Я и моя лучшая подруга в мире мужчин-гигантов
- -
- 100%
- +
В остальном цела.
Я замечаю, что всё ещё держу пальцы у её шеи, и убираю руку.
– Ты помнишь? – спрашиваю я.
– Озеро. Руку. Тебя тащило вниз. Потом…
Ангелина смотрит на стенки чаши.
– Великан.
– Значит, не показалось.
– Мне очень хотелось бы сказать, что показалось.
Она пытается встать.
С первой попытки не получается. Со второй поднимается, качается и хватается за моё больное плечо.
Я шиплю.
– Прости.
– Ничего.
– Это настоящее «ничего»?
– Нет.
– Хорошо. Значит, ты в порядке.
Я тоже встаю.
Камень ледяной. Мокрый купальник липнет к коже. Воздух теплее, чем у озера, но вода быстро забирает это тепло.
Ангелина обнимает себя руками.
– Где он?
– Кто?
Она смотрит на меня.
– Ника.
– Не знаю.
Мы обе поднимаем головы к краю чаши. Из центра за ним ничего не видно.
– Он нас видел, – говорит Ангелина.
– Да.
– Говорил с нами.
– Да.
– И мы поняли.
– Да.
– Перестань отвечать «да». Мне от этого хуже.
– Хорошо.
Она бросает на меня взгляд.
– Это почти то же самое.
Я подхожу к стенке. Камень шершавый, местами покрыт тонким скользким налётом. Край примерно в два моих роста. Самостоятельно не выбраться.
Провожу пальцами по бороздам и нахожу несколько выступов.
– Подсадишь?
– А потом?
– Посмотрю, где мы.
– Он может быть там.
– Поэтому первой посмотрю я.
– Отличный план. Если тебя съедят, я сделаю выводы.
Ангелина приседает и сцепляет руки. Я ставлю ногу ей на ладони, цепляюсь за камень.
– Только не роняй.
– Я тебя в озеро не бросила. Сейчас поздно начинать.
Она выпрямляется, толкая меня вверх.
Лодыжку простреливает болью. Я нахожу коленом выступ, подтягиваюсь и медленно поднимаю голову над краем.
Чаша стоит на ладони каменной статуи.
Сначала я вижу пальцы – каждый толще моего туловища. Они вытянуты под чашей и держат её, как подношение.
Дальше – запястье, предплечье, согнутая рука.
Статуя изображает женщину с закрытыми глазами. Высотой она с двухэтажный дом. Для этого места – обычное изваяние. Для нас – каменная гора.
На её губах проходит трещина.
За статуей открывается зал.
Ночью – если здесь была ночь – он казался бесконечным. Теперь его можно измерить.
От этого не легче.
Пол выложен плитами размером с небольшую комнату. Колонны уходят метров на пятнадцать вверх. Столешницы подняты над полом примерно на три метра. Сами столы тянутся на десяток.
По стенам висят тканые полотнища.
На ближайшем изображён мужчина в металлическом обруче. Он держит над головой зелёный круг, а из него падают маленькие фигурки.
Люди.
Я всматриваюсь.
Пропорции человеческие. Руки, ноги, головы. Фигурки падают прямо в раскрытую ладонь мужчины.
– Что там? – шепчет снизу Ангелина.
– Зал. Статуя. Никого не вижу.
– Совсем?
– Подожди.
В дальнем конце что-то движется.
Из-за колонны появляется сапог длиной почти в половину моего роста.
Потом второй.
Великан идёт через зал, и каждый его шаг отдаётся в камне под моими пальцами. Он не высотой с башню. Примерно пять или шесть метров – чуть больше трёх человеческих ростов.
То, что я могу назвать число, пугает сильнее.
Это не мужчина из озера.
Этот моложе, без бороды. На нём длинная серая одежда, перехваченная поясом. На плече лежит широкая деревянная лопатка с черенком толщиной с моё предплечье.
Он проходит мимо статуи и не смотрит в нашу сторону.
За ним тянется поток воздуха. Волосы шевелятся у меня на лице.
Я медленно спускаюсь обратно.
– Там кто-то есть.
– Тот же?
– Другой.
– Нас видел?
– Нет.
– Хорошо.
Ангелина садится прямо на мокрый камень.
– Это не хорошо.
– Я знаю.
– Нет, правда. Я сказала «хорошо», но это очень плохо.
Она обнимает колени.
Плечи дрожат.
Я сажусь рядом.
Несколько секунд мы молчим.
