Как кот на голову

Квартира встретила их знакомым запахом краски и крепкого кофе, но теперь в нём появилось что-то новое – тёплое, живое, как будто приход кота изменил саму атмосферу комнаты. Фиалки на подоконнике, которые всё это время стояли неподвижно, вдруг качнулись все разом, как будто приветствуя гостя, и на мгновение Саше показалось, что они стали ярче, насыщеннее.

Она поставила Марселя на пол, и кот медленно, с достоинством, прошёлся по комнате. Он обошёл диван, заглянул под него, поскрёб лапой паркет в углу, проверяя его на прочность, затем взобрался на подоконник, ловко перепрыгнув через стопку книг, и уселся среди фиалок, как царь на троне.

– Приемлемо, – сказал он, обводя комнату взглядом. – Но слишком светло. И чего это фиалки так цветут? Они же должны цвести весной, а сейчас октябрь. Это что, какой-то сбой?

– Они всегда цветут, когда я нервничаю, – ответила Саша, стягивая пальто и вешая его на крючок у входа. – Это такой... ну, их особенность. Я не знаю, как это объяснить. Они чувствуют моё настроение. Когда мне плохо – они цветут. Когда хорошо – тоже цветут, но меньше.

Кот посмотрел на неё с выражением, которое можно было перевести как «это уже не фиалки, это медицинские приборы», но промолчал. Он свернулся клубком на подоконнике, положил голову на лапы и прикрыл глаза. Но Саша видела, что он не спит – его уши чуть подрагивали, улавливая каждый звук, каждый шорох в старой квартире.

А Саша подошла к ноутбуку, села на стул и уставилась на новый заказ. Кот в свитере. Уютный. Она открыла программу и начала рисовать контур – лёгкий, почти невесомый, как будто рисовала не рукой, а мыслью.

– Я могу изменить форму, – сказал Марсель из-за её спины, не открывая глаз. – Если хочешь, могу подсказать. Я знаю, как должны выглядеть коты. Я, знаешь ли, сам кот.

– Ты умеешь рисовать? – удивилась Саша.

– Я могу сидеть на плече, пока кто-то рисует. Это почти то же самое.

Саша усмехнулась, и внутри неё, где обычно живёт тревога, начало разрастаться что-то светлое и тёплое. Она не знала, что это, но чувствовала: сегодня случилось что-то важное. Что-то, что изменит всё. Может быть, не сразу, не сейчас, но изменит обязательно.

– Марсель, – сказала она, не оборачиваясь, и голос её был мягче, чем она ожидала, – я рада, что ты появился. Правда.

Кот, сидящий на подоконнике среди фиалок, приоткрыл один глаз. Жёлтый, с вертикальным зрачком, он блеснул в полумраке комнаты.

Он ничего не ответил. Но его хвост – самый кончик, чёрный и пушистый – дрогнул. Один раз. Совсем чуть-чуть.

А потом за стеной, в квартире соседей, что-то глухо ухнуло, и фиалки на подоконнике дружно погасли, как будто кто-то выключил в них свет.

Глава 2. Теория хаоса

Саша замерла, не дыша.

Тишина в комнате стала абсолютной – такой плотной, что можно было услышать, как в старой проводке за стеной гудит электричество, как где-то далеко, на соседней улице, проезжает машина, и как её собственное сердце бьётся где-то в горле. Она не могла оторвать взгляда от фиалок. Те самые фиалки, которые она поливала, пересаживала, разговаривала с ними по вечерам и ругала по утрам, – они стояли неподвижно. Их лепестки, ещё секунду назад сиявшие насыщенным лиловым и нежно-розовым, вдруг потускнели, словно кто-то повернул регулятор яркости на пульте управления вселенной. Бутоны сжались, стебли поникли, и в комнате стало темнее. Будто исчез тот невидимый свет, который они излучали всегда, когда Саша была в тревоге или в радости, и осталась только обычная, серая, октябрьская полутьма, которая выползала из углов и заливала комнату, как холодная вода, просочившаяся сквозь трещины в плотине.

За стеной снова ухнуло – глухо, тяжело, так, что на кухне звякнула ложка в подставке. Этот звук был похож на падение мешка с песком или на выдох гигантского зверя, который только что проснулся и решил напомнить о себе. А потом послышался приглушённый голос соседа сверху, который, судя по интонации, только что пролил на себя что-то горячее, и теперь ругался так изобретательно и с такой цветистой фантазией, что Саша невольно уважительно приподняла бровь. Сосед сверху был грузчиком на складе, высоким и широкоплечим, и его голос всегда разносился на три этажа, когда он был чем-то недоволен. Но в этом ругательстве было что-то странное – испуг, примешанный к злости, как будто он сам не понимал, что только что случилось.

