть ему противостояли резервисты, вооружённые как попало, но и наш мехкопус дальневосточного образца 1938 года до мобилизации был всего лишь бригадой из четырёх батальонов дизельных танков БТ-5 с противопульной бронёй и стрелково-пулемётного. При развёртывании бригаду разделили на две, добавив только один стрелково-пулемётный батальон резервистов. А третью, механизированную бригаду корпуса, сформировали заново из «добровольцев» и призывников на основе переброшенного с запада батальона новых Т-34. Артполк из старых 122-мм гаубиц на полубронированных грузовиках из бригадного стал корпусным. Получилось на пять танковых шесть стрелково-пулемётных батальонов и два дивизиона самоходной артиллерии. 3-го июня командующий корпусом комбриг Яковлев потратил на перегруппировку, выдвигая вперёд мехбригаду, и разведку. А четвёртого, с помощью массированной авиаподдержки, всё-таки проломил окончательно оборону японцев и вышел на оперативный простор.

Из трёх советских фронтов, развёрнутых против Квантунской армии, Дальневосточный перешёл в наступление самым последним, с утра 25-го июня. Несмотря на понукания и из штаба командующего направлением, и из Москвы, Рокоссовский не стал торопиться. Во-первых, надо было завершить операцию по дезинформации противника, в ходе которой была разыграна переброска корпуса морской пехоты в составе двух бригад на Сахалин. На самом деле «птенцы гнезда Кожанова» готовились нанести удар совместно с Амурской флотилией вдоль русла Сунгари. Скрыть хоть как-то это намерение и заставить врага усилить войска на заведомо пассивном участке удалось, да так, что наш собственный НКВД был уверен, что морпехи ушли за Татарский пролив. Во-вторых, на Рокоссовского ещё с мая работали высотные фоторазведчики, ранее доставшие «портрет» «Ямато», помешать которым японцам было просто нечем, а с объявлением войны авиаразведка, благодаря пассивности ВВС противника, плотно велась уже со средних и малых высот. Кроме того, 24-го числа на главном, Владивостокском направлении, была проведена разведка боем. Как ни маскировались японцы, но их оборона была вскрыта на всю глубину почти полностью.

Время было потрачено не зря. Комкору Рокоссовскому, единственному из трёх командующих фронтами, удалось добиться реального взаимодействия родов войск. Его артиллеристы в ходе мощной артподготовки 25-го числа били не по площадям и не только по переднему краю, а по конкретным целям, огневым позициям, командным и наблюдательным пунктам, штабам. Управление и вся система обороны японцев сразу же оказалась подавлена на всю глубину и лишь тогда в атаку пошли танки в сопровождении пехоты. Над ними постоянно висела ударная и корректировочная авиация, бомбами и тяжёлыми снарядами сразу же пресекавшая все попытки создать хоть какие-то очаги сопротивления. Но не только за прорыв Рокоссовский заслужил оценку «отлично». Для развития успеха у него не только Амурская флотилия и фронтовой мехкорпус были наготове. Он заранее озаботился созданием подвижных ударных групп на основе корпусных танковых бригад, усилив каждую посаженным на автотранспорт стрелковым полком или кавдивизией и сконцентрировав их на главных направлениях. После того, как оборона врага была проломлена, вся эта стальная лавина устремилась вдоль КВЖД на запад, на Муданьцзян и Харбин. Поскольку большую часть своих резервов командование Квантунской армии уже успело направить против вступивших ранее в дело Штерна и Конева, то Рокоссовский, начав позже всех, уже утром 29-го июня ворвался в Муданьцзян, откуда развернул часть своих сил в сторону Кореи на Ванцин, в тыл Хасанской группировки врага. А четвёртого июля начались бои за Харбин, к которому днём позже вышла по Сунгари на острие второго удара ДВФ Амурская флотилия и корпус морской пехоты. Оттуда восьмого июля, действуя в оперативной пустоте, Рокоссовский направил фронтовой мехкорпус на Чанчунь, а оставшиеся три бригадные группы на Цицикар, на соединение с войсками Конева.

