- -
- 100%
- +

Пролог
Это случилось в октябре, когда дожди смывают запахи и краски, оставляя город серым и безликим, как старая фотография. Я стояла на заднем дворе ветеринарной клиники, сжимала в руках телефон и смотрела на цифры, которые могли убить моего отца. За спиной кто-то курил – я чувствовала запах табака, смешанный с кофе и осенней сыростью. Я не обернулась. Я вообще ни на что не оборачивалась в те дни – боялась увидеть, что за мной уже никто не идёт.
– Не сдавайся, – сказал он.
Голос был низким, усталым. Я тогда не знала, что этот голос станет для меня единственной опорой. Что человек, который его произнёс, перевернёт мою жизнь так, как я не могла себе представить даже в самых смелых снах. Что маленький серый щенок, которого я нашла в мусорном баке, окажется самым важным существом на свете – важнее денег, важнее работы, важнее всего, что я когда-либо знала.
Это история не о любви. Вернее, не только о любви. Это история о том, как не разучиться мечтать, когда весь мир давит на грудь. О том, как одна случайная встреча может стать судьбой. О том, что чудеса случаются – просто они никогда не приходят в упаковке, как подарок.
Я не верила в чудеса. До той самой минуты, когда они начали происходить.
Глава 1. Пластиковый стул в коридоре реанимации
Ася любила запах вареников с картошкой. В этом запахе было что-то домашнее, настоящее, не зависящее от того, сколько денег осталось в кошельке и когда придёт следующая зарплата. Картошка, лук, мука, капля подсолнечного масла – всё, что нужно для счастья, так думала Ася в детстве, сидя на подоконнике.
Сейчас ей было двадцать, и она уже знала, что для счастья нужно немного больше.
Она стояла у старой газовой плиты, на которой синяя эмаль облупилась ещё при её бабушке, и ловко бросала вареники в кипящую подсоленную воду. Пар поднимался к потолку, запотевал единственное окно на кухне. За окном темнел октябрьский вечер – мокрый, холодный, с ветром, который задувал в щели между рамами, несмотря на то, что Ася каждую осень заклеивала их бумажными полосками.
Она любила этот момент. Тишина в квартире, только булькает вода в кастрюле и иногда гудят трубы центрального отопления. Можно никуда не спешить, не думать об учёбе, о деньгах, о будущем. Можно просто стоять и ждать, когда вареники всплывут, а потом выловить их шумовкой, положить на тарелку, посыпать жареным луком – и есть, обжигаясь, прямо с пылу с жару.
Отец любил вареники с картошкой. Говорил, что это «настоящая мужская еда» – сытная, честная, без лишних выкрутасов. Мама, когда ещё жила с ними, вечно ругалась: «Николай, ты скоро в вареник превратишься, есть же надо разнообразно». Но отец только отмахивался. Ася улыбнулась, вспомнив это. Потом улыбка сползла с лица, как обычно, когда мысли сворачивали не туда.
Мама ушла пять лет назад. Собрала чемодан, пока никого не было дома, оставила записку на кухонном столе. Асе тогда было пятнадцать. Она пришла из школы, увидела записку, прочитала и села на пол прямо в прихожей. Сидела долго, сжимая листок в руке, и не могла заплакать. Слёзы пришли только через три дня, ночью, когда отец уже спал на диване в зале, а она лежала на своей кровати и смотрела в потолок.
Отец после ухода мамы изменился. Стал тише, меньше шутил, дольше задерживался на работе. Он никогда не жаловался, никогда не говорил о ней плохо. Только однажды, когда Ася спросила, почему мама не позвонила на её день рождения, он ответил: «Наверное, ей тяжело, дочка. Не надо её винить». Ася тогда разозлилась. Ей хотелось винить. Хотелось кричать, что мама предательница, что она бросила их, что она вообще никогда не была хорошей матерью. Но она промолчала, потому что отец смотрел на неё такими усталыми, больными глазами, что добавить ещё одну боль к его боли было невозможно.
С тех пор они жили вдвоём. Два дивана в одной квартире, две жизни, тесно переплетённые, как нити в старом свитере, который уже не распустить – только носить, пока не износится.
