Образ отечественной древности: от мифа к науке

В русском историописании эпохи позднего Средневековья – раннего Нового времени прослеживаются две стратегии, с помощью которых можно было описать место Руси во всемирной истории; в них обеих так или иначе были задействованы сюжеты из истории древности. Первая стратегия – династическая, и ее можно считать результатом развития древнерусской исторической мысли. Ее разработка начинается с выстраивания в исторических сочинениях генеалогической связи между московскими князьями и Киевской Русью, которая очевидна сейчас, но в то время нуждалась в дополнительном проговаривании. Пример текста, в котором обосновывается происхождение Русского государства от Киевской Руси – внелетописная статья «А се князи русстии», наиболее ранний известный список которой датируется серединой XV в.[28] На следующем этапе будет проведена линия к античному и библейскому прошлому, к потомкам Ноя; хотя этот сюжет был известен, династических связей между древней историей и династией московских князей не устанавливалось. Так, в «Сказании о князьях Владимирских» (XVI в.) повествование идет от библейской истории к античной, через Александра Македонского и Птолемеев к Августу, а от него к мифическому Прусу, среди потомков которого был Рюрик[29]. Впервые в древнерусской литературе легенда о происхождении московских князей от брата Августа встречается в «Послании о Мономаховом венце» Спиридона-Саввы[30], и эта идея вскоре получает широкое распространение. К происхождению от Августа Иван Грозный апеллирует в переписке с Юханом III[31]. Теория о происхождении Рюриковичей от Августа надолго сохранит актуальность: так, еще в 1669 г. дьяк Федор Грибоедов (прапрадед автора «Горя от ума») обосновывал ее в «Истории о царях и великих князьях земли Русской». Однако отметим, что эту идею критиковали уже в 1670-е гг.[32] С начала XVIII в. она начнет отмирать: одной из причин тому были участившиеся контакты со странами, где о таком происхождении правящей династии не слышали.

Другой подход к сведениям античных авторов можно условно назвать географическим. Он в большей степени сформировался под внешним влиянием. Античные названия «Скифия» и «Сарматия» издревле использовались в качестве географических обозначений. Так делали византийские авторы, и на Древней Руси эта традиция была отмечена еще в «Повести временных лет»[33]. Эти названия использовались и на средневековых европейских картах: так, на основании сведений Клавдия Птолемея, северо-восток Евразии был поделен на Сарматию на западе и Скифию на востоке, и такое районирование сохранялось в исторических атласах и в начале XIX в.[34] На этом основании можно было попытаться поискать своих предков среди древних народов, описанных античными авторами. Такое направление развивалось в соседней Речи Посполитой, где происходили схожие с российскими общественно-политические процессы. В случае Речи Посполитой важную роль играла принадлежность к латинскому Западу и, как следствие, более быстрое знакомство с памятниками античной литературы, а также с ренессансными историческими и географическими сочинениями. Итогом этих поисков стало появление «сарматизма» – этногенетического мифа, согласно которому происхождение от сарматов приписывалось полякам, а в некоторых версиях – даже всем славянам. Впервые сарматы и поляки были сопоставлены в сочинении «Анналы, или хроники великих королей Польши» (1455–1480) Яна Длугоша. В сочинении Длугоша это отождествление обусловлено в первую очередь географически[35]. По наблюдениям В. А. Якубского, исторические произведения, пронизанные идеей сарматизма, сочувственно воспринимались у других славянских народов в силу, во-первых, антизападного пафоса этой идеологии, и, во-вторых, поскольку «сарматизм» по-своему выражал идею славянского единства[36]. Идея общего происхождения от сарматов была направлена в том числе и на консолидацию славянского населения Речи Посполитой[37]. «Сарматизм», впрочем, был довольно гибким сюжетом. Так, на фоне удачной войны с Московским царством выходит книга Матвея Меховского «Трактат о двух Сарматиях, Европейской и Азиатской» (1517). В нем используется деление Сарматии на Азиатскую и Европейскую, восходящее к Клавдию Птолемею, и формируется образ «Азиатской Сарматии» – Татарии. Жители Москвы и подвластных ей земель отождествляются со скифами, которых сарматы завоевали. Таким образом, для поляков апелляция к происхождению от сарматов имела значение и для претензий на территории, включаемые в Сарматию, а Русь, напротив, следовало представить в менее выгодном свете[38]. Однако контакты между славянскими народами привели к тому, что опыт польских историографических конструкций повлиял и на отечественную историографию, а наиболее «удачные» из них были заимствованы и адаптированы под российские реалии.