К началу августа, растратив топливо и материальные запасы, войска трёх советских фронтов выдохлись и остановились на линии Таобань-Чанчунь-Гирин-Тумынь. Наступая вдоль путей сообщения, они частью разгромили, частью оттеснили в бездорожную местность и окружили в четырёх котлах, из которых Хасанский даже успели ликвидировать, основные силы Квантунской армии. Опираясь на захваченную сеть рокадных железных дорог, РККА принялась пополнять запасы и готовиться к следующим боям. Однако, из-за того, что всё накопленное в Забайкалье и Дальнем востоке до войны было израсходовано, а целое направление висело на единственной Транссибирской магистрали, процесс шёл медленно. Если в июне по ней ещё перебрасывали войска, то уже в июле из центра шли только цистерны с топливом, боеприпасы и продовольствие. Японское командование и радо было бы воспользоваться затруднениями русских, но и само было не в состоянии сосредоточить силы и средства для мощного ответного удара.

Таковы были дела в Маньчжурии. На морском направлении пока был мир. Япония приняла правила игры в рамках «ограниченной» войны и её флот пока соблюдал нейтралитет, не приближаясь к советским берегам. Если не считать одного эпизода. После визита советских дальних бомбардировщиков в Киото, чтобы не потерять лицо, надо было как-то отвечать и эта «честь» выпала Императорскому флоту. Нет, к советским базам не нагнали линкоров и крейсеров, а, не рискуя ценными кораблями, сосредоточили в Корее мощную группировку морской авиации. Удар японцы нанесли спустя три недели после начала войны по городу Владивосток, порту и расположенным вокруг аэродромам, предполагая, что именно там базируются обидчики императора. Благодаря тому, что в море были заблаговременно развёрнуты подводные лодки, сторожевые корабли и катера ТОФ, армаду обнаружили ещё на подходе, успели объявить воздушную тревогу, прогреть дизель-гатлинги на кораблях и зенитных бронепоездах. На следующий день японские газеты назвали этот налёт «Ударом тысячи самолётов». На самом деле в операции, по советским оценкам, участвовало до девятисот машин, треть из которых были истребителями. Всё барахло, что морская авиация противника сумела поднять в воздух. Палубные бипланы, пикировщики и торпедоносцы, нагруженные бомбами, базовые бомбардировщики, истребители И-96 с характерными обтекателями шасси, растянулись в воздухе из-за разнотипности машин, что, однако, лишь отчасти облегчило задачу нашим истребителям.

Так как советские «сухопутные» авиаторы успели перебазироваться вслед за наступающим фронтом, отражала налёт лишь авиация ВМФ в составе сводной ИАД из двух полков И-18 и, позже, когда стало ясно, что истребители не справляются, трёхполковой БАД на СБ-М. Первая волна японцев, насчитывающая свыше двухсот двухмоторных бомбардировщиков под прикрытием сотни И-96, обрушилась на все пять наших аэродромов у Владика как раз в тот момент, когда советское командование поднимало основные силы. Две дежурные эскадрильи И-18 сумели более-менее защитить «родные» базы, а вот бомбардировщикам, не успевшим выйти из под удара, досталось изрядно. СБ-М, стоявшие с подвешенными бомбами-пятисотками и торпедами в готовности к удару по кораблям, своим грузом нанесли ущерба едва ли не больше, чем японцы. Не более чем четырём десяткам машин из ста пятидесяти удалось уйти на север в район ожидания. Остальные сгорели и взорвались под бомбами на земле, либо были сбиты на взлёте. Потери в экипажах были тяжелейшие, ведь даже оказавшись в воздухе, наши лётчики не могли прыгать с парашютами из-за малой высоты.