Квартира на втором этаже хрущёвки была маленькой. Две комнаты – зал и спальня, хотя спальней она называлась только в техдокументах, потому что на деле это была проходная комната, через которую попадали на кухню. Кухня – шесть квадратов, совмещённый санузел, крошечный коридор, где можно развернуться, только если ты очень худой. Ася была худой – не от природы, а от того, что в последние месяцы ела редко и без аппетита.
В зале стояла старая мебель: диван, на котором спал отец, сервант с хрусталём (мамино приданое, которое она не забрала), журнальный столик на гнутых ножках и книжный шкаф, забитый книгами – от медицинских справочников до детективов, которые отец читал перед сном. На стенах – ковры, уже выцветшие, с бахромой, которую Ася в детстве любила заплетать в косички. На подоконнике – герань в горшках. Пять лет назад мать хотела её выбросить («старушечьи цветы»), но отец настоял: «Оставь, они же живые». Герань осталась, и теперь Ася поливала её и разговаривала с ней, когда становилось особенно тоскливо.
Квартира пахла старым деревом, газом от плиты и чем-то ещё – тем неуловимым запахом бедности, который нельзя описать, но можно почувствовать с закрытыми глазами. Ася знала этот запах с детства. Она не стеснялась его – он был её домом.
Но иногда, когда она приходила в гости к однокурсницам в новые квартиры с евроремонтом и пластиковыми окнами, откуда не дуло, её охватывало странное чувство – не зависть, нет, скорее тоска. Тоска по тому, чтобы однажды утром проснуться и не думать о том, хватит ли денег на отопление. Чтобы открыть холодильник и увидеть там не только старую банку солёных огурцов и полпачки маргарина. Чтобы не заклеивать окна бумагой каждую осень.
Она отгоняла эти мысли. Они были роскошью, которую она не могла себе позволить.
Николай Иванович, отец Аси, был человеком тихим и незаметным. Пять лет назад, когда завод, на котором он проработал двадцать пять лет, закрылся, он не стал жаловаться, ходить по инстанциям и требовать справедливости. Собрал инструменты из цеха, попрощался с товарищами и поехал домой. По дороге заехал в автосалон, где продавали подержанные машины, и купил старенький «Фольксваген» 1998 года выпуска – серый, с облезающим лаком на капоте и пахнущий чужим табаком.
«Буду в такси работать», – сказал он тогда Асе, вернувшись с ключами. «Пап, ты же инженер, – возразила она. – У тебя высшее образование». «Инженеров сейчас много, а таксистов мало», – усмехнулся он. «И потом, дочка, на такси я сам себе хозяин. Никакого начальства».
Он работал много. Иногда по двенадцать-четырнадцать часов в день, особенно в предпраздничные дни, когда можно было хорошо заработать. Он возил людей в аэропорт, на вокзал, из одного конца города в другой. Слушал их разговоры, их жалобы, их счастье. Иногда рассказывал Асе за ужином: «Сегодня возил молодожёнов из ЗАГСа. Они всю дорогу целовались, так что я даже зеркало заднего вида отвёл, чтобы не смущать». Или: «Возил старушку в больницу. У неё ноги болят, а пенсия маленькая. Бесплатно отвёз, конечно».
Ася знала, что он часто возил людей бесплатно – тех, у кого не было денег. Она знала, потому что иногда проверяла его дневную выручку и видела, что она меньше, чем должна быть. Она не ругалась – она понимала. Он просто не умел проходить мимо чужой беды. Это качество, к сожалению, передалось и ей. И именно это качество сейчас, спустя годы, она считала одновременно и проклятием, и единственным, что позволяло ей оставаться собой.
Отец возвращался домой с затекшей спиной и красными от напряжения глазами. Иногда, когда было особенно тяжело, он просто ложился на диван и лежал молча, глядя в потолок. Ася садилась рядом, клала руки ему на плечи и делала массаж – училась этому в медицинском.
«Будешь доктором, дочка, – говорил он, прикрывая глаза от удовольствия. – Будешь людей лечить. А я тогда уйду на покой, куплю лодку и буду рыбачить. У меня с детства мечта – лодка. Представляешь, сижу на озере, удочка, тишина. И никто меня не вызывает на работу».
«А я тебя буду лечить от радикулита», – смеялась Ася, надавливая на особо тугой узел в мышцах.
«Договорились».