Размер зала. Статуя. Понимание чужих слов. Озеро, оставшееся по другую сторону исчезнувшего круга.
Можно назвать всё сном. Галлюцинацией. Последними вспышками мозга перед смертью.
Но боль в лодыжке настоящая.
Я опускаю взгляд.
На коже темнеют пять длинных полос.
– Покажи, – говорит Ангелина.
Я вытягиваю ногу.
Она осторожно касается следов. Я всё равно отдёргиваюсь.
– Пальцы.
– Я знаю.
– Очень длинные.
– Я знаю.
– Ладно. Молчу.
Не молчит.
Продолжает смотреть.
– Тебя схватили с той стороны, – говорит она тише. – А великан был здесь. Значит, он мог управлять рукой.
– Или рука принадлежала другому.
– Спасибо. Намного спокойнее.
– Я не пытаюсь тебя успокоить. Я пытаюсь понять.
– А я пытаюсь не заорать.
– Пока у тебя получается лучше.
Она закрывает лицо ладонями.
Я отворачиваюсь, давая ей несколько секунд, и замечаю у стенки комок ткани.
Маленький – по здешним меркам.
Подхожу и разворачиваю.
Одеяло.
Для нас оно похоже на плотный ковёр. Коричневая шероховатая ткань, неровно обрезанные края, будто кусок вырвали из чего-то большего.
Рядом стоит глиняная миска высотой мне до бедра.
Внутри вода.
Чистая. Без тины и железного запаха.
– Здесь были люди, – говорю я.
Ангелина отнимает руки от лица.
– Почему ты так решила?
Я показываю на одеяло и миску.
Она подходит, трогает ткань.
– Может, это для животных.
– Каким животным нужно одеяло?
– Любимым.
Мы смотрим друг на друга.
Слово остаётся между нами.
Любимым.
Домашним.
Редким.
Каким угодно, только не равным тем, кто поставил чашу на ладонь статуи.
– Надо выбираться, – говорю я.
– Из чаши или отсюда вообще?
– Для начала из чаши.
Мы обходим дно.
На противоположной стенке висит верёвка. Толщиной с моё запястье, с узлами через каждые полметра. Она перекинута через край и закреплена снаружи.
Её оставили для существ нашего роста.
Это пугает сильнее, чем радует.
– Нас ждали, – говорит Ангелина.
– Или тех, кто был до нас.
– Ты умеешь выбрать формулировку.
Я дёргаю верёвку.
Держится.
– Поднимемся и спрячемся. Потом найдём выход.
– В зале, где до дверной ручки не допрыгнуть?
– Есть предложение лучше?
– Остаться здесь и притвориться подношением.
– Они уже знают, что мы живые.
– Тогда предложение действительно слабое.
Я лезу первой.
Узлы неудобные. Мокрые ладони скользят. Лодыжка болит при каждом толчке, но высота небольшая.
Я переваливаюсь через край и оказываюсь на каменной ладони статуи.
Под ногами вырезаны линии кожи. Каждая борозда глубиной мне по щиколотку.
Отсюда видно ещё больше зала.
И ещё меньше надежды.
До ближайшего укрытия – складок каменного рукава – метров восемь. Предплечье статуи уходит к полу под наклоном, но до каменных плит около четырёх метров.
Сорваться всё равно значит разбиться.
Ангелина выбирается рядом.
– Ненавижу высоту.
– Ты прыгала с моста на верёвке.
– Там верёвка вела вниз.
– Здесь тоже.
– Эта ведёт обратно в миску.
Мы пригибаемся и бежим к запястью статуи.
Камень сухой, но неровный. По залу гуляют широкие потоки воздуха.
На середине ладони Ангелина останавливается.
– Слышишь?
Слышу.
Шаги.
Молодой великан возвращается. Теперь на деревянной лопатке лежат угли. Красные куски размером с рюкзаки тлеют и роняют искры.
Он идёт к огненной чаше возле статуи.
– Быстрее, – говорю я.
Мы бросаемся к рукаву.
Восемь метров.
Шесть.
Четыре.
Великан останавливается.
Камень перестаёт дрожать.
Я не оборачиваюсь. По резкому вдоху Ангелины понимаю: он нас заметил.
Над залом прокатывается голос.
– Стоять.
Слово сказано на чужом языке.
Но смысл возникает в голове по-русски и давит на виски.
Мы не останавливаемся.
– Быстрее!
– Я и так!
Тень накрывает статую.
Одна ладонь опускается впереди, отрезая путь. Вторая приближается сбоку. Каждая похожа на небольшой овальный стол, прорезанный глубокими линиями кожи.
Для одного человека места едва хватает.
Для двоих – точно нет.
– Влево! – кричу я.
Мы меняем направление.
Указательный палец ударяется о камень справа. Толщиной почти с мою голень.
От толчка я падаю на колено.
Ангелина хватает меня за руку и дёргает вверх.
Перед ней ложится другой палец.
Кожа тёплая, в мелких трещинах и пятнах золы. Ноготь шире моей ладони.
Ангелина упирается в него обеими руками.
Бесполезно.
– Назад!
Поздно.
Великан подводит одну ладонь под меня, другую – под Ангелину. Пальцы смыкаются высокими бортиками, оставляя головы открытыми.
Я падаю на бок и упираюсь коленями в основание большого пальца.
Ангелина оказывается в соседней руке.
Нас поднимают.
Желудок остаётся внизу.
Мы обе кричим. Великан говорит что-то ещё, и его голос перекрывает наши звуки.
На этот раз смысл приходит не сразу, будто проходит через густую воду.
– Тихо. Сидеть.
– Поставь нас! – кричу я.
Он сводит ладони краями и подносит к лицу.
Мы сидим каждая в своей, прижавшись к пальцам.
Один его глаз заполняет половину мира. Радужка светло-коричневая, с золотыми прожилками. На нижнем веке лежит крупинка золы размером с пуговицу.
Он моргает.
Воздух от движения ресниц толкает волосы.
– Говорит, – произносит великан.
Он удивлён.
Наверное, ожидал писк.
– Поставь нас обратно, – повторяю я медленнее. – Мы хотим уйти.
Он хмурится.
– Уйти куда?
– Домой.
– Домой, – повторяет он, будто слово смешное.
Ангелина поднимается на колени в соседней ладони.
– Скажи ему, что нас похитили.
– Он тебя слышит.
– Тогда ты! – Она задирает голову. – Нас похитили. Верните обратно.
Великан переводит взгляд на неё.
Уголок рта дёргается.
– Вернуть решает владыка.
– Какой ещё владыка? – спрашиваю я.
Он не отвечает.
Поворачивается и идёт через зал.
Каждый шаг качает руки. Мы цепляемся за складки кожи. Падение с высоты его груди разобьёт нас о камень, и великан, кажется, это понимает: держит ладони возле тела и прикрывает пальцами.
Осторожность не делает нас свободнее.
Мы проходим мимо погасших огненных чаш, столов и колонн.
Вблизи всё выглядит не просто большим.
Чужим.
На столе лежат инструменты из тёмного металла. Похожи на хирургические. Один зажим длиной с меня.
В стеклянных сосудах плавают растения.
Или части животных.
Я отворачиваюсь.
Возле стены стоит клетка.
Железная, с дверцей и поддоном. Высотой немного больше человеческого роста, достаточно широкая для двух кроватей.
Внутри никого.
На дне – маленькая деревянная кровать, миска, обрывок красной ткани.
У прутьев лежит башмак.
Человеческий.
Я выпрямляюсь, забыв о качке.
– Ангелина.
Она уже смотрит туда.
– Здесь были другие.
– Да.
– Где они?
Великан проходит мимо.
Я смотрю на башмак, пока его не закрывают пальцы.
Ответ может быть любым.
Ни один мне не нравится.
В конце зала открыты двери. За ними тянется коридор шириной с городскую улицу – два великана могут разойтись, не задев друг друга плечами.
По стенам горят светильники. Пламя голубое, без дыма.
Навстречу идёт великанша в тёмно-зелёном платье. Волосы собраны в косы, на поясе звенит связка ключей.
Увидев нас, она останавливается.
– Очнулись?
– Сбежали из чаши, – отвечает наш носильщик.
– Эти всегда бегут.
Она наклоняется ближе.
От неё пахнет мылом и луком.
– Обе целы?
– У светлой нога помечена ловчей рукой.
Светлая – видимо, я.
Ангелина фыркает, словно её обошли при раздаче титулов.
– Владыка ждёт, – говорит женщина. – Он недоволен, что круг закрылся раньше.
– Я не виноват.
– Ты всегда не виноват, Гарн.
– Я был у огня.
– Иди уже.
Они говорят буднично.
Это хуже всего.
Зелёный круг. Две женщины из другого мира. Клетка с человеческим башмаком.
Для них всё это – часть работы. Что-то между уборкой углей и спором о том, кто должен следить за чашей.