Одёрнув истребителей, устроивших разборки и догонялки с «зачинщиками», командующий ВМБ направил их в сторону города и порта, на которые как раз навалилась вторая волна японцев, ударную силу которой составляли одномоторные палубные машины, приказав атаковать только не разгрузившиеся бомбардировщики. С земли по налётчикам стреляло всё, что могло задрать ствол, но эффективность огня была низкой. Имея, в основном, пушки образца 1931 года, наши зенитчики ставили лишь заградительный огонь. Считанные десятки многоствольных 37-ми и 25-ти миллиметровых автоматов, установленных на кораблях и бронепоезде, оказались на высоте, но, одновременно, и приоритетной целью, а противников было слишком уж много. К моменту, когда сотня наших И-18 пришла им на помощь, над городом бесчинствовали не менее пяти-шести сотен вражеских машин. Воздушный бой скоротечен. Три, четыре, пять атак и советские «ястребки», те, кому посчастливилось остаться в воздухе, расстреляли все боеприпасы. Но и без патронов, видя, что происходит на земле, они один за другим шли на таран, лишь бы не дать прицельно отбомбиться японцам. Те тоже проявили достаточно мужества и упорства, чтобы добиваться поражения целей несмотря на потери из-за чего сражение стало небывалым по своему ожесточению. В конце боя подоспели СБ-М, по приказу избавившиеся от бомб и торпед и вступившие в бой как истребители. У них было всего два ШКАСА стреляющих вперёд и обширная практика пикирования. Особенностью двигателей Чаромского, было то, что в них нечему было «зависать», поэтому они снисходительно относились к значительному превышению рабочих оборотов. СБ-М и И-18 в своей обычной практике, чтобы не превысить допустимых скоростей пикирования, регулировали шаг так, что воздушные винты, законцовки которых выходили на сверхзвук с соответствующими акустическими эффектами, превращались в аэродинамические тормоза. Центробежный регулятор опережения впрыска на «перекрученном» моторе доходил до упора, поздняя подача топлива в цилиндры снижала мощность, что было заметно внешне по густому чёрному выхлопу. Зато на выходе из пикирования достаточно было лишь увеличить шаг, как движок выдавал полную тягу. Поэтому «огненные драконы», как прозвали их японцы, не ввязываясь в свалку на горизонталях, принялись «клевать» последних не отбомбившихся врагов с высоты.

Победу в этом сражении каждая из сторон приписала себе. Но, скорее, оба противника понесли поражение и тяжёлые потери. Японцы, лишившись двух третей своей морской авиации, причём экипажи либо погибли, либо попали в плен, разбомбили аэродромы, порт, склады, доки Морзавода со строящимися в них подлодками, вокзал, основательно разрушили и пожгли сам город, утопили пять крупных грузовых судов и оба эсминца, бывшие в строю ТОФ. Последнее обстоятельство особенно грело душу самураям, во всяком случае, газетчикам. Пусть оба корабля старые «Новики», но один из них – «Сталин»! Император отмщён! Наши потери в морской авиации также были тяжелейшие, но советские пилоты, выбросившиеся с парашютами, приземлялись на нашей территории. К тому же, уже через неделю, благодаря маневру силами, мы восстановили Владивостокскую группировку, а японцам свою морскую авиацию, фактически, надо было строить заново, она вышла из игры на неопределённый срок.

Спускать налёт японцам было нельзя. Поэтому, через два дня, советская дальняя авиация нанесла ответный визит в город и порт Дальний. Он, формально, лежал вне пределов государства Пу-и, но этим обстоятельством просто пренебрегли. Две дивизии ДБ-3 и полк ТБ-7, прикрытые истребителями И-19, отработали на славу. Тем более, что противодействия им не было оказано почти никакого. Важнейший транспортный узел, через который в Маньчжурию перебрасывались войска из Китая, был разрушен. На утопленных в порту и на рейде транспортных судах погибло, вместе с тяжёлым вооружением, немало успевших повоевать ветеранов. Этот «размен» заставил японцев переоценить дальние рейды авиации и больше попыток нанести удары по советским городам они не предпринимали. Да и нечем им уже было их совершать.