Он не знал, что Ася уже два месяца тайком откладывает деньги на зимнюю куртку. Старая, ещё школьная, купленная в восьмом классе на распродаже, давно не грела. Дырочки на рукавах приходилось заклеивать скотчем изнутри, чтобы не дуло. В прошлом году она попыталась зашить их, но ткань истлела и рвалась под иголкой. Ася носила её уже третий месяц, дожидаясь, когда накопится достаточно, чтобы купить что-то новое – не дорогое, может быть, даже с рук, лишь бы тёплое.
Она не говорила отцу об этом, потому что знала: он начнёт отдавать свои таксопарковые чаевые, которые копил на новый аккумулятор для «Фольксвагена». Старый аккумулятор уже еле крутил стартер, особенно в морозы, и отец боялся, что однажды машина просто не заведётся. А если машина не заведётся, значит, не будет работы. А если не будет работы... Ася не хотела думать об этом.
Так они и жили – в молчаливом заговоре взаимной заботы, в котором каждый старался быть сильным, чтобы другой мог позволить себе слабость. Отец не знал, что Ася не спит по ночам, пересчитывая деньги в конверте и понимая, что до куртки ещё далеко. Ася не знала, что отец иногда пропускает обед, чтобы сэкономить на еде. Они оба делали вид, что всё в порядке, и оба знали, что это не так.
Но в их молчании была своя правда. Правда двух людей, у которых нет никого, кроме друг друга.
В тот вечер Ася налепила три десятка вареников. Это был ритуал: по четвергам отец заканчивал работать пораньше – он специально брал меньше заказов, чтобы вернуться к семи – и они ужинали вместе. Ася ждала этого дня с нетерпением. Четверг был единственным днём, когда она позволяла себе не думать об учёбе, не грызть конспекты, не переживать о предстоящих зачётах. Просто сидеть с отцом за столом, есть вареники и говорить ни о чём.
Она поставила кастрюлю на плиту, нарезала свежий укроп – тот самый, который вырастила в горшке на подоконнике из семян, купленных за двадцать рублей в переходе метро, – и села ждать. На столе уже стояли тарелки, вилки, солонка и банка сметаны, купленная утром в магазине у дома.
Она смотрела в окно, за которым мелькали огни проезжающих машин. Их дом стоял недалеко от оживлённой улицы, и постоянный гул мотора стал для Аси привычным фоном, как тиканье часов или шум воды в трубах. Она могла отличить звук отцовской машины от других – «Фольксваген» урчал басовито, с небольшой хрипотцой в выхлопной системе. Но сейчас этого урчания не было слышно.
Семь часов. Половина восьмого. Восемь.
Отец никогда не опаздывал. Это было его правилом: если он задерживается, он всегда звонит. Всегда. Даже если задержка на десять минут, он находил время, чтобы набрать номер и сказать: «Дочка, не волнуйся, попал в пробку» или «Дочка, последний клиент, скоро буду».
Ася посмотрела на телефон. Экран был чистым. Она проверила, не отключён ли звук – нет, всё в порядке. Связь есть, интернет работает.
Она набрала его номер. Гудки. Долгие, пустые, такие, какие бывают, когда телефон лежит где-то в сумке и никто не слышит звонка.
Она набрала снова. Ничего.
Третий раз. Четвёртый.
На пятый раз трубку снял незнакомый мужской голос, усталый и равнодушный, как у человека, который слишком часто повторяет одни и те же слова и уже перестал вкладывать в них чувства.
– Алло. Это телефон Николая Ивановича?
– Да, – Ася почувствовала, как внутри что-то сжалось в тугой, болезненный ком. – А где он? Кто это?
– Я врач скорой помощи. Ваш отец попал в аварию. Он в Городской клинической больнице, реанимационное отделение. Приезжайте как можно скорее.
Ася не помнила, что сказала в ответ. Кажется, что-то вроде «я сейчас буду» или «спасибо». Она положила трубку и несколько секунд стояла неподвижно, глядя на накрытый стол.
Она накинула на плечи куртку – ту самую, старую, с дырками на рукавах, – схватила телефон и ключи и выбежала в подъезд.
Дальнейшее она помнила урывками, как плохо смонтированный фильм, где кадры выпадают, сцены не связываются друг с другом, а звук то пропадает, то возникает снова.
Как она бежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и на третьем пролёте споткнулась, чуть не упала, но удержалась за перила.