Теперь у великана есть имя.
Гарн.
Он идёт дальше.
Ангелина наклоняется ко мне.
– Ты поняла про руку?
– Да.
– Она назвала её ловчей.
– Я слышала.
– Значит, нас ловили.
Я не отвечаю.
Впереди ещё одна дверь. За ней горит золотой свет.
Гарн останавливается перед порогом и опускается на одно колено. Его ладони оказываются почти у пола.
Можно было бы прыгнуть.
Нельзя.
По сторонам стоят двое стражников в металлических нагрудниках. Каждый держит копьё с древком толщиной с моё предплечье.
Из комнаты раздаётся голос мужчины из озера:
– Внеси их.
Пальцы Гарна снова поднимаются вокруг нас.
Перед тем как встать, он смотрит прямо на меня и говорит тихо – настолько тихо, насколько способен великан:
– Не злите его.
В его лице нет сочувствия.
Есть опыт.
Глава 4. Архимаг Вардог
Комната оказывается кабинетом.
Я понимаю это по столу, книжным шкафам и свиткам, сложенным в открытые ящики. Всё остальное напоминает храм, лабораторию и разделочную одновременно.
На стенах висят металлические круги разного размера. Некоторые пусты, внутри других натянуты мутные плёнки, похожие на застывшую воду. Под потолком медленно вращается конструкция из бронзовых колец. Они не касаются друг друга, но при каждом обороте слышится тихий звон. На длинном каменном столе стоят чаши с порошками, ножи, пинцеты и стеклянные сосуды. В одном из них плавает женская коса.
Я стараюсь не думать, к кому она была прикреплена.
Гарн подходит к столу и опускает обе ладони по краям покрытой тканью площадки. Она устроена специально для существ нашего роста: невысокая ограда, ступени, маленькие кресла с высокими спинками. Рядом стоят кувшин и тарелка с нарезанными фруктами.
Снаружи всё выглядит заботливо.
Мы остаёмся сидеть каждая в своей ладони.
За столом сидит мужчина, которого я видела сквозь воду.
Вблизи он кажется старше. Седина лежит в чёрной бороде широкими полосами, кожа у глаз собрана мелкими складками. На лбу – металлический обруч, украшенный зелёным камнем. Камень пульсирует в том же ритме, что круг на дне озера.
На мужчине тёмно-красный халат из тяжёлой ткани. Ворот и рукава расшиты золотыми нитями. На указательном пальце правой руки надето широкое кольцо; зелёный камень в нём размером с грецкий орех.
Он рассматривает нас.
Не так, как Гарн. Тот смотрел на пойманных существ и следил, чтобы не раздавить. Этот смотрит на вещь, которую долго заказывал и наконец получил.
– Поставь, – говорит он.
Гарн наклоняет обе ладони к площадке.
– Мы останемся здесь, – говорю я.
Архимаг приподнимает брови.
– Ты понимаешь меня уверенно.
– Я слышу смысл.
– Это заслуга перехода. И моя.
Он проводит пальцем по зелёному камню на обруче. В висках сразу возникает давление. Я морщусь. Ангелина хватает меня за руку.
– Не трогайте нас, – говорит она.
Мужчина переводит взгляд на неё.
– Вторая тоже говорит. Хорошо.
– У нас есть имена, – отвечаю я.
– Разумеется.
Он ждёт.
Я не собираюсь представляться. Молчание длится несколько секунд. Для него эти секунды, наверное, почти ничего не значат. Великан может сидеть неподвижно дольше, чем человек способен терпеть чужой взгляд. В конце концов Гарн слегка шевелит пальцами, напоминая, что держит нас.
– Ника, – говорю я. – Она Ангелина.
– Ни-ка, – повторяет мужчина. – Ан-ге-ли-на.
В его произношении наши имена растягиваются и становятся чужими. Он произносит каждую часть отдельно, пробуя на вкус.
– Я Вардог, хранитель Круга Семи Истоков, архимаг земель Кроглар и владыка долины от Чёрной гряды до соляных болот.
Ангелина смотрит на меня.
– Скромно.
Вардог слышит. Его губы изгибаются.
– Мелкие часто шутят, когда боятся.
– А большие перечисляют титулы? – спрашивает она.
Я сжимаю её пальцы.
Архимаг смеётся. Негромко, но стол под нами едва заметно дрожит.
– Эта острая. Таких любят на пирах.
Ангелина перестаёт улыбаться.
– Поставь их, Гарн, – повторяет Вардог. – Они не прыгнут. Здесь слишком высоко.
Он прав. Площадка находится на столе примерно в трёх метрах от пола. Прыжок отсюда всё равно закончится плохо.
Гарн осторожно сдвигает нас на ткань. Под ногами она мягкая, ворс доходит до щиколоток. Ангелина тут же отступает от пальцев великана. Я остаюсь между ней и краем площадки, хотя не представляю, что сделаю, если он решит схватить нас снова.
– Свободен, – говорит Вардог.
Гарн кланяется и уходит. Стражники остаются у двери.
Архимаг берёт со стола маленький медный жезл. Для него маленький, для нас – колонна. На конце жезла горит зелёная точка. Вардог проводит им над оградой площадки.
Воздух дрожит.
Ворота в ограде закрываются сами.
– Откройте, – требую я.
– Чтобы вы упали со стола?
– Чтобы мы не были в клетке.
– Это не клетка.
– Ворота закрыты.
– Для вашей безопасности.
– Откройте их, и мы сами решим, что безопасно.
Вардог кладёт жезл рядом.
– Вы прибыли несколько часов назад. Обе были без сознания, замёрзли и едва дышали. Вам дали воду, тепло и место для отдыха. Мои слуги сохранили вам жизнь. Первое, что вы сделали после пробуждения, – попытались убежать с высоты, откуда неминуемо разбились бы. Ваше понимание безопасности пока не вызывает доверия.
Он говорит спокойно. Настолько спокойно, что на секунду мне нечего возразить. Факты подобраны верно. Всё лишнее убрано: рука со дна, исчезнувший дом, клетка с башмаком.
– Вы нас вытащили из озера? – спрашиваю я.
– Да.
– Верните обратно.
– Сначала вы должны восстановиться.
– Мы восстановимся дома.
– Ваш дом сейчас недоступен.
Ангелина подходит к ограде.
– Вы открыли этот круг. Откройте ещё раз.
– Если бы всё было так просто, мелкие встречались бы здесь на каждой дороге.
– Мы не «мелкие».
– В Крогларе – мелкие. Так называют ваш народ уже много веков.
– Наш народ здесь есть? – спрашиваю я.
Вардог откидывается в кресле. Оно скрипит под его весом.
– Есть.
– Где?
– Повсюду понемногу. В домах знати, при храмах, в мастерских. Некоторые живут отдельными поселениями на юге, хотя плохо переносят тамошнюю жару. Большинство попадает через естественные разломы.
– Такие же озёра?
– Озёра, пещеры, глубокие колодцы, места, где слои мира подходят близко. Разлом открывается на несколько мгновений. Иногда проходит один мелкий. Иногда семья. Иногда никого, кроме воды и мусора.
Он произносит последнее слово без насмешки. Просто перечисляет содержимое ловушки.
– И вы собираете людей, – говорю я.
– Я нахожу их раньше, чем они погибнут.
– Ваша рука схватила меня за ноги.
– Ловчая печать не различает удобные способы спасения.
– Это было спасение?
– Ты тонула.
Я замолкаю.
Он снова прав в одной узкой части. Если бы рука не потянула меня через круг, я могла бы остаться в озере. Но она появилась раньше, чем я начала тонуть. Она обвила ногу, когда до берега оставалось несколько шагов.
– Я запуталась из-за вашей печати, – говорю я.
Вардог не отвечает сразу. Берёт чашу, подносит ко рту. От напитка поднимается пар, пахнущий мятой.
– Ты наблюдательна.
– Это не ответ.
– Печать создаёт зов. Вода меняет движение, растения тянутся к источнику силы. Иногда это осложняет переход.
– Осложняет? – Ангелина подходит ко мне. – Она чуть не умерла.
– Но не умерла.
– Вы специально заманили нас.
Вардог делает глоток.
– Да.
Признание звучит буднично. Без попытки оправдаться. Я ждала новой обходной фразы, рассказа о спасении или случайном разломе. Его «да» оставляет после себя пустоту.
Зелёный камень на его обруче становится ярче. До этого левая рука Вардога едва заметно дрожала у чаши; теперь пальцы лежат спокойно. Одновременно из моих ладоней уходит тепло, будто я слишком долго держала их в холодной воде.
Вардог касается обруча и закрывает камень пальцами.
Я решаю, что дело в страхе и усталости. Другого объяснения всё равно нет.
Ангелина хватается за ограду обеими руками.
– Вы похитили нас.
– Я призвал вас.
– Это одно и то же.