Подробности этих дел были мне известны из первых рук благодаря тому, что Берия, получив рапорта от моих «сменщиков» о характере действий капитана Любимова на посту уполномоченного при авиагруппе Смушкевича, прикомандировал меня временно, в качестве консультанта, к Управлению Особых отделов. В работе с личным составом мужики могли мне дать сто очков форы, а вот по «железу», как в случае с радиостанциями, их необходимо было направлять в нужное русло. Благодаря мне, внимание особых отделов в армии сосредоточилось не только на выявлении вражеских элементов и дисциплине, но и на тактике, снабжении войск, их техническом оснащении. Фактически, это была та же работа в направлении выявления и устранения недостатков в РККА, которую я по-тихому начал ещё с Испанских событий, собирая сведения от их участников. Наработки не пропали зря. Все они, а также вновь выявленные «косяки» докладывались начальником Управления наркому еженедельно, а Берия, в свою очередь, шёл с ними в ЦК. Армейцы сейчас в победителях, которых не судят, но и НКВД надо показывать свою работу.

Надо сказать, что наша деятельность имела последствия. Недостатки, под присмотром НКВД, устранялись максимально быстро, не в пример мирному времени. Шесть лет не могли принять на вооружение пулемёт на замену Максиму, а тут на тебе, пожалуйста, месяц на испытания и новый образец принят на вооружение. К моему великому сожалению, двуствольный ПШ последней модели, где был введён дополнительный замедлитель в спусковой механизм, обеспечивающий два режима огня, 1000 и 600 выстрелов в минуту, не прошёл, хотя испытания выдержал и был единственным, способным отстрелять 250 патронов одной очередью без перегрева. Два ствола на пулемёт посчитали роскошью в массовом производстве. На вооружение был принят пулемёт Мощевитина, использовавший ту же схему с выкатом ствола вперёд, но ствол у него был один единственный. Винтовка этого конструктора выставляемая ранее на конкурс, была самой лёгкой и второй по надёжности после СВШ, показала 1400 выстрелов в минуту автоматическим огнём при магазине в пять патронов. Фактически это был один короткий «залп» с соответствующей отдачей. В пулемёте Мощевитин «подсмотрел» у Шпагина газоотводный механизм отпирания и перезаряжания, вместо поворота ствола под действием врубающейся в нарезы пули, что снизило темп стрельбы, и применил вместо наствольной возвратной пружины, подверженной перегреву, спиральную на затворе-затыльнике, работающую на скручивание и связанную со стволом и питающим механизмом рычагами. От действия этих рычагов взводился и спусковой механизм, снабжённый замедлителем Шпагина. Для смены ствола было достаточно лишь открыть защёлку обоймы и движением вперёд-назад за специальную рукоятку снять его с газового поршня и вывести из неподвижного раструба-надульника на конце направляющей шины. Эти манипуляции были возможны и при установке оружия внутри бронемашины. Фактически, с моей точки зрения, это была всё та же «Рысь» РМБ, приспособленная к автоматической стрельбе. Благодаря двухэтапной подаче патрона, с раздельными циклами извлечения из металлической ленты и снижения на линию выстрела, пулемёт не страдал от демонтажа пуль из гильз и преждевременных выстрелов, чем грешил ближайший, после ПШ, конкурент – пулемёт Дегтярёва. В итоге у Мощевитина вышло чрезвычайно лёгкое оружие (само тело – всего семь килограммов) с темпом стрельбы 1000/600 выстрелов в минуту, которое хоть и не могло выпустить 250 пуль непрерывной очередью, но было простым по устройству, надёжным и дешёвым в серийном производстве. Подсмотренная у ПЛ и ПШ (а до этого мной у «Корда») система верхнего-нижнего станков, сделала новый пулемёт по-настоящему единым, позволяя использовать его в качестве ручного на уровне взвода-роты, станкового на уровне роты-батальона, и для вооружения танков.

Не отставали и танкостроители. Опыт боёв в Маньчжурии показал, что нижняя лобовая бронеплита Т-126, а также щиток мехвода, могут быть пробиты японской 75-мм пушкой и их, так же как и лоб конической башни, оперативно довели до 60-ти миллиметров. Новый бронекорпус с единой верхней бронеплитой и призменными приборами наблюдения водителя, успешно выдержал обстрел из трофейных орудий и пошёл в серию. В ходе ремонтов получали дополнительную броню и Т-28, не участвовавшие в боевых действиях. Не осталась без внимания и японская тактика танков-тягачей для пушек, показавшая, что и трёхдюймовки могут быть очень полезны. На ЗИЛе, после исчерпания запасов старых 122-мм гаубиц и 76-мм пушек образца 1933 года, совсем уж собрались сворачивать выпуск СУ-5, надеясь лишь сохранить в серии шасси хоть в виде БТР и спецмашин, но ГАУ дало «добро» на вооружение самоходок пушками 02/30 годов. Оборудованные подсказанным мной индивидуальными самоокапывателями по типу «эталнного» Т-72, при бое на больших дистанциях эти машины имели неплохие шансы на успех.