Подробное рассмотрение русского историописания в ранее Новое время далеко отстоит от целей этой книги, однако мы выделим наиболее распространившиеся в допетровское время идеи, которые повлияли на авторов последующих эпох. Они собраны в «Синопсисе» – первой печатной книге по русской истории. Ее также можно считать наиболее значимой исторической книгой для русскоязычного читателя XVII, XVIII, а для некоторых групп русского общества – и XIX в. Учитывая долгосрочное влияние «Синопсиса», неудивительно, что П. Н. Милюков начал «Главные течения русской исторической мысли» именно с него[39].

Рис. 1. Синопсис. Издание 1674 г. Киев. Выходной лист

«Синопсис» был составлен в Киеве в начале 1670-х гг., в эпоху фактической гражданской войны на Украине, которая сопровождалась перекрестными войнами Речи Посполитой, Крымского ханства и Московского царства. Авторство «Синопсиса» традиционно приписывается Иннокентию Гизелю – архимандриту Киево-Печерской лавры, который был сторонником объединения славянских земель под властью Москвы[40]. Первое известное печатное издание «Синопсиса» датировано 1674 г. В XVII в. это произведение издавалось еще дважды, в 1678 и 1680 гг. Третье издание было дополнено сведениями о событиях 1670-х гг., а также испытало влияние историографической традиции северо-восточных русских земель: например, добавился фрагмент о Куликовской битве. Оно более явно иллюстрировало идею единства восточных славян. В этом виде «Синопсис» переиздавался на протяжении всего XVIII в., а в последний раз – в 1861 г. По наблюдению А. А. Формозова, популярность этого произведения во много раз превышала научные и научно-популярные труды профессиональных историков[41]. Показателен следующий факт: несмотря на многократные (всего около 30 раз!)[42] переиздания большими тиражами, этот текст распространялся и в списках, в основном среди представителей средних и низших сословий. Количество списков «Синопсиса» так велико, что они с трудом поддаются учету[43]. Этот феномен можно объяснить, с одной стороны, почтением к древности этого сочинения, а с другой – интересом к легендам о славном и очень древнем прошлом, которое приписывалось предкам[44]. Идеи, высказанные в «Синопсисе», привлекали внимание и ученых более позднего времени – В. Н. Татищева, М. В. Ломоносова, отчасти Н. М. Карамзина[45].

Основным сочинением, которым пользовался Гизель, была довольно нейтральная по характеру изложения «Хроника польская, литовская, жмудская и всей Руси» (1582) Мацея Стрыйковского[46]. Как показывает анализ первых глав «Синопсиса», посвященных локализации славянских народов в хронологических пределах древней истории, в них прослеживается четкий план: за исключением 3-й главы, в которой приводится рассказ о привилегии Александра Македонского славянам, в каждой главе дается некая этимология, описаны относящиеся к ней события, очерчено определенное географическое пространство[47]. «Синопсис» содержит как легенды, возникшие на русской почве, – о происхождении Рюриковичей от Августа, посещении Киева апостолом Андреем и т. д., так и западнославянские идеи о тождестве сарматов и славян, о победе славян над Александром Македонским и привилегии, которую они получили в результате[48], о якобы славянине Одонацере, завоевавшем Рим, – последняя легенда восходит к образу Одоакра, известного по сочинениям Иордана и Павла Диакона.

Особенно важна 7-я глава «Синопсиса», посвященная роксоланам – одному из сарматских племен[49], название которых, по мнению составителя, произошло от «россов» и «аланов». Связь «россов» и «роксоланов» была заимствована составителем «Синопсиса» из польской историографии: считается, что Матвей Меховский почерпнул это построение из сочинения De Europa Энея Сильвио Бартоломео Пикколомини, избранного в 1458 г. папой Пием II[50]. В дальнейшем идеи о происхождении россов от роксоланов последовательнее всего будет придерживаться Ломоносов[51]; с ней же мы встретимся у некоторых авторов XIX и даже XX в.[52] Таким образом, первые главы «Синопсиса» были компиляцией наиболее распространенных в то время легенд, которыми объяснялась «древнейшая история» славян вообще, а также восточных славян и русских в частности. Некоторые из этих легенд проникнут в более позднюю историографию.

В эпоху Петра I контакты с Западной Европой становятся более тесными, а знакомство с античными древностями – более тесным. При Петре в России появляются первые собрания античного искусства, античные статуи перестают считаться «погаными идолами», а их подражаниями украшается новая столица. По указу Петра была основана Академия наук, которая была наиболее распространенной в Западной Европе формой организации научной жизни. Важной составляющей деятельности Академии наук были экспедиции, целью которых было разностороннее изучение территории России; в результате таких экспедиций в перспективе произойдет знакомство и с отечественными памятниками Античности[53]. При Петре исторические знания были востребованы законодательством, дипломатией, публицистикой. Осознается важность поиска исторических источников, формируются проекты изучения и написания истории России[54].

Если говорить об историческом образовании Петра, то историческими книгами его снабжали и Никита Зотов, его учитель, и его мать, царица Наталья Кирилловна: в частности, в 1683 г. из библиотеки царя Федора Алексеевича для него была взята упомянутая выше «Хроника» Мацея Стрыйковского[55]. Петр интересовался древней историей[56], но к реконструкции «древнейшей истории» России он относился скептически, не планируя возвеличиваться за счет мнимых связей с античными древностями («далее деда князя Владимира правдивой истории не имеем»[57]). Его больше интересовало написание современной ему российской истории, в которой бы прославлялось его царствование. С. Л. Пештич выделяет два типа исторических трудов, созданных при Петре I: общие сочинения по истории России и истории, посвященные петровскому царствованию и Северной войне[58]. К первой категории можно отнести «Ядро Российской истории» А. И. Манкиева и «Историю о владении российских великих князей вкратце» Ф. Поликарова. «История…» Поликарпова была составлена по приказу самого Петра и охватывала события, начиная с Василия III. Она не была опубликована, поскольку не понравилась Петру; впрочем, ранние периоды она и не затрагивала. «Ядро российской истории» было написано А. И. Манкиевым в Швеции: он находился в плену и служил секретарем князя А. И. Хилкова, представителя Петра I при дворе Карла XII. Сочинение было составлено по инициативе Хилкова, под его именем оно и издавалось в силу ошибочной атрибуции Г. Ф. Миллера[59]. С точки зрения Манкиева, русские и славяне произошли от «Мосоха Яфетоваича». Он пересказывает римский миф о Марсе, посетившем Рею Сильвию, и добавляет, что римляне, «от пастырей, от разбойников и беглецов в великую силу выросши, стыдились простого своего начатка», в то время как «наши русские, славяне и прочие народы сарматские не летают по поднебесию для произведения предков своих, но истинною свою добродетелью не от богов, но от человека, явно начало свое производят»[60]. Произошедший от Мосоха народ поселился в Сарматии и стал зваться по имени князя Русса – роксоланами; далее Манкиев приводит сведения об их расселении, почерпнутые у Страбона[61]. Логика, которой следует Манкиев, связана с традициями Нового времени и будет близка многим историкам XVIII в. (например, Татищеву[62]): древние народы никуда не исчезают, они только меняют название.

