Образ отечественной древности: от мифа к науке

DOI: 10.63952/4112.2025.71.91.001

Рецензенты: д.и.н. И. А. Ладынин (МГУ), к.и.н. О. В. Метель (РГГУ).

Отв. редактор: к.и.н. Е. В. Ляпустина.

В оформлении обложки использовано: Навершие золотого гребня из кургана Солоха (IV в. до н. э.)

© М. Н. Кириллова, 2025

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2025

Введение

«История – это область, в которой никогда нельзя начать с самого начала»

«Что было в начале истории? – Древний мир!»[2]

«Александр Македонский побывал в пределах нашего Союза»

В период древнего мира на территории нашей страны существовали как островки античной цивилизации, например, греческие колонии Северного Причерноморья, так и местные культуры. Связаны ли эти сюжеты с историей России? Если мы обратимся к современным учебным пособиям и обобщающим трудам, то увидим, что общепринятого ответа на этот вопрос в историографии не существует. Так, изложение российской истории часто начинают с описания более позднего времени, сосредоточиваясь на этногенезе восточных славян (сюжете, который значительно проще связать с последующим образованием Древнерусского государства) и не углубляясь в рассказы о скифах и греческих полисах[4]. В то же время есть и другое решение этого вопроса: в учебниках можно встретить главы и разделы «Народы и древнейшие государства на территории нашей страны»[5], «Древнейший период в истории нашей страны»[6], «Древнейшие народы на территории России»[7]. Эти разделы, как правило, посвящены дославянскому населению территорий России и включают сюжеты из истории древности.

Такой подход наследует традиции, заложенной в 1930-е гг. В это время формировалась новая концепция отечественной и всемирной истории. Она была основана на марксистских идеях и отвечала актуальным идеологическим потребностям; ее планировалось отразить в научно-популярных изданиях – многотомниках «Всемирная история» и «История СССР», а также в «стабильных» учебниках для вузов и школ, подготовленных сотрудниками Института истории АН СССР. В наши дни изучение вышеописанных процессов позволило отойти от упрощенных представлений о них, выявить сложность взаимодействия научного сообщества и власти, пестроту научных поисков 1920-х – начала 1930-х гг. и вклад отдельных, порою забытых исследователей.

Наше внимание привлекла та роль, которую в рамках концепции истории СССР играл ее начальный период – протяженный по времени и содержательно разнообразный. Так, первым томом в многотомной «Истории СССР» должен был стать том, посвященный «Истории СССР с древнейших времен до образования Древнерусского государства», первая часть учебника для вузов называлась «История СССР с древнейших времен до конца XVIII века». В программе лекций этот период попросту обозначен «Древнейшая история СССР»[8]. Основным сюжетом «древнейшей истории» были греческие полисы Причерноморья, их кочевое окружение (в особенности скифы), государство Урарту, сюжеты древней истории Средней Азии.

Если мы зададимся вопросом, откуда в вышеуказанных контекстах появляется прилагательное «древнейший», то нам придется обратиться не просто к дореволюционной историографии, но к совсем ранним этапам развития исторической мысли. Наличие «древнейших времен» отличает именно историографию отечественной истории, ведь в периодизации всеобщей истории нет «древнейшей» – есть древняя. Указание на «древнейший период» формирует представление о неких «стародавних временах», которые выступают, однако, как нечто единое. В ходе развития историографии отечественной истории в «древнейшие времена» с разными целями включались те или иные сюжеты: так, если до революции акцент делался на античных древностях Причерноморья, то в 1930-е гг. в «древнейшие времена», во-первых, были вписаны древности Закавказья и Средней Азии, а во-вторых, рассказ об этих сюжетах приобрел другие цели и тональность, которые отвечали идеологическим запросам, свойственным тому времени.

Таким образом, данная книга стремится ответить на вопрос о причинах и целях появления «древнейшей истории» в общих работах по истории России и СССР. В центре повествования будут находиться историографические поиски 1930-х гг., не в последнюю очередь в силу их значения для последующего развития отечественной науки. Мы попытаемся выяснить, откуда происходит представление о неких «древнейших временах», какие подходы к их освещению сложились в дореволюционной и раннесоветской историографии, в каких обстоятельствах в 1930-е гг. они были включены в историю СССР, кем и с каких методологических позиций они изучались, с какими сложностями сталкивались авторы, которые формировали из этих разнообразных сюжетов некое смысловое единство, и, в конце концов, каким получился образ отечественной древности и справился ли он с возложенными на него ожиданиями.