– Нет. Похищают у владельца. Вы не принадлежали никому, когда вошли в круг.
– Мы принадлежим себе.
Вардог смотрит на неё дольше.
– В вашем мире, возможно.
У меня холодеют ладони. Я вытираю их о купальник, и только теперь замечаю, насколько нелепо мы выглядим: босые, мокрые, почти раздетые, на столе у существа, которое говорит о нас как о бесхозных предметах.
– Нам нужна одежда, – говорю я.
Слова кажутся неуместными, но произнести их важно. Вернуть хотя бы одну обычную потребность. Одну вещь, которую он должен сделать не как владыка, а как хозяин комнаты, где мёрзнут два человека.
Вардог смотрит на наши тела без смущения.
– Принесут.
Он звонит в маленький колокол. Его звук низкий и тяжёлый. Почти сразу в боковую дверь входит великанша с ключами, которую мы встретили в коридоре.
– Мара, дай им ткань и еду. Потом осмотри светлую ногу.
– Уже готово, владыка.
Она ставит на край стола деревянный ящик и открывает его. Внутри лежат свёртки ткани, маленькие полотенца, две пары сандалий и корзина с едой.
Маленькие – для них. Для нас всё почти обычного размера, только сшито грубо.
Мара открывает ворота площадки медным ключом, хотя Вардог только что запирал их магией. Я замечаю это и запоминаю. Значит, замок работает двумя способами.
Она просовывает внутрь свёртки.
– Снимите мокрое, – говорит великанша.
– Здесь? – Ангелина оглядывается на Вардога и стражников.
– В укрытии.
Мара нажимает на рычаг у ограды. Из пола поднимаются деревянные перегородки, образуя небольшую комнату. Внутри стоят скамья и пустой таз.
– Я осмотрю ногу после, – добавляет она.
– Не нужно, – отвечаю я.
– Ловчая метка может загнить.
– У меня просто синяк.
– Как хочешь. Загниёт – отрежем.
Она говорит это без угрозы, словно сообщает погоду.
– Мара, – произносит Вардог.
– Что? Я предупредила.
– Мягче.
– Они всё равно не верят мягким словам.
Великанша закрывает ворота и отходит. Я беру свёртки. Внутри простые длинные рубахи, штаны на завязках и бельё. Ткань чистая, пахнет щёлоком. Размеры примерно подходят.
Мы прячемся за перегородками.
– Он нас похитил, – шепчет Ангелина, стягивая мокрый купальник. – И даже не скрывает.
– Тише.
– Ты думаешь, перегородка останавливает звук?
– Нет. Но думать легче, когда ты не кричишь.
– Я не кричу.
– Почти.
Она натягивает рубаху через голову. Рукава закрывают пальцы, подол доходит до середины икр. На груди ткань расходится, потому что завязки пришиты слишком далеко. Я отдаю ей шнурок от своих штанов.
– А ты?
– Подвяжу тканью.
– У тебя нога.
– Нога не удерживает штаны.
– Очень смешно.
– Я не шутила.
Мы переодеваемся молча. Мой купальник тяжёлый от воды. Я выжимаю его над тазом и складываю на скамью. Хотелось бы спрятать – единственную вещь из дома, которая осталась со мной, – но прятать негде.
В карманах новой одежды пусто. Нет телефона, ключей, документов. Всё лежит на берегу Немого озера, если он ещё существует для нас.
– Как думаешь, наши вещи найдут? – спрашивает Ангелина.
– Наверное.
– Решат, что утонули.
Я завязываю штаны.
– Наверное.
– Мама с ума сойдёт.
Она отворачивается. В голосе нет слёз, и от этого хуже.
– Мы вернёмся, – говорю я.
– Ты не можешь знать.
– Не могу.
– Тогда зачем говоришь?
– Потому что другого плана пока нет.
Ангелина проводит ладонью по волосам. Они начинают подсыхать и вьются сильнее обычного.
– Хорошо, – говорит она. – Сначала узнаём, как работает портал. Потом выбираемся.
– Да.
– И если этот Вардог полезет руками…
– Что?
Она смотрит на свои кулаки.
– Придумаю.
Мы выходим из-за перегородок.
Вардог за это время не изменил позы. Он читает свиток, держа его одной рукой. Рядом Мара раскладывает еду на площадке: куски жёлтого фрукта, лепёшки, сыр, миску с густым супом. Запах заставляет желудок болезненно сжаться. Я не помню, когда ела в последний раз. Утром был бутерброд, потом печенье в машине.