– Что это было? – спросила Саша, оборачиваясь к коту.

Марсель, до этого момента лежавший на подоконнике с притворно-сонным видом – голова на лапах, глаза прикрыты, хвост свешивается вниз, – вдруг сел. Он сделал это так резко, так стремительно, что Саша вздрогнула. Его уши встали торчком, настороженные и чуткие, как две маленькие антенны, и в жёлтых глазах мелькнула настороженность – острая, холодная, как лезвие ножа, которое только что вынули из ножен. Он смотрел на стену, за которой только что раздался звук, и в его взгляде было столько напряжения, что Саша почти физически ощутила, как от него повеяло холодом. Таким холодом, какой бывает в подвалах старых домов, куда не проникает солнце, и где воздух пахнет сыростью и забытыми вещами.

– Магия, – сказал Кот, и голос его стал низким, серьёзным, без капли иронии. Теперь в нём слышалась только твёрдость и усталость, и что-то ещё – настороженность старого солдата, который узнал звук приближающегося врага. – Чужая магия. Слишком близко. И слишком грубая.

– То есть это не просто сосед уронил шкаф? – переспросила Саша, хотя сама уже знала ответ. Она чувствовала это – странное покалывание в пальцах, которое всегда появлялось, когда рядом происходило что-то необъяснимое. Это было похоже на статическое электричество, только оно гуляло не по поверхности кожи, а где-то глубже, под ней, возле самой кости.

– У твоего соседа нет шкафа, который мог бы так ухнуть, – Марсель соскочил с подоконника и бесшумно приземлился на пол, даже не скрипнув половицей. Его лапы коснулись паркета с лёгкостью, которая совершенно не соответствовала его весу, и он двинулся к стене, ступая мягко, крадучись, как хищник на охоте. – И у него нет магии. Я бы её почувствовал. Мой нос, знаешь ли, за сто тридцать лет научился различать сотни оттенков магического запаха. Этот звук – он был магическим. Грубым, необработанным, как удар кувалдой по стеклу, но определённо магическим. И он идёт не от соседа. Он идёт... откуда-то изнутри стены.

Саша встала со стула. Спинка стула громко скрипнула, и этот звук показался ей неестественно громким в повисшей тишине. Она подошла к стене, приложила ладонь к холодным обоям – они были шершавыми, с мелким рисунком, который когда-то изображал цветы, но выцвел до состояния неясных пятен. За стеной было тихо. Сосед сверху уже закончил ругаться, и теперь оттуда доносился только привычный гул холодильника – ровный, убаюкивающий, – и далёкий звук телевизора, в котором кто-то что-то продавал с экрана громким, жизнерадостным голосом. Всё как обычно, как всегда, как было вчера и позавчера. Но внутри неё, в том самом месте, где минуту назад разрасталось тёплое и светлое чувство от того, что она привела домой Марселя, – теперь поселился холодный, липкий комок тревоги. Он рос, разбухал, заполнял собой грудную клетку, и Саше стало трудно дышать.

Саша отступила от стены и скрестила руки на груди. Она почувствовала, как её пальцы дрожат, и сжала их в кулаки, чтобы скрыть эту дрожь.

– Ты хочешь сказать, что мы в опасности? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, спокойно, будто она спрашивает о погоде на завтра. – Через полчаса после того, как я тебя привела домой? Это какая-то магия, которая всегда была в этом доме? Или... или это пришло оттуда, от тех людей, которых ты упоминал? Тех, кто хотел забрать твою силу?

Марсель фыркнул – презрительно, но без злобы. Его усы дёрнулись, и он отвернулся, будто обиделся, но через секунду снова повернулся к ней.

– Я не привожу погоню, – сказал он с достоинством, которое больше подошло бы королю, чем коту. – Если бы за мной кто-то следил, я бы знал. За сто тридцать лет я научился чувствовать чужое внимание за километр. Эта магия – она не за мной. Я чувствую её впервые. Она... она за тобой. Или за твоим домом. Или за той силой, которую я почувствовал в тебе. Я не знаю точно. Но я знаю, что мы должны быть осторожны. Сейчас – особенно. И поэтому сначала – нам нужно поговорить. По-настоящему поговорить. Без этих твоих, – он махнул лапой в сторону ноутбука, где на экране всё ещё горел несохранённый набросок кота в свитере, – уютных драконов и котов в свитерах.