В этой книге мы не претендуем на всестороннее освещение истории изучения отечественной древности, поскольку, во-первых, на современном этапе связанными с ней проблемами занимается ряд дисциплин, каждая из которых имеет собственную историю, а во-вторых, потому что эти истории уже во многом исследовались[9]. К изучению сюжетов «древнейшей истории» обращались и обращаются археологи и историки древности; среди последних и антиковеды, и историки Древнего Востока (во всем многообразии, которое скрывает понятие «Восток»[10]). С этими проблемами связаны этнология и лингвистика, а также славяноведение – точнее, его разделы, посвященные этногенезу славян. Однако история всех этих наук будет интересовать нас в той степени, в которой они влияли на образ отечественной древности, формируемый в историографии. Мы пользуемся понятием «образ» вслед за С. Б. Крихом, который определил его как «структурированное представление об исторической эпохе, соотнесенное с индивидуальным и общественным мировоззрением»[11]. Мы исходим из того, что творцами истории (как исторической науки) являются историки, те самые «носители индивидуального и общественного мировоззрения». Несмотря на стремление к объективности, им свойственна вовлеченность в предмет изучения, которая обусловлена в том числе их принадлежностью к разным социальным и этническим группам. Поэтому в этой книге много внимания будет уделено отдельным исследователям, деталям их биографии, интеллектуальной среде, в которой они формировались, условиям и обстоятельствам их работы над темой. Представляется, что этот аспект особенно важен, поскольку в 1930-е гг. в рамках крупных проектов между собой сотрудничали представители нескольких поколений историков[12], методологические установки которых различались не в последнюю очередь ввиду их жизненных обстоятельств.

Поскольку представления о связях древней истории и последующих периодов нередко изучают в контексте этногенетических мифов[13], мы также хотели бы подчеркнуть, чем отличается предмет нашего исследования и подход к его изучению. Этногенетические мифы обосновывают происхождение тех или иных современных народов от древних (обычно они игнорируют построения современной науки). Они рождаются в поисках самоидентификации – как правило, чтобы компенсировать какие-то сложные обстоятельства настоящего, сконструировав образ «золотого века», который некогда пережило то или иное сообщество. Деконструкция таких мифов сопряжена с утверждением, что определенные построения о прошлом являются необоснованными с точки зрения современной науки, но адепты мифа в их истинность верят.

Подобные построения, основанные на вере или на неотрефлексированных убеждениях, встречаются и в работах историков. И. М. Дьяконов отмечал, что «мифотворчество проникает и в самую науку, способствуя созданию непроверенных или не поддающихся проверке лженаучных теорий», называя такие мифы «третичными». По его наблюдению, «сфера непознанного все сужается, но трудность в том, что познанное учеными настолько обильно и сложно, что их аргументы и выводы трудно довести до понимания масс, и потому относительное невежество неспециалистов не всегда уменьшается с ходом развития науки»[14]. Мы рассматриваем место отечественных древностей не в этногенетических мифах, а в концепциях отечественной истории, создание которых преследовало другие цели. Отечественной истории свойственна сильная национально-государственная традиция, и «древнейшая история» играет в ней более многообразную роль, чем в случаях истории отдельных этносов. Однако в некоторых случаях этногенетические мифы будут влиять на освещение «древнейших времен», и здесь мы хотели бы дополнить размышления И. М. Дьяконова о том, почему это происходит. Научное мифотворчество создает непроверенные или не поддающиеся проверке теории; однако насколько это сознательный процесс? Многие глобальные историко-культурные явления не до конца отрефлексированы исследователями до сих пор (и едва ли процесс их осмысления когда-нибудь закончится), и еще сложнее обстояло дело в довоенной науке. Что же касается древней истории как таковой, то некоторые наши представления о древности появились на заре рождения науки – в эпоху раннего Нового времени, когда исторические построения были отмечены более существенным влиянием тех же этногенетических мифов, активно формировавшихся в то время в Европе. Зачастую устаревшие идеи, полученные в наследство от предыдущих поколений, продолжают существовать где-то на окраине научного знания, иногда «цепляя» отдельных ученых, специалистов в смежных областях и т. д. Понять, какие традиции в освещении «древнейшей истории» сформировались в отечественной историографии к 1930-м гг., как они были учтены и почему – основная цель этой книги. Мы будем анализировать их, опираясь не только на современные научные представления, но и учитывая, каков был уровень развития гуманитарных дисциплин в момент появления интересующих нас концепций.