Как на улице моросил дождь – мелкий, противный, такой, что пробирает до костей. Как она подняла руку, чтобы поймать машину, и первая же остановилась – старенькая «Лада» с помятым крылом.
– Садись, – сказал водитель, молодой парень с серьгой в ухе и усталыми глазами – видимо, он тоже много работал и мало спал. – Довезу. Не плачь.
– Я не плачу, – ответила Ася и только тогда поняла, что щёки у неё мокрые.
Как в приёмном покое больницы она увидела свои ноги в растоптанных домашних тапках – тех самых, в которых ходила по квартире, и почему-то подумала: «Господи, я в тапках. Я выбежала в тапках». Ей стало стыдно перед медсёстрами, перед другими посетителями, хотя они не смотрели на её ноги – у каждого была своя боль.
Как потом был коридор. Длинный, бесконечный, с люминесцентными лампами под потолком, которые гудели на одной ноте – высоко, монотонно, как назойливое насекомое, от которого не отмахнуться. Запах хлорки и лекарств, смешанный с чем-то сладковатым – может быть, с надеждой, а может быть, со смертью. Ася не знала. Она никогда не могла отличить одно от другого.
Как потом пришёл врач – молодой, с быстрыми движениями и усталыми глазами, в белом халате, на котором не хватало одной пуговицы. Врач говорил что-то про множественные переломы, про травму позвоночника, про операцию, которая нужна в ближайшее время, иначе отец навсегда останется обездвиженным. Полностью. Поясничный отдел, очень серьёзно. Сказал, что отцу повезло – он жив. Но везение закончилось там, где начались цифры.
– Без операции он не встанет, – сказал врач. – Вообще. Никогда. Вы понимаете?
– Понимаю, – сказала Ася. Голос звучал чужой, будто не её. Будто кто-то другой говорил эти слова, а она просто открывала рот.
– Операция сложная, нужны импланты, хороший хирург. Стоить будет... – Он назвал сумму. Ася не запомнила цифр – она запомнила только, что это было число с пятью нулями. Пять нулей.
У неё было три тысячи рублей в конверте на куртку и восемьсот рублей на карте. Ещё немного мелочи в копилке – рублей триста, наверное. И всё.
– Виновник аварии скрылся, – добавил врач. – Если его найдут, будет страховка. Но это не быстро. А время у нас мало.
Врач ушёл. Ася осталась одна в коридоре. Она села на жёсткий пластиковый стул – такие стулья бывают только в больницах и в отделениях полиции, они сделаны так, чтобы на них было невозможно сидеть долго и удобно. Но Ася сидела. Потому что некуда было идти.
Через стеклянную дверь реанимации ничего не было видно – только белый свет и тени, которые двигались туда-сюда. Иногда оттуда выходила медсестра, что-то записывала в журнал, не глядя на Асю. Иногда оттуда слышались голоса – тихие, деловые, без паники. Ася прислушивалась к ним, пытаясь угадать, что происходит с отцом, но ничего не могла разобрать.
Она сидела так, наверное, с час. Может быть, два. Время потеряло смысл.
Потом она заставила себя встать. Ноги были ватными, как будто она только что пробежала марафон. Она пошла в туалет в конце коридора, закрылась в кабинке, села на холодную пластиковую крышку унитаза и заплакала.
Не громко, не надрывно – она научилась плакать тихо ещё в детстве. Она плакала в кулак, закусывая костяшки пальцев, чтобы никто не услышал. Чтобы медсёстры не жалели её, чтобы другие посетители не оглядывались. Она плакала и думала об отце, который лежал сейчас где-то там, за белой дверью, в операционной, привязанный к койке, с трубками в руках. И о варениках, которые остывали на кухне, покрываясь плёнкой из застывшего жира. И о том, что он так и не купил себе лодку.
Она плакала долго. Потом слёзы кончились, и осталась только пустота.
Она вышла из кабинки, подошла к раковине, умылась ледяной водой из-под крана. Посмотрела на себя в зеркало – бледное лицо, красные глаза, мокрые волосы, прилипшие к щекам. Она не узнала себя. Девушка в зеркале была чужой, старой, уставшей.
Она достала из кармана конверт с тремя тысячами. Подержала его в руке. Потом открыла, вытащила купюры – три бумажки, шуршащие, почти новые – и понесла в регистратуру.