Но самое главное, что Особым отделам на оборонных заводах поставили задачу держать на контроле качество и комплектность продукции наравне с военной приёмкой. Двойной контроль резко осложнил жизнь тем, кто хотел добиться количества за счёт качества. И в промышленности и в НКО. Конечно, если случай был не такой тяжёлый, как с радиостанциями, которые выпускались в заведомо недостаточных количествах на одном единственном Московском радиозаводе. Но и здесь, после обсуждения вопроса в ЦК и Совнаркоме, сделали правильные выводы и постановили в течении двух-трёх лет увеличить мощности аж в пять раз. С гарантией.

Эпизод 2.

Всю вторую половину лета я начинал свой рабочий день с того, что в сопровождении двух «прикреплённых» направлялся на Лубянку в УОО ГУГБ и корпел там с бумагами до обеда, после чего возвращался к себе на остров, чтобы не запускать собственные дела. Ездил на подаренном мне заводчанами ЗИЛа после возвращения из Монголии «Москвиче». «Креатива» тяжёлому мотоциклу с коляской не хватало, разве что, в названии. В остальном, выкрашенный в ярко-красный цвет, лакированный байк с укреплённой на баке пластиной с дарственной надписью «за всё хорошее сразу», был полностью нашей, советской, оригинальной конструкцией, построенной вокруг малого 30-сильного мотора-любимчика. Новой красивой игрушке я, разумеется, рад был до безумия, но разговаривая со своим наркомом о нём, сказал, что летом надо готовить сани. То есть если уж мотор ставят в серию в Уфе с планом тридцать тысяч в год, что в наших, советских масштабах сущие крохи, то пустить их следует на снегоходы. Тем более, что опыт дальневосточных пограничников с этой техникой сугубо положительный, а зимы у нас всем известно какие. Одно дело не более двух пассажиров возить по дорогам, совсем другое – три-пять сотен килограмм груза по снежной целине. Да и обычный малолитражный автомобиль попрактичнее мотоцикла будет, благо мощности мотора хватает.

В четверг первого сентября, когда я было уж собрался выезжать на «остров», меня вызвал к себе сам Берия. Это было странно, потому, что отчитывался я перед непосредственным начальником о своей работе по понедельникам. Прикинув в уме, не накосячил ли я или кто то из моих подчинённых и ничего не надумав, явился в приёмную к наркому с заведомым ожиданием неприятных сюрпризов. Опять, наверное, какой-нибудь аврал и надо бросаться грудью на амбразуру. Когда я вошёл в кабинет, Лаврентий Павлович стоял у окна, казалось, что-то рассматривая на улице. Но это впечатление было обманчивым, ведь вид внутреннего двора вряд ли мог прельстить несостоявшегося архитектора, нарком просто думал. Обернувшись ко мне он не предложил, как обычно, сесть, а подошёл ко мне почти вплотную и тихо спросил без предисловий:

– На мотоцикле приехал?

– Да…

– Прекращай форсить. Сразу видно кто едет. И прикреплённые, в случае чего, не спасут.

– Что, британцы зашевелились?

– Да, но ты здесь, пока, не причём. Тем не менее, сюрпризов нам не нужно.

Разговор у нас получался какой-то пустой. Ну, допустим, опасается нарком, что я езжу на приметной технике, открытой всем ветрам. Так звонка достаточно, чтобы это прекратить. Зачем к себе вызывать? Наверное это моё недоумение отразилось на лице и Берия, сморщившись и решившись на что-то, выдал ЦУ.

– Завтра приедешь на «Туре» в полной парадной форме! – приказал он мне, внимательно глядя в глаза в ожидании моей реакции.

– Награждение? – обрадовавшись, высказал я робкую надежду.