Что касается верхней хронологической границы, то наше желание ограничить работу 1930-ми гг. может показаться странным, ведь после войны история народов СССР в древности обогатилась новыми источниками: свет увидели работы Б. Б. Пиотровского, посвященные истории Урарту, «Древний Хорезм» С. П. Толстова, на новый уровень поднялось изучение Северного Причерноморья и истории Восточной Европы в древности в целом и т. д. В то же время, несмотря на обогащение науки новыми результатами, все схемы к тому моменту уже были придуманы и в известной степени воплощены в жизнь, и настолько же интенсивная совместная работа историков разных специальностей, когда успехи одних были обусловлены результатами работы других, уже не повторится. Именно поэтому в рамках отечественной истории и продолжили функционировать некоторые сюжеты, позднее пересмотренные историками древности вследствие собственно научного изучения «древнейшей истории». Кроме того, 1930-е гг. – время «остаточного» классицизма, когда еще было активно поколение (и ученых, и управленцев), получившее образование до революции. Их степень знакомства с античной историей и литературой была сравнительно высокой, и древность действительно могла восприниматься как нечто культурно близкое[15].

В основу этой книги легли статьи, написанные, по большей части, в ходе работы над двумя грантами по истории науки под руководством М. Д. Бухарина[16]. Первоначально наше внимание привлекла судьба интерпретации декрета в честь Диофанта, предложенной С. А. Жебёлевым. В антиковедении ее принято рассматривать как один из эпизодов поиска историками древности «революции рабов», тогда как для историков СССР восстание Савмака, открытое Жебелёвым, имело и другое значение. Как часть истории СССР, это восстание «проживало» свою жизнь, далекую от глаз антиковедов, и этот аспект, вероятно, особенно заинтересовал нас в силу уже многолетнего (с 2015 г.) опыта преподавания истории России. Так, хотя историки древности начали отказываться от трактовки Жебелёва уже во второй половине 1940-х гг., в пособиях по российской истории «восстание Савмака» можно было встретить вплоть до недавнего времени. Жебелёв изначально позиционировал свое открытие как эпизод, связанный с историей СССР, поскольку на тот момент исследования истории народов СССР в древности оценивались как важное научное направление, полезное для формирования новой исторической концепции.

Позже были опубликованы статьи, посвященные месту «древнейшей истории СССР» в работах исследователей разных специальностей, в проектах учебников и научно-популярных изданий, а также ее значению как одного из направлений деятельности журнала «Вестник древней истории»; для этой книги все эти материалы были частично дополнены и обработаны для их более системного восприятия. Упор был сделан на изучение на основании архивных материалов (в особенности Архива РАН) работы сотрудников Института истории АН СССР, поскольку именно они были задействованы в подготовке проектов, значимых для конца 1930-х гг. Именно поэтому в меньшей степени нас интересовала региональная историография, в том числе историография республик СССР, на формирование «общесоюзной» истории они едва ли оказывали влияние, поскольку все крупные проекты готовились в Москве и Ленинграде силами местных ученых. К тому же история становления «республиканской» историографии – это самостоятельная тема, нуждающаяся в комплексной разработке.

Хотя изученные нами сюжеты позволяли составить впечатление о судьбе «древнейшей истории» в советской историографии, им не хватало более широкого контекста. По меньшей мере необходимо было ответить на следующие вопросы: когда «древнейшие времена» впервые появились в отечественной истории? Какую функцию они имели в дореволюционной историографии? Какие исторические сюжеты включались в них? Эти разделы, составившие первую главу, были написаны специально для данного издания, и, с нашей точки зрения, без них впечатление об обращении к «древнейшей истории СССР» было бы неполным.