– Это пока всё, – сказала она, протягивая деньги. – Я принесу ещё.
Регистраторша, полная женщина с тяжёлым вздохом и вечно недовольным лицом, посмотрела на неё с сочувствием – тем особенным сочувствием, которое бывает у людей, работающих в больницах и видевших тысячи таких же перепуганных девушек с такими же конвертами в руках.
– Деточка, это капля в море, – сказала она. – Операция стоит гораздо дороже. Но я внесу. Ты главное держись.
– Спасибо, – сказала Ася.
Она вернулась в коридор, села на тот же пластиковый стул и продолжила ждать.
В ту ночь она не поехала домой. Она сидела в коридоре реанимации, смотрела на закрытую дверь, прислушивалась к звукам, которых почти не было. Иногда выходила медсестра, иногда заходил врач. На неё никто не обращал внимания – она была частью декораций, ещё одним стулом, ещё одной тенью.
Телефон разрядился. Она попыталась включить его – не загружался. Чёрный экран смотрел на неё пустым взглядом.
Она осталась одна. Без связи, без денег, без плана. Только она, пластиковый стул и белая дверь, за которой был её отец.
В три часа ночи, когда больница затихла и в коридоре остались только гудящие лампы и она, Ася вспомнила про диктофон.
Старый, ещё кассетный, который отец когда-то использовал для записей клиентов в такси – диктовал адреса, чтобы не забыть, записывал важные встречи. Потом он отдал его ей: «Может, пригодится для учёбы, лекции записывать». Она почти не пользовалась им – зачем диктофон, когда в телефоне есть всё необходимое? Но сейчас телефон был мёртв, а диктофон лежал в кармане куртки, тяжёлый, с металлическими углами, поцарапанный от времени.
Она достала его, нашла в темноте кнопку записи. Красный глазок загорелся – маленькая точка света в огромной пустоте коридора.
– Сегодня моего отца сбила машина, – сказала она в тишину. Голос был хриплым, срывающимся. – Он лежит в реанимации. Ему нужна операция, а у меня нет денег. Я не знаю, что делать.
Пауза. Только гул ламп и где-то далеко – шаги ночной медсестры.
– Он никогда никого не обидел. Он просто работал. Вёз людей по их делам, возвращался домой. И кто-то решил, что его жизнь ничего не стоит.
Она замолчала, не зная, что ещё сказать.
– Почему? – спросила она наконец. – За что?
Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. Лампы гудели. Где-то за стеной застонал пациент. Ася выключила диктофон и спрятала его в карман.
Это была первая запись. Она не знала тогда, что их будет много – этих записей, этих вопросов, этих бессонных ночей, проведённых в больничных коридорах на жёстких пластиковых стульях.
Она не знала, что через несколько месяцев будет вспоминать эту ночь как точку, с которой началось что-то новое – не только страшное, но и удивительное. Что именно здесь, в этом запахе хлорки и гудении ламп, её жизнь расколется на «до» и «после», и «после» окажется не концом, а началом.
Но тогда она знала только одно: её отец лежит за белой дверью, и она не может его потерять. Потому что если она потеряет его – ей некого будет терять.
Она сидела в коридоре до утра. Смотрела, как за окном постепенно светлеет небо – от чёрного к синему, от синего к серому, от серого к бледно-розовому. Город просыпался, начинал шуметь, жить своей жизнью. А для Аси жизнь остановилась.
Она сидела и ждала. Она не знала чего. Может быть, чуда. Может быть, просто ответа.
А в это время в больничной палате, на третьем этаже, в соседнем крыле, какой-то человек – она ещё не знала его имени – заканчивал ночную смену. Он снимал перчатки, устало протирал глаза и думал о том, что давно перестал верить в чудеса. Он не знал, что через несколько недель его жизнь тоже расколется на «до» и «после». И всё из-за девушки, которая сидела сейчас в коридоре реанимации в домашних тапках и держала в руках старый диктофон.
Но это будет потом.
А пока – наступало утро. Вареники на кухне давно остыли. И мир, каким знала его Ася, перестал существовать.
Глава 2. Город, который не спит
Учебный корпус медицинского колледжа стоял на улице Ленина, в здании с высокими потолками, лепниной на фасаде и тяжёлыми дубовыми дверями, которые помнили ещё дореволюционных гимназисток. Когда Ася первый раз переступила порог этого здания два года назад, ей показалось, что она попала в храм. Здесь пахло не ладаном, конечно, – формалином, хлоркой, старыми книгами, – но торжественность была той же самой. Стены цвета слоновой кости, широкие лестницы с чугунными перилами, актовый зал с портретами великих врачей. Ася тогда подумала: «Я здесь буду учиться. Я стану врачом. Я буду помогать людям».
Сейчас, стоя перед кабинетом заведующей отделением, она чувствовала себя не как в храме, а как на суде.
Кабинет Елены Павловны находился в конце длинного коридора на втором этаже, там, где всегда было тише, чем в остальном здании. Сюда редко заглядывали студенты – только по вызову, только с замиранием сердца. Ася видела, как её однокурсники выходили из этой двери с красными лицами, опущенными головами, иногда со слезами. Елена Павловна была женщиной невысокого роста, с острым взглядом и привычкой говорить правду в глаза, не смягчая углов. Её боялись. Её уважали. Её ненавидели. Но никто не оставался равнодушным.
Ася постучала. Тишина. Потом голос из-за двери:
– Войдите.
Елена Павловна сидела за своим массивным столом, разбирая бумаги. На столе, как всегда, царил идеальный порядок: стопки документов, подписанные и разложенные по цветам, три ручки в подставке, стакан с чаем без пакетика (она заваривала листовой, в специальном заварнике). На стене за её спиной висел диплом о высшем образовании в тяжёлой деревянной раме и фотография коллектива кафедры – маленькие чёрно-белые лица, которые смотрели на мир с оптимизмом восьмидесятых.
– Присаживайся, – Елена Павловна указала на стул напротив. – Что привело?
Ася села, положила на край стола заявление – лист бумаги, который она переписывала три раза, потому что в первом варианте были кляксы, во втором – ошибка в дате, в третьем – неправильно написала фамилию. Пальцы не слушались, когда она выводила буквы.
– Я хочу взять академический отпуск, – сказала Ася. Голос звучал ровно, но внутри всё тряслось.
Елена Павловна взяла заявление, прочитала, не торопясь. Потом отложила в сторону и сняла очки – большие, в толстой оправе, которые делали её похожей на строгую библиотекаршу.
– Объясни, – сказала она.
– У меня отец в реанимации. Авария. Нужна операция, очень дорогая. Я не могу одновременно учиться и работать. А работать нужно.
– Кто оперирует?
– Ещё неизвестно. Я ищу варианты.
– Страховка?
– Виновник скрылся.
Елена Павловна помолчала. Она умела молчать так, что это молчание было тяжелее любых слов. В этом молчании слышались годы работы, годы потерь, годы, когда она смотрела на студентов, которые приходили и уходили, и знала, кто выживет в профессии, а кто сломается.
– Ты понимаешь, что академический отпуск – это не каникулы? – сказала она, наконец. – Восстановиться потом будет сложно. Мест может не быть, программу поменяют. А ты была одной из лучших.
– Я знаю.
– Твои оценки. – Елена Павловна открыла папку, полистала. – «Отлично» по анатомии, «отлично» по фармакологии. Преподаватели тебя хвалят. Говорят, руки золотые.
Ася опустила глаза. Ей было больно слышать это. Потому что эти оценки, эти похвалы – всё это было в другой жизни. В жизни, где она могла думать об учёбе, а не о том, где взять деньги на операцию.
– Тебе сколько лет? – спросила Елена Павловна.
– Двадцать.
– Двадцать. А выглядишь на семнадцать. И ведёшь себя на сорок. – Она покачала головой. – Ты не первая, кто приходит ко мне с таким заявлением. И не последняя. Но я каждый раз спрашиваю: думаешь, он этого тебя ждал? Твой отец. Думаешь, он хотел, чтобы ты бросала учёбу ради него?
– Он бы не хотел, – тихо сказала Ася. – Но я всё равно брошу. Потому что он у меня один.
Елена Павловна посмотрела на неё. Долго. Так смотрят на сложный рентгеновский снимок, когда ещё не уверены в диагнозе, но уже понимают, что он серьёзный.
– Ты сильная? – спросила она.
– Не знаю.
– Силён тот, кто умеет просить помощи. А кто всё тащит на себе – тот просто упрямый. Ты упрямая?