Главной проблемой, разрабатываемой в русской историографии XVIII в., был начальный этап существования Российского государства – «точка отсчета» российской истории. Наиболее ярко это отразилось в известном споре между сторонниками и противниками «норманнской теории». Как известно, дискуссию спровоцировал текст диссертации (доклада) Г. Ф. Миллера «О происхождении народа и имени российского», написанный для торжественного заседания Академии в связи с годовщиной вступления императрицы Елизаветы Петровны на престол. Он вызвал протест со стороны М. В. Ломоносова и некоторых других членов Академии[63]. Безусловно, вопрос о происхождении правящей династии в XVIII в. воспринимался как первостепенно важный, однако известность эта дискуссия приобрела не в последнюю очередь из-за эмоциональности полемики и особенностей политической ситуации, в которой она началась. В контексте недавней Русско-шведской войны построения Миллера были встречены с обидой[64], что имело для Миллера неприятные последствия в виде разжалования на год из профессора в адъюнкты и сопутствующих материальных потерь. При освещении дискуссии русские «непрофессиональные» историки, В. Н. Татищев и М. В. Ломоносов, часто противопоставляются этническим немцам – «профессиональным» историкам Г. З. Байеру и Г. Ф. Миллеру. Рассмотрим, однако, как эти авторы выстраивают связь между античными сюжетами и историей России.

Выражение «древнейшие времена», использованное для обозначения периода, который предшествовал возникновению Древней Руси, мы впервые встречаем в заглавии труда В. Н. Татищева «История Российская с самых древнейших времен» (1768). Труд был опубликован Г. Ф. Миллером уже после смерти Татищева, и именно Миллер дал такое название. Татищев начинал как военный и администратор, а к занятиям историей и географией его побудил Я. В. Брюс. Начиная с 1720-х гг. он собирал сведения по русской истории: в частности, он работал в шведских библиотеках во время служебной командировки[65]. В предисловии Татищев описывает, почему необходимо составить российскую историю: «европейские историки нас за то порицают, что якобы мы истории древней не имели и о древности своей не знали»; более того, изучение истории России оказывается важной для всего ученого мира, поскольку она содержит «правильную» интерпретацию сведений античных авторов о народах, проживавших на территории России: например, «о прославившихся в здешних странах в древности народах, таких как амазоны, аланы, гуны, овары, кимбры и киммерийцы, также о всех скифах, сарматах и славянах, их роде, начале, древних жилищах и прохождениях, о славных в древности великих городах и областях исседонов, есседонов, аргипеев, команов и пр., где они были и как ныне зовутся, нисколько не знают, разве от истории русской изъясненной неоспоримую истину обрести могут»[66]. Вопрос о происхождении славян Татищев решил в духе времени – он объединил сведения библейской истории, античных авторов и русских летописей. Апелляция к древним народам по-особому выглядит в свете этнолингвистических интересов Татищева. В ходе административной работы, связанной с организацией заводов на Урале и управлением башкирами, он познакомился с разнообразием народов, проживавших в Российской империи. Татищев предлагает собственную этнолингвистическую классификацию всех народностей и племен. Он выделяет славян, сарматов и скифов. Славяне не сразу получают имя «славяне», но только прославившись подвигами: «у посторонних, как выше показано, под имянем скифов и сарматов со оными инородными чрез долго время заключались. Однако ж потом, как они почасче стали греков и римлянов наездами навесчать, то почали их собственные имяна наружу выходить»[67]. К потомкам сарматов он относит финно-угров (финнов, вотяков, вепсов и пр.). Потомками скифов он считал в основном монголо-тюркские народы (башкиров, каракалпаков, киргизов, татар и пр.)[68]. Татищев скептически относился к некоторым сведениям предыдущей традиции: например, его уже не удовлетворяли построения, связанные с Мосохом[69]. Не верит он и происхождению названия «Россия» от «роксоланов», замечая, что до царствования Ивана IV это название не употреблялось[70]. Таким образом, для своего времени Татищев демонстрирует довольно высокий уровень критики источников.

М. В. Ломоносов занялся историей под впечатлением от не устроившего его содержательно сочинения Миллера, в котором «россияне», прежде всего «варяги-россы» лишались славного древнего прошлого. В сочинении «Древняя российская история» он также обратился к этногенезу восточных славян. Он видит предков славян в венедах и ищет родства с другими упомянутыми древними народами, в частности, алазонами: «Амазоны, или алазоны, славенский народ, по-гречески значат самохвалов; видно, что сие имя есть перевод славян, то есть славящихся, со славенского на греческий»[71], алазоны, в свою очередь, родственны сарматам. «Варяги-россы» происходят от «россоланов» (роксоланов) античных авторов[72]. Последовательная картина «древнейшей истории» была также представлена Ломоносовым в книге «Краткий российский летописец». Согласно ей, амазоны и сарматы происходят от мидян, сарматы античных источников – это славяне, в то время как скифы – это чудь[73]. По наблюдениям А. С. Мыльникова, в своих этногенетических построениях Ломоносов был склонен доверять традиционным представлениям, которые отвергались уже Татищевым; по мере занятия русской историей его подход к источникам становился все более критическим[74]. В пользу справедливости этого суждения говорит история публикации «Древней российской истории» Ломоносова. Первый вариант этой книги был закончен Ломоносовым к середине 1758 г., тогда же были отпечатаны первые три листа книги. Однако в 1759 г. Ломоносов забрал рукопись из типографии, поскольку планировал дорабатывать и перерабатывать этот материал. В результате книга оказалась издана только после смерти Ломоносова. Примечательно, что найденные в РГАДА листы «Древней российской истории» 1758 г. принадлежали, скорее всего, Г. Ф. Миллеру[75]. В целом и Татищев, и Ломоносов используют сведения античных авторов как источники о происхождении славян, которые к тому же делают «древнейшую историю» в полном смысле слова «древнейшей», а кроме того, позволяют показать место России в мировой истории.

Немецкие ученые, сторонники норманизма, изучали отдельные вопросы древнейшего прошлого, но не создали целостного описания российской истории (хотя и предлагали проекты исследований, которые высоко оценивают современные историки). Они пользуются репутацией профессиональных ученых, чьи выводы были более фундированными. Тем не менее мы увидим, что для них, как и для Ломоносова, искать в древних народах предков современных было допустимо.

Г. З. Байер был в числе первых специалистов, приглашенных в Петербургскую Академию наук. Заключая в 1725 г. контракт с Академией наук, он избрал занятия древностью и восточные языки[76]. В России Байер увлекся синологией, занимался исследованием монгольской и маньчжурской литературы. Среди очевидных препятствий при исследовании истории России для Байера были незнание русского языка и необходимость прибегать к помощи переводчиков. Зная древние языки, он, на основании нарративных источников, обратился к истории народов, живших на территории России в древности. Отдельные сочинения Байера были посвящены скифам, киммерийцам, гипербореям[77]. Он широко использовал данные античной традиции в сочинении «Краткое описание случаев, касающихся Азова от создания сего города до возвращения оного под Российскую державу» (1734). Заслугой Байера считается знакомство читающей публики с новыми методами исторической науки, однако его занятия историей России означали разработку сведений античных авторов о народах, проживавших на ее территории.

Если говорить о «древнейшей истории» в научных построениях Миллера, то одним из наиболее критикуемых мест в его диссертации «О происхождении народа и имени российского…» был его отказ связывать происхождение россиян с упоминаемыми в Античности народами. Показателен фрагмент, посвященный роксоланам: «К доказательству происхождения Россиян от Роксолан не довольно одно имян сходство, не довольно и того, что в первых после рождества Христова веках Роксоланских народ в Российских жил пределах; надлежит паче то показать, как Роксоланское имя в Российское переменилось; утверждать надлежит достоверными из истории свидетельствами переселение Роксолан из южных мест к северу; и объяснить, какой народ Роксолане были и каким языком говорили»[78]. Про Скифию и Сарматию Миллер справедливо утверждает, что они представляют собой географические наименования, и на этом основании нельзя полагать, что россияне произошли от скифов и сарматов[79]. Однако в своих работах 1760–1770-х гг. Миллер начал сближаться в своих позициях с Ломоносовым: так, он признал, что предками варяжской руси были мигрировавшие к Балтийскому морю роксоланы, которых он, правда, считал готами[80]. В сочинении «О народах, населявших Россию в древности» Миллер посвятил отдельные главы скифам, сарматам, гипербореям и другим народам, которые упоминают античные авторы. Завершая обзор сведений о скифах, он пишет: «Далин вывел начало шведской своей истории из скифской, что самое могли б сделать и прочие от скифов произшедшие народы, если бы они столь далеко в древность заглянуть хотели; но нерадение в том было бы меньше всех для россиян простительно, для того, что столь многие скифские народы имели жительство свое в границах российских»[81]. Получается, что для Миллера доказательство происхождения современного ему населения России от скифов – вопрос времени и наличия соответствующего исследования. Он указывает на попытки исследователей других стран присвоить историю древних народов, например, гиперборейцев: «Если сие почитается за честь, то все климаты в России и наконец особливо лапландцы могут принять в том участие», правда, к идентификации гипербореев, амазонов, «людеядцев» (андрофагов) и прочих упомянутых Геродотом северных жителей Миллер относится критически, чего нельзя сказать, например, о готах, которые «суть самые славные скифские народы»[82].

Таким образом, несмотря на отличия в позициях по «норманнскому вопросу», все стороны «норманнской дискуссии» спокойно относились к использованию сведений античных авторов для реконструкции «древнейшей истории» России. Они несколько различались степенью доверия к источникам, могли не соглашаться между собой по частным вопросам, однако для наличия более принципиальных расхождений требовались другие методологические установки.

Поворот, произошедший в методах гуманитарных исследований, станет особенно очевидным в начале XIX в. Исследователи уже отмечали бросающееся в глаза отличие «историй» XVIII в. и «Истории государства Российского…» Н. М. Карамзина. К причинам этого относят переход к «бездушному национализму»[83], характерному для историописания XIX в. В самом деле, «История…» Карамзина обладала патриотическим пафосом, но по этому критерию она не выдерживает сравнения с «историями» XIX в., а самого Карамзина сложно назвать «националистом» в том понимании, которое это слово приобретет в следующем столетии. В контексте нашей темы важно подчеркнуть другое: между российской исторической наукой начала и конца XVIII в. – колоссальная разница; преувеличения и модернизация постепенно уходят (хотя определенная литературность и пафос остаются), а продолжавшееся на протяжении этого века изучение летописей, лингвистических, археологических и этнографических памятников существенно повышает требования к историческим реконструкциям[84]. С этой точки зрения определение А. С. Пушкина «первый наш историк и последний летописец» как нельзя лучше характеризует положение Карамзина между двумя эпохами в историографии.

«История…» Карамзина начинается с главы, посвященной истории народов России в древности. Она написана на основании нарративных, хотя и многочисленных источников[85], – это неудивительно, поскольку систематические раскопки на территории Северного Причерноморья были еще впереди[86]. Карамзин использовал доступные ему сведения Гомера, Геродота, Диодора Сицилийского, Плиния, Страбона и других авторов для создания картины, предшествовавшей заселению Восточно-Европейской равнины славянами: сначала мифические сведения о догреческом населении Причерноморья, затем краткое описание греческой колонизации, местных кочевых народов (прежде всего скифов), Боспорского царства и этнической истории начала новой эры, предшествующей Великому переселению народов. Заканчивается первая глава расселением славян в ходе Великого переселения народов. Обозначено, хотя и очень кратко, римское присутствие в регионе. Это описание следует считать первым наиболее приближенным к научному в современном понимании: Карамзин задействует широкий круг античных и раннесредневековых авторов, достаточно аккуратно обращаясь с их сведениями. Пользуется он и исследованиями по истории Античности: в числе прочих он цитирует «Историю упадка и разрушения Римской империи» Э. Гиббона. По всей видимости, Карамзин нередко ориентировался на структуру работы Гиббона и используемые им приемы[87]. Некоторые предположения Карамзин, очевидно, делал сам: так, он предполагает родство киммерийцев и кимвров, а геродотовскому свидетельству о грифах, стерегущих золото (Her. IV. 13: 27), он пытается найти рациональное объяснение: «Сии баснословные грифы кажутся отчасти историческою истиною, и заставляют думать, что драгоценные рудники южной Сибири были издревле знаемы»[88]