Книга состоит из трех частей: первая посвящена предыстории и обстоятельствам появления «древнейшей истории СССР» в исторической науке 1930-х гг., вторая – изучению этой тематики отдельными исследователями в раннесоветский период, третья – ее месту в научных, научно-популярных и учебных изданиях. В первой части мы сосредоточились на наиболее значимых аспектах осмысления отечественной древности, и подбор сюжетов в ней продиктован содержанием оставшихся двух частей: она необходима прежде всего для правильной интерпретации процессов, происходивших в 1930-е гг. В главе 1 мы постарались ответить на вопрос, откуда в периодизации отечественной истории появляются «древнейшие времена». Мы постарались проследить эволюцию сюжетов истории древности от истоков русского историописания до становления истории как науки. Глава 2 посвящена тем результатам, которые были получены при изучении отечественной древности отдельными гуманитарными дисциплинами, а также тем стратегиям, которые были сформированы для освещения этих проблем в отечественной историографии. Упор был сделан в первую очередь на анализ научного творчества тех исследователей и их работ, к которым будут обращаться историки в 1930-е гг. Глава 3 характеризует переходный период 1920-х гг., в который сохраняли свою актуальность дореволюционные традиции и формировались новые подходы. Некоторые из рассматриваемых в ней сюжетов не связаны непосредственно с историей науки, но важны с культурно-исторической точки зрения: так, учитывая место, которое в историографии 1930-х гг. займет восстание Савмака, нельзя было не остановиться на «скифстве» конца 1910-х гг. и не уточнить корни «революционности» этого образа. Главы второй части посвящены исследователям разных поколений и специальностей, каждый из которых сыграл важную роль в формировании «древнейшей истории СССР». В первую очередь это Ю. В. Готье (глава 4), историк России, которому в силу обстоятельств пришлось переориентироваться на реконструкцию древнейшей истории Восточной Европы. Глава 5 посвящена открытию С. А. Жебелёвым «восстания Савмака» – несомненно, самому знаковому событию для формирования «древнейшей истории СССР». В главе 6 рассказывается, как «новое учение о языке» использовалось при характеристике дофеодального этапа советской истории и установлении связей между ним и феодальной Древней Русью. Что касается третьей части, то в ней нам хотелось показать, какое значение «древнейшая история» приобретала в изданиях разных направлений: чем «древнейшая история народов СССР» смогла и не смогла стать в мире историков древности (глава 7, посвященная «Вестнику древней истории»), как эти сюжеты были объединены в многотомной «Истории СССР», без подготовки которой была бы невозможна их последующая интеграция в учебники, прежде всего в учебник для вузов (глава 8). Непосредственно учебнику для вузов посвящена глава 9.

В двух случаях в качестве приложений к главам мы приводим публикации документов. Во-первых, это автобиографическая записка Жебелёва об обстоятельствах, в которых им была задумана статья о восстании Савмака: этот источник интересен и с точки зрения реконструкции этих обстоятельств, и с точки зрения акцентов, которые расставляет в этой истории сам Жебелёв. Во-вторых, это отзыв и стенограмма обсуждения выпусков журнала «Вестник древней истории» за 1939 г. Эти документы показывают, что, несмотря на идеологическую «правильность» изучения «древнейшей истории народов СССР», в рамках истории древности этот сюжет часто воспринимался как маргинальный. Для этих источников мы приводим примечания, в том числе касающиеся тех лиц, о которых шла речь в основном тексте работы: это дает нам возможность сказать о них чуть больше, чем того требовала логика изложения основной части. В заключении мы приводим наши наблюдения о том, каким в итоге получился образ отечественной древности в 1930-е гг. и оправдал ли он возложенные на него надежды.

Выбранная нами проблематика до сих пор не становилась предметом специального исследования, и оно бы не состоялось без выраженного интереса, помощи и поддержки моих коллег, друзей и семьи, которым хотелось бы выразить свою искреннюю благодарность. Я бы не увлеклась историей древнего мира без влияния И. А. Гвоздевой. И. А. Ладынин в свое время сподвиг меня на многое, в том числе на занятия историей науки и не в малой степени – на написание этой книги. Схожие слова я могу сказать о С. Г. Карпюке, которому я благодарна за ценные советы в ходе работы и постоянную поддержку. Без грантовых проектов М. Д. Бухарина я, наверное, никогда бы не вышла на эту тему; кроме того, несмотря на обычную для академика РАН занятость, М. Д. дважды ознакомился с этим текстом, и его замечания и предложения в целом повлияли на итоговый вид текста. За проявленный интерес к моей теме и плодотворные обсуждения как книги, так и промежуточных результатов моих исследований я благодарю друзей и коллег – О. В. Метель, А. М. Скворцова, А. И. Клюева, С. В. Смирнова, Е. В. Ляпустину, Е. И. Соломатину, Л. Г. Елисееву, М. С. Апенко, А. А. Немировского, Е. Е. Антонова, А. О. Крылова, Д. В. Лобача, П. Ю. Князева, а также в целом коллективы отдела сравнительного изучения древних цивилизаций ИВИ РАН и кафедры истории МГТУ им. Н. Э. Баумана.

Интерес к истории сформировался у меня под влиянием семьи, в особенности рассказов прабабушки, Прасковьи Семеновны Подтетеневой (1910–1999), и дедушки, Николая Дмитриевича Рыжикова (1928–2005); их памяти я хотела бы посвятить эту книгу. Без Светланы Павловны и Тамары Николаевны Рыжиковых, моих бабушки и мамы, этот интерес едва ли бы реализовался в нынешнем виде; благодарю их за постоянную поддержку во всех моих начинаниях. Сергей Коваль принимал в моей работе самое деятельное участие, постоянно обсуждая, читая и редактируя, проявив себя как настоящий «соавтор» в науке и по жизни.

Разумеется, за все возможные ошибки и иные несовершенства этой книги несет ответственность только ее автор.

I. Дореволюционные и раннесоветские древности