И ничего, выросли

© Мария Петрушко, 2026

ISBN 978-5-0070-6669-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Если вам покажется, что в этом сборнике слишком много треша, не буду спорить, так оно и было на самом деле. Я и не собиралась писать светлую добрую книгу «о самом счастливом времени», которое принято вспоминать с придыханием. Но и жаловаться на тяжелое детство мне тоже не хотелось. У миллионов людей в позднем СССР оно было примерно таким же — смешным, диким, местами очень жестоким и при этом почему-то живым.

В моих историях нет выдуманных монстров, но лучше бы они были выдуманными. Многие жестокие и грубые вещи, которые тогда говорили и делали взрослые, считались нормальными, воспринимались как данность. Детей стыдили, пугали, унижали, не считали за разумных, иногда били, обсуждали при них чужие смерти, болезни и пьянство. Никто не видел в этом ничего особенного, говорили: «И мы так жили, и ничего, выросли», — передавая этой фразой следующему поколению, что эмоциональная холодность, насилие, равнодушие к чужому горю и собственному комфорту — это нормально, так и должно быть. Наверное, именно это сейчас выглядит страшнее всего.

Но ведь и правда, ничего, мы всё-таки выросли. Кто-то спился, кто-то сел в тюрьму, кто-то уехал с «малой родины» как можно дальше, кто-то стал очень хорошим человеком, кто-то — так себе. Кто-то до сих пор вздрагивает от определенных слов, звуков и запахов, а кто-то давно убедил себя, что всё было нормально, как у всех.

И как ни странно, я вспоминаю то время не только с ужасом. Наверное, поэтому эти рассказы получились грустными, весёлыми, ужасными, тоскливыми, но не злыми. Это не учебник истории и не перечень детских обид, а просто попытка достать и получше рассмотреть то, что периодически до сих пор всплывает из тёмной глубины прошлого.

Дисклеймер: все персонажи и события в этой книге художественно переосмыслены. Любые совпадения с реальными людьми, судьбами и ситуациями случайны.

Дебилам тут не место

В нашем садике в хорошие дни на полдник давали булочку с шоколадным маслом или вафли «Артек», а в плохие — картонное на вкус печенье «Мария» или «ананасные» вафли с кислой начинкой. Плохих дней было больше.

— Вот я вырасту, меня возьмут в пионеры, отправят в «Артек», и я целыми днями только вкусные вафли есть буду, — размечталась вредная ябеда Олька.

— Тебя не возьмут в пионеры, ты вредная и визжишь противно, — ответила я, развешивая по краям стакана молочную пенку. Пенка выглядела мерзко, а кипячёное молоко было тёплым и тошнотворным даже на вид.

— Да, — поддержал меня друг Вовка. — А в «Артек» отправляют тех, кто подвиг сделал, а ты даже кузнечиков боишься.

— Ираида Николаевна, а вот чё Машка с Вовкой говорят, что меня в пионеры не возьмут? — тут же пронзительно нажаловалась Олька.

— Ябеда-корябеда, солёный огурец! — вынесла вердикт я.

— На полу валяется, никто его не ест! — продолжил Вовка. И мы захихикали.

Олька покраснела и заплакала, из носа у неё потекло молоко.

— Когда я ем, я глух и нем! Разговорились они! — рявкнула Ираида Николаевна. — Вы тут у меня сейчас все подавитесь до смерти, и никого в пионеры не возьмут. Ос-с-споди, ну и группа! Ещё и два дебила на мою шею.

«Дебилы» — это не про нас было сказано, конечно. Одного звали Алёша. Он был вялый, со слегка наклоненной набок головой. Мог говорить только своё имя на все лады. Когда видел компот, улыбался и восторженно лепетал:

— Айоша! Айоша! — брал обеими руками стакан, придвигал к себе, шумно втягивал глоток и снова бормотал: — Айоша!

А если посреди занятия под ним расплывалась лужа, и воспитательница за ухо его поднимала и вела в туалет мыться холодной водой в цинковом тазу, он тоненько горестно скулил:

— Айоооша…

Жаловаться маме на плохое обращение он не мог — слов не хватало. Поэтому воспитательницы обращались с ним резко, периодически отвешивая подзатыльники и шлепки, если он писался или что-то проливал. В остальное время на него не обращали внимания, и Алёша сидел на стульчике, смотрел в одну точку, приоткрыв рот, и постукивал друг о друга сжатыми кулачками.