Саша вздохнула. Глубокий, долгий вздох, который вырвался из самой глубины лёгких, словно она держала его внутри весь день и только сейчас выпустила наружу. Она хотела возразить – сказать, что уже поздно, что она устала, что хочет просто лечь спать и забыть этот странный, безумный день, в котором говорящие коты, магические звуки за стеной и погасшие фиалки стали такой же обыденностью, как утренний кофе или вечерние новости.

Но внутри неё зашевелилось что-то любопытное – тот самый голос, который всегда шептал ей в детстве: «А что, если это правда? Что, если ты не сумасшедшая? Что, если мир больше, чем ты думаешь?». Это было желание понять. Понять, почему с ней всё это происходит, почему её желания сбываются, и кто, чёрт возьми, этот кот, который появился в её жизни так внезапно, так неожиданно, так странно, что это могло быть только сном.

– Хорошо, – сказала она, опускаясь на пол. Паркет был холодным, и холод проник сквозь тонкие домашние штаны, но она не обратила на это внимания. Она села напротив Марселя, поджав ноги, и положила руки на колени. – Давай говорить. Но ты мне всё расскажешь. Всё-всё. Без утайки. Договорились?

Кот посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Его усы дрогнули, и он медленно кивнул, как будто принимал важное решение, от которого зависела его жизнь.

– Договорились, – сказал он. – Но сначала – дай мне поесть. Я не ел два дня, и голодный разговор ни к чему хорошему не приводит. У меня начинает сводить живот, и я становлюсь раздражительным. У тебя есть паштет? И, пожалуйста, не тот, что из магазина у дома. Там в составе соя, крахмал и непонятно что. Я не буду есть эту химию, даже если начнётся апокалипсис.

Саша усмехнулась, и тревога чуть отпустила её. Она почувствовала, как мышцы плеч расслабляются, как напряжение уходит из шеи, и улыбка, родившаяся где-то внутри, наконец пробивается наружу.

– Ты – самый требовательный кот в мире, – сказала она, поднимаясь и направляясь к маленькой кухоньке, которая отделялась от комнаты только барной стойкой. – У меня есть банка паштета. Дорогого. Я купила его в том маленьком гастрономе на углу, знаешь, где продают всякие деликатесы, которые я обычно не могу себе позволить. Это было на мой день рождения, три месяца назад. Я тогда думала: «Ну, сегодня я особенная, сегодня я могу купить что-то дорогое». И купила. А потом так и не открыла. Считай, что это подарок судьбы. Или, точнее, подарок тебе.

Она открыла холодильник. Он гудел ровно и убаюкивающе, как старый верный пёс, и этот гул смешивался с тиканьем настенных часов на кухне – единственным звуком, который напоминал о том, что время идёт, даже когда кажется, что оно остановилось.

Она достала стеклянную банку с золотистой этикеткой. На ней была нарисована корова, которая улыбалась, и надпись: «Паштет из печени с трюфелем». Саша не знала, зачем купила это – она вообще не любила паштет, но в тот день ей казалось, что это важно, что это как-то связано с её взрослением, с тем, что она теперь может позволить себе такие вещи. Банка стояла в холодильнике и ждала. И вот дождалась.

Она открыла крышку, и по комнате поплыл аромат. Густой, насыщенный, мясной, с нотками пряностей и трюфеля – землистого, почти грибного запаха, который невозможно было с чем-то перепутать. Запах заполнил маленькую кухоньку, просочился в комнату, смешался с запахом масляной краски и крепкого кофе, и на мгновение Саше показалось, что она стоит не в своей старой студии, а в дорогом ресторане, где подают такие блюда, которые она видела только в журналах.

Марсель, сидевший на полу, невольно приподнял голову и приоткрыл рот, словно пробуя запах на вкус. Его ноздри дрогнули, и он облизнулся – коротким, почти незаметным движением языка.

– Приемлемо, – сказал он, и в голосе его, несмотря на сдержанность, послышалась едва заметная дрожь. – Очень даже приемлемо. Даже больше чем приемлемо. Я чувствую трюфель. Настоящий. Не тот химический заменитель, который кладут в дешёвые паштеты. Это хорошая банка.

Саша выложила паштет в маленькую синюю тарелку и поставила на пол перед Марсельом. Кот подошёл к тарелке с достоинством, которое больше подошло бы графу, обедающему в ресторане с белыми скатертями, чем бездомному коту, который только что нашёл временное пристанище. Он наклонил голову, понюхал паштет, затем начал есть. Медленно, аккуратно, как дегустатор, облизывая каждый кусочек с такой тщательностью, будто пробовал изысканное вино. Его усы подрагивали, и Саша видела, как он наслаждается каждым кусочком.

Она села напротив, на пол, поджав ноги, и смотрела на него. Свет настольной лампы падал на них – на её лицо, бледное и уставшее, и на его морду, чёрную, с желтыми глазами, в которых отражался тёплый свет. И в этом свете кот казался одновременно и сказочным существом, пришедшим из древних легенд, и просто старым, уставшим животным, которое наконец нашло тёплое место, где можно поесть и отдохнуть.

– Ты говорил, что тебе сто тридцать лет, – начала Саша, когда Марсель доел паштет, вылизал тарелку до блеска и принялся вылизывать лапы с такой сосредоточенностью, будто это было самым важным делом в его жизни. – Это ведь неправда? Ну то есть... ты выглядишь как обычный кот. Молодой даже. Шерсть блестит, глаза ясные. Разве коты столько живут?

Марсель поднял на неё взгляд и усмехнулся – именно усмехнулся, как старый профессор, который слышит наивный вопрос студента-первокурсника.

– Обычные коты не живут столько, – сказал он, усаживаясь поудобнее и складывая лапы перед собой. – Обычные коты живут лет пятнадцать-двадцать. Но я не обычный кот. Я был фамильяром. Ты знаешь, что такое фамильяр?

– Это... помощник ведьмы? – неуверенно произнесла Саша, вспоминая книжки, которые читала в детстве. Там на плече у колдуньи всегда сидела чёрная кошка или сова, которые шептали ей на ухо тайные заклинания. – Я читала про это в книгах. Всякие там чёрные коты, совы, иногда жабы. Они помогают ведьме с магией и охраняют её дом.

– Именно, – кивнул Марсель. – Я был фамильяром. У ведьмы. Её звали Агата, и она была старой, мудрой и совершенно безумной. Я говорю это с любовью, потому что безумие – это единственное, что делает магов интересными. Я прожил с ней семьдесят лет. Почти всю свою жизнь. Она научила меня говорить, думать и видеть магию. Она дала мне имя. И она была мне... – он запнулся и замолчал на мгновение, опустил голову, и когда заговорил снова, голос его стал тише, как будто он боялся, что кто-то услышит, – она была мне семьёй. Единственной семьёй, которую я знал.

Саша молчала, давая ему говорить. Она чувствовала, что это важно, что он редко рассказывает о своей жизни, и что сейчас он делает это только потому, что доверяет ей. Доверяет, хотя знает её всего несколько часов. Это казалось странным – но в то же время естественным, как будто они знали друг друга давно, очень давно, и просто встретились снова, чтобы продолжить начатый разговор.

– А потом она умерла, – продолжил Марсель, и голос его стал совсем тихим, почти шёпотом. – Это случилось пятьдесят лет назад. Она была старой, очень старой, даже для ведьмы. Ей было двести сорок лет. И она знала, что конец близок. Мы говорили об этом. Она сказала, что не боится, что устала, что хочет отдохнуть. Но я... я не был готов. Я думал, что она будет жить вечно. Я думал, что все ведьмы живут вечно. Но Агата умерла. Она просто легла спать – и не проснулась. Я сидел рядом с ней три дня, ждал, когда она откроет глаза, когда она скажет мне, что это была шутка, что она пошутила, как всегда шутила про свою смерть. Но она не открыла глаза. И я остался один.

Он замолчал. Его хвост, который до этого спокойно лежал на полу, дрогнул и чуть поднялся, но он не стал его опускать. Саша видела, как его плечи – те самые, под которыми скрывались тонкие кости – слегка напряглись.

– После её смерти я стал свободным, – сказал он, и голос его снова обрёл твёрдость, но в ней слышалась боль, которую он пытался скрыть за сухостью. – Но свобода оказалась не тем, чего я хотел. Я не умел быть один. Я привык быть нужным. Я привык, что кто-то разговаривает со мной, зовёт меня по имени, нуждается во мне, советуется со мной. А после Агаты... никому не нужен был говорящий кот. Только те, кто хотел использовать меня. Охотники, коллекционеры, маги, которые хотели забрать мою силу, чтобы продать её на чёрном рынке. Те, кто хотел сделать из меня амулет или талисман. Я сбежал. Прятался. Жил на чердаках, в подвалах, в парках. А потом нашёл эти горки. Они были высокими, и оттуда было видно весь город. И никто не мог до меня добраться. И я сидел там пять лет. Пять лет, Саша. Один. И думал, что так будет всегда.

Саша смотрела на него, и в груди у неё разрасталась боль. Чужая, но такая отчётливая, как будто она сама прожила эти пятьдесят лет одиночества, сама пряталась на чердаках, сама смотрела на город с высоты ржавых горок. Она не могла объяснить это чувство – но оно было, и оно было сильным.

– Я понимаю, – сказала она тихо, и её голос прозвучал в тишине комнаты мягко, как прикосновение. – Я знаю, каково это – быть одной. И когда кажется, что так будет всегда.

Марсель поднял голову и посмотрел на неё с удивлением. Его жёлтые глаза расширились, и в них мелькнуло что-то, чего Саша не могла прочитать. Удивление? Недоверие? Или, может быть, проблеск понимания, который появляется, когда два одиноких существа находят друг друга.

– Ты? – переспросил он. – Ты молодая, красивая, у тебя есть подруга, работа, ты живёшь в городе, где полно людей. Почему ты одна?

Саша усмехнулась, но улыбка вышла горькой, как тот кофе, который она пила утром без сахара. Она опустила взгляд на свои руки – они лежали на коленях, бледные, с тонкими пальцами, на которых засохла краска.

– Потому что я боюсь себя, – сказала она, и голос её стал совсем тихим. – Мои желания... они опасны. Я усилитель хаоса и беспорядка. Как я могу подпустить кого-то близко, если я могу случайно пожелать что-то, что его уничтожит? Или искалечит? Или изменит до неузнаваемости? Я не хочу причинять боль тем, кого люблю.

– Ты не можешь пожелать зла, – тихо сказал Марсель. – Усилители хаоса – они не злые. Они просто... слишком сильные. Слишком яркие. Их желания исполняются буквально, но они никогда не несут зла. Только хаос, беспорядок. Иногда смешной, иногда страшный, но всегда – без злого умысла. Твоя душа чистая. Иначе желания были бы другими.

– Откуда ты знаешь? – спросила Саша, поднимая взгляд.

– Я встречал одного такого, – сказал Кот печально. – Это было очень давно, ещё до Агаты. Мальчик, который мог исполнять желания. Ему было двенадцать, и он не знал о своей силе. Он хотел, чтобы его мама выздоровела – у неё была болезнь лёгких. И она выздоровела. Но стала... слишком здоровой. Не могла уставать, не могла спать, её тело не знало покоя. И это её сломало. Она сошла с ума от вечной бодрости, от того, что не могла остановиться. Мальчик больше никогда ничего не загадывал. Он замкнулся в себе, и когда я встретил его через десять лет, он был совсем один. Он боялся даже мыслей. Я запомнил его глаза. Твои глаза – такие же. В них тот же страх и та же пустота.

Саша отвернулась. На стене, у самого потолка, виднелась та самая трещина – следствие её детского желания вызвать дождь, которое обернулось градом и разрушениями. Она смотрела на неё и думала о том, сколько ещё таких трещин осталось в её жизни. Не на стенах – внутри. В душе. В сердце.

– Я не хочу быть такой, – сказала она шёпотом, почти неслышно. – Я хочу быть нормальной. Хочу, чтобы мои желания не пугали меня. Хочу, чтобы я могла любить без страха.

– Нормальных не бывает, – отрезал Марсель, и в голосе его появилась суровая наставническая нотка. – Есть только люди, которые умеют принимать себя, и люди, которые не умеют. И ты, Саша, – он посмотрел на неё с неожиданной мягкостью, которая так не вязалась с его колючим характером, – ты должна научиться принимать себя. Потому что твой дар – это не проклятие. Это возможность. Возможность делать мир таким, каким ты хочешь его видеть. Ты можешь менять реальность, Саша. Это огромная сила и огромная ответственность. Но сначала нужно научиться ею управлять.

– И ты научишь меня? – спросила Саша, поднимая голову и встречаясь с ним взглядом.

Кот помолчал. Его жёлтые глаза встретились с её серыми, и в этом взгляде было столько всего – и сомнение, и надежда, и страх, и решимость, и что-то ещё, что Саша не могла назвать, но чувствовала, как тепло разливается внутри.

– Научу, – сказал он наконец. – Но это будет трудно. Я буду строгим учителем. Я не буду тебя жалеть. Я не буду делать скидок на то, что ты устала или что у тебя плохое настроение. Ты будешь делать то, что я говорю, когда я говорю. Без вопросов, без споров, без отговорок. Договорились?

Саша кивнула. Медленно, но уверенно, чувствуя, как внутри неё зажигается решимость. То самое чувство, которое она испытывала в детстве, когда собиралась прыгнуть с высокой ветки в реку: страшно, но так хочется.

– А сейчас, – сказал Марсель, вставая и потягиваясь, – я хочу спать. Разговор был долгим, и я устал. Я старый кот, Саша. Мне нужно отдыхать после таких серьёзных бесед. И у меня есть правило: я не разговариваю о серьёзных вещах после десяти вечера. Это нарушает мой внутренний баланс и мешает пищеварению.

– Ты можешь спать на диване, – сказала Саша, показывая на старый, продавленный диван с вытертой обивкой, на которой виднелись следы от кошачьих когтей – она купила его уже с этими следами, не зная, что они когда-то пригодятся. – Или на подоконнике, если хочешь. Там тепло от батареи.

– Я буду спать на подоконнике, – сказал Марсель, запрыгивая на него с ловкостью, которая удивила Сашу. Он перепрыгнул через стопку книг и приземлился прямо на подушку, которую она положила возле фиалок. – Там больше воздуха. И там пахнет фиалками. Только они теперь не цветут, и это меня тревожит. Но мы разберёмся с этим завтра. Сейчас – сон. Всё остальное – потом.

Он улёгся, свернувшись калачиком, и положил голову на лапы. Через минуту его дыхание стало ровным и глубоким – он заснул. Как самый обычный кот, который нашёл тёплое место и больше ни о чём не беспокоится.

Саша сидела на полу, смотрела на него и чувствовала, как внутри неё, в том самом месте, где жила тревога, разрастается что-то новое. Что-то тёплое и светлое, похожее на солнечный луч, который пробивается сквозь тучи. Она не знала, что это, но ей казалось, что это похоже на надежду.

Она встала, чувствуя, как затекли ноги от долгого сидения на холодном полу, подошла к выключателю и щёлкнула им. Комната погрузилась в темноту, только уличный фонарь за окном отбрасывал на потолок оранжевые отсветы, которые колыхались от ветра, качавшего ветви старого тополя.

Саша легла на диван, натянула плед до самого подбородка и закрыла глаза. Плед пах старой шерстью и чем-то сладким – наверное, от фиалок, которые когда-то цвели.

За стеной снова что-то ухнуло.

Но она не обратила на это внимания.

Она думала о Марселье. О том, какой он странный, колючий, надменный – и в то же время ранимый, потерянный, ищущий. О том, что он, как и она, боится одиночества. О том, что они нашли друг друга, и, может быть, в этом есть какой-то смысл.

Она думала о том, что завтра начнётся новая жизнь. Жизнь, в которой есть говорящий кот, магия и надежда на то, что она перестанет бояться себя. Что она сможет научиться контролировать свою силу и использовать её для добра.

И, засыпая, она почти не заметила, как фиалки на подоконнике едва заметно дрогнули и чуть-чуть распустились – первые, слабые, почти незаметные лепестки, которые засветились в темноте, как маленькие маячки в тумане, как обещание того, что всё будет хорошо.

Утром Саша проснулась от того, что на неё кто-то смотрел.

Это было странное ощущение – знакомое и в то же время чужое, как будто она чувствовала взгляд сквозь сон, сквозь закрытые веки, сквозь плотную ткань пледа, который укрывал её до самого носа. Она открыла глаза.

Марсель сидел на её груди.

Он сидел на ней, сложив лапы, и смотрел на неё в упор своими жёлтыми, пронзительными глазами. Взгляд был совершенно осмысленным, почти человеческим, и в нём читалась лёгкая насмешка, смешанная с нетерпением.

– Доброе утро, – сказал он. – Ты спишь дольше, чем я ожидал. Час уже седьмой. Я подождал бы ещё десять минут, пока ты сама проснёшься, но потом понял, что если не разбудить тебя, ты проспишь до полудня. А у нас сегодня много работы.