Детям с ним был неинтересно. Только иногда мальчики со всей дури запускали большой железный грузовик в его сторону. Металлическая кабина врезалась Алёше в щиколотки, он дергал ногами и жалобно вскрикивал:

— Айоша!

Мальчики смеялись и снова разгоняли грузовик.

— Мама, а почему Алёша дурак? — однажды спросила я.

— Он не дурак, он больной, — ответила мама, она торопилась, потому что и так задержалась на партсобрании на заводе, а дома дел было невпроворот.

— А когда он вылечится, он будет говорить и с нами играть?

— Он не вылечится, — ответила мама. — Ну что ты копаешься? Почему гамаши на левую сторону надела? За собой смотри, а не за другим.

Второй «дебил», Миша, умел говорить. Ребята его не любили, потому что он постоянно вредничал — хотел сидеть на определенном стуле, играть с определенными игрушками и рисовать только синим карандашом. Если ему не удавалось заполучить желаемое, он рыдал и бился головой о стену. Конечно, воспитатели заставляли нас ему уступать, чтобы он истерику не устраивал. Хотя в других случаях действовало правило — кто первый взял игрушку или карандаш, тот и пользуется.

Однажды в спальне сделали перестановку. Миша тогда лег на пол, где раньше стояла его кровать. Когда его попытались поднять, он завизжал, пополз в угол, там обкакался, засунул руки в колготки и размазал какашки по полу.

На прогулке Миша первым делом проходил по периметру участка и трогал все деревья и столбики забора. Потом садился на лавочку и лопаткой чертил на песке всякие узоры. В песочницу он не лез и в коллективных играх не участвовал.

— В саду для дебилов места нет, отдали его нам, а я с дебилами не училась работать, — сказала однажды Ираида Николаевна кому-то. — Дома его в жопу целуют, все позволяют, вот он и привык, что ему все можно.

А потом Мишу из нашего садика забрали. В тот день на полдник каждому почему-то дали половинку яблока и две слепленные между собой зефирки. Это было радостное и редкое событие.

— Целое! Хочу целое! — закричал Миша и швырнул половинку яблока в кукольный уголок. — Целое! Целое!

— Видишь, у всех по половинке! У всех одинаково! Что за наказание на мою голову! — зашипела Ираида Николаевна.

— Целое хочу! — Миша начал бить себя ладонями по голове.

— Вот тебе две половинки, как раз будет целое! — засуетилась Ираида Николаевна, не желавшая ни отмывать какашки, ни бороться с истерикой.

— Целое!!!! — Мишин крик пронесся по нашей группе и вырвался в коридор.

— Катя! Спроси на кухне, есть ещё целые яблоки? — скомандовала воспитательница нянечке.

Миша тем временем орал и раскачивался на стуле, отталкиваясь от стола. Стул упал назад, Мишин затылок звонко встретился с паркетом.

Вбежала нянечка с яблоком. Но Миша уже не замечал, что его просьбу удовлетворили, он бился головой о пол, кричал, размахивал руками. Взрослые позвали медсестру, извивающегося Мишу унесли. Крик постепенно затих в глубинах коридора.

Вечером Ираида Николаевна в раздевалке с возмущением рассказывала чьим-то мамам:

— Воспитали дебила! Другие на него смотрят и думают, что им тоже так можно — покричал, и все тебе дали. Вот и пусть сейчас с ним дома сами нянчатся или в психушку ложат! А к нам нормальные дети ходить будут.

Мамы с сочувствием кивали. Конечно, им тоже хотелось, чтобы рядом с их нормальными детьми не было дебилов.

Детский сад, да и только

Воспитательницы у нас были нормальные, не злые. Кричали, но матом не ругались, наказывали не сильно — шлепали или ставили в угол. Правда во время сончаса в туалет не отпускали:

— А кто не будет спать, с того трусы снимем и по всем группам проведём, пусть ему стыдно будет! — объявляла Ольга Михална, пока мы забирались в кровати. Никому не хотелось ходить голым по садику, поэтому мы терпели и в туалет не просились. А кто не мог дотерпеть до подъема, после сончаса стирал трусы под упреки воспитательницы.

— Скоро в школу пойдёшь, в первый класс, а всё в постель прудишь! В армии над таким зассанцем все смеяться будут!

Зассанец переступал босыми ногами на кафельном полу, тер обмылком трусы и старался плакать тише, чтобы не было хуже. Мокрые трусы потом запихивали в пакет, прятали в шкафчик провинившегося, а вечером вручали родителям.

И если кто-то не хотел есть, того кормили с ложки, пока не стошнит, или угрожали вылить еду в карман, чтобы домой унёс. Но всё это было настолько привычно, что уже почти не страшно.

Скорее всего, воспитательницы считали нас склеротиками, глухими или дураками, которые ничего не запомнят, не услышат или не поймут, поэтому, не стесняясь нашего присутствия, говорили на любые темы.

За Генкой изредка приходил очень сильно выпивший отец и с порога раздевалки орал на сына матом, отвешивая подзатыльники и делая «саечки». Генка краснел, уворачивался и, пытаясь не заплакать, суетливо застегивал сандалии. Воспитательница искательно хихикала, толкала нянечку локтем и говорила:

— Ишь, оскорбился, да он радоваться должен, что за ним папа пришёл.

А когда Генка с папой вышли за дверь, она сказала:

— С вахты опять приехал, говорят, машину купит, сына вот в ежовых рукавицах держит, жена у него по струнке ходит. Хороший мужик!

Хороший мужик однажды замёрз насмерть по пьянке, а Генку в 18 лет посадили за групповое изнасилование.

Красивой молодой маме Женьки-худого тоже кости мыли изо всех сил за то, что развелась и снова вышла замуж, а при этом сохраняет хорошие отношения с бывшим мужем и ребёнку видеться с отцом запросто разрешает.

— Ласковая телушка из двух сразу сосёт! Тут одного мужика себе найти не можешь, а эта с двумя крутит, и ребёнок все видит. Развелась — забудь, значит, и ребенка не давай!

Женька был восторге от того, что у него два папы. Он их называл Первый папа и Второй папа. А ещё у него было три бабушки и три дедушки. Потом Женька с мамой и Вторым папой переехали куда-то далеко на север, где никто не знал, что его мама — телушка и сосёт из двух.

Светка жила с бабушкой в бараке с общей кухней. Иногда у Светки были вши, и её брили наголо. Когда нас фотографировали, Светке клали бантик на лысую голову. Однажды бабушка умерла. Светка рассказывала:

— Я проснулась, а бабушка — нет. Я её потрогала, а она холодная и молчит. Меня соседка в садик отвела, конфету дала, сказала, что кто-нибудь вечером меня заберёт.

Воспитатели, стоя над нами, переговаривались:

— Ребёнок с мёртвой бабкой в одной кровати спал, тут не только вши будут, а и глисты! А мать по мужикам шляется, девке скоро в школу, в интернат её сдаст.

Сдала бы её мать интернат или нет — неизвестно, а только вечером за Светкой никто не пришёл. И ещё несколько недель она оставалась в круглосуточной группе.

А у Наташки однажды при всех порвались трусы и упали на пол.

— Нарожали пятерых, обноски носят, объедки едят, — громко сказала воспитательница нянечке и выдала Наташке черные семейники, предназначенные для физзарядки и спортивных событий. Края трусов выглядывали из-под подола платья черной каймой, Наташка стеснялась и после полдника до прихода старшей сестры просидела в шкафчике в раздевалке.

Поскольку садик был для детей работников швейной фабрики, где мой папа работал директором, часто обсуждали, сколько он берёт взяток, и почему тогда у мамы пятую зиму одни и те же пальто и шапка, а мы с братом одеты «хуже сирот» — в продукцию папиной фабрики, а не в красивые тряпки из «соцлагеря».

Когда Вовкиного дедушку зверски убили собутыльники, воспитательницы смаковали подробности прямо на веранде, куда загнали две группы на время дождя:

— Шнуром связали, молотком по пальцам били, утюгом раскалённым гладили, и глаза под конец выкололи, а денег на бутылку все равно не нашли. И толку-то что у него зять в милиции работает. Соседи говорят, что ничего не слышали, привыкли просто, что дед по выходным пьёт и орёт. Хорошо хоть бабка на дачу уехала, а то и её бы убили.

Вовка слушал это и всё быстрее и быстрее чертил палочкой крестики на деревянном полу. Потом вдруг громко заплакал.

— По дедушке скучаешь? — спросила воспитательница из другой группы.

— Да чё он там понимает, — недовольно сказала Ольга Михална. И прикрикнула на Вовку: — Иди вон в углу постой, рёва-корова, раз нормально себя вести не можешь!

Про кровь и топор

Однажды к нам в гости приехала мамина сестра с сыном, нашим двоюродным братом Димкой. Мама и тётя затеяли готовить всякое на ужин, а нас выперли на улицу, чтобы под ногами не путались и разговоры не слушали.

— А я без рук на велике могу ездить, — сказал мой брат и тут же продемонстрировал навыки на своем «Уральце».

— Я, наверное, тоже так могу, не пробовал ещё, — сказал Димка. Взял велик, сел и уехал, скрывшись за углом. За руль при этом он держался крепко.

Мы с братом побежали следом, посмотреть, как у него получается. Долго бежать не пришлось. Из-за угла донесся раскатистый рёв. Вскоре появился и источник звука. Димка шел пешком, держа перед собой ладони и с ужасом глядя на них. При этом он выл басом на одной унылой ноте.

— Упал, да? Сильно больно? — спросил брат.

— Не-э-э-э, не бо-о-ольно, — проревел Димка. Ладони у него были в крови и мелких камушках.

— А чего тогда?

— Мне руки топором отрубят щас!!! — представив эту перспективу, Димка залился слезами пуще прежнего. Брат за это время сбегал и привел брошенный в кустах велик.

— Кто отрубит? — спросила я, вспомнив, что у сарая лежат колун и обычный топор. Но папы нет дома, и рубить некому.

— Врачи отрубят!

— Почему? — не поняли мы. — Они же, наоборот, пришивают всякое.

— Да вот же, грязь в кровь попала, теперь будет заражение крови, руки сгниют, и я умру. А чтобы не умер, надо скорее руки отрубить, — выпалив все это, Димка снова принялся плакать.

Мы с братом переглянулись. О такой ужасной перспективе мы никогда не думали, хотя падали локтями и коленями до крови не раз. Но, может, у Димки кровь другая, в неё быстрее микробы попадают.

— Иди скажи маме, пусть папе позвонит, он придет и отрубит, — поручил мне брат.

Я бросилась домой:

— Мама, звони папе скорее! — закричала я, вбежав в кухню. — Димке надо быстрее руки отрубить, чтобы не сгнили. Он с велика упал, в кровь грязь попала, руки гнить начали.

Мама с тётей резали в два ножа салат и так с ними и вышли на улицу. Димка уже не плакал, брат лил ему из лейки на ладони, крови и грязи не было, только ссадины.

— Что ты тут устроил, Дмитрий? — строго спросила тётя. — Ну-ка, дай посмотрю!

Димка поднял глаза на двух женщин с ножами, у него снова потекли слёзы, и он закричал на всю улицу:

— Не надо мне резать руки, мама, пожалуйста, уже всё прошло! Уже нет заражения! Не режь мне руки, мама!

Было слышно, как домах поблизости зашевелились, прислушиваясь к крикам, большие уши соседей.

Димке залили ссадины перекисью и замотали бинтом. И уже через полчаса он вполне прилично умел ездить на велике без рук, хотя ему их и не отрубили.

Маленький косоглазый монстр

Однажды, когда мне было лет пять, мама нас с братом повезла «оздоравливаться» в детский санаторий. Правда, там, где он находился, добывали хризотиловый асбест. А асбестовая пыль с хризотилом, когда её вдыхаешь, ни разу не полезная, но в середине 80-х это не считали проблемой.

В санатории было несколько корпусов, сцена с небольшим бетонным амфитеатром, детские площадки с кособокими горками, лесенками, песочницами. С нами занимались специально обученные люди, и мы коллективно танцевали «Танец маленьких утят» или даже соревновались в надувании мыльных пузырей и беге в мешках наперегонки.

Там у меня появился приятель Сашка, пяти-шестилетний сын санитарки или поварихи. Он жил в домиках для персонала круглый год, со всеми приезжими общался запросто и чуть хамски, как хозяин с надоевшими гостями. Моему брату он не нравился. Брат называл его «косоглазый придурок» и убегал по своим делам, когда видел, что Сашка пришел звать меня гулять. Мама говорила, что у него «рахит» и «куда родители смотрят».

Сашка действительно был очень кривоногим и страшно косоглазым. Мне все время казалось, что он видит что-то или кого-то у меня за спиной. Ещё Сашка был сопливый и облизывал сопли языком. А что не мог облизать, вытирал рукавом рубашки. Они блестели, как клеёнчатые.

Не помню точно, о чем мы говорили и во что играли. По-моему, просто таскались по санаторию, и Сашка про каждое помещение рассказывал, что знал:

— Тут ссаные простыни лежат… тут иглы в жопу тыкают… тут током бьют… тут вечером сторож водку пьет… тут ебутся…

Внезапно мой сопливый гид остановился у песочницы, где валялись алюминиевые формочки, и сказал:

— Смотри, как я умею! — стянул шорты и оросил песок, стараясь попасть и на формочки тоже. — А ты так можешь?

Я помотала головой и поняла, что в этой песочнице больше играть не буду.

— Я тут весь песок обоссал! — похвастался Сашка. — Во всех песочницах! А иногда я там какашки оставляю, когда все спят! А хочешь, завтра в кастрюлю с компотом наплюем или нассым? Я знаю, куда её остывать ставят.

Тут появилась моя мама, сказала, что нам пора обедать и увела меня в столовую. От компота я отказалась. А когда брат взял свой стакан и отхлебнул, меня стошнило в тарелку из-под борща.

На следующий день мы вернулись домой.

Открытие Америки

У нас в садике была тётенька, которая неизвестно, чем занималась, но её использовали в качестве воспитателя для внезапной замены. Возможно, она была методисткой или каким-то административным работником. Дети знали её плохо, потому что видели раз или два в месяц.

И вот в очередной свой визит в нашу группу она повела нас на экскурсию на небольшой лысый пригорок, где, разводя руки в стороны, рассказывала про горизонт и про солнце, которое на востоке просыпается и на западе спать уходит.

Вечером дома я, водя пальцем по завитушкам на паласе и представляя, что это рельсы, рассказывала сразу всем и никому, чем мы занимались:

— А ещё нам Татьяна Христофоровна горизонт показывала и говорила, где восток и запад!

В этот момент папа, читавший газету «Правда», пробормотал:

— У неё отец, наверное, Америку открыл, неудивительно, что она в этом разбирается.

— Какую Америку? Которая с индейцами и неграми? Которая с ядерной бомбой? — потребовала подробностей я.

— Ну да, она же Христофоровна, а Христофор Колумб открыл Америку. Только это давно было, почти 500 лет назад, так что, если это и был её папа, он уже умер, — и мой папа перелистнул страницу.

Больше всего меня поразила скромность и скрытность Татьяны Христофоровны. Если бы мой папа открыл Америку, я бы всем об этом рассказывала. И уж, конечно, я бы не работала в дурацком садике, а помогала папе дальше открывать разные страны.

На следующий день я рассказала своему другу Вовке секрет Татьяны Христофоровны.

— Ого! — воскликнул Вовка. — А давай скажем ей, чтобы её папа нам для всех в нашей группе жувачек прислал! Ну, или хотя бы нам с тобой. В Америке все жувачки жуют и пьют коричневую газировку.

День выдался дождливый, на прогулку нас вывели, но сидели мы на веранде, отмахивались от комаров, слушали, как по железной крыше стучит дождь.

Обычно в такую погоду нам постоянная воспитательница загадывала загадки, читала вслух или просила меня читать вслух, а сама уходила на соседнюю веранду поговорить с коллегой.

— Чем бы вас занять? — сказала вслух Татьяна Христофоровна, явно незнакомая с дождевым регламентом.

— А расскажите нам что-нибудь интересное, пожалуйста, — вежливо сказал Вовка и пихнул меня локтем. Я сразу поняла, что почва для главного вопроса подготовлена, и подхватила:

— Татьяна Христофоровна, расскажите, как ваш папа Америку открыл? Вы с ним тоже плавали на корабле или он вас дома оставил с мамой? Мне папа сказал, что вы поэтому так много про горизонт знаете.

Татьяна Христофоровна резко встала и сказала:

— Что за глупые, неуместные шуточки! Ну-ка, сидите тут тихо и не вздумайте никуда уходить, — затем она вышла.

Вернулась она только через час и повела нас в группу обедать. Про Колумба мы больше не говорили.

Вечером, когда мама меня забирала, к ней подошла заведующая и сказала:

— Я знаю, что ваш муж — серьёзный человек, все-таки директор фабрики, и он не хотел ничего плохого, но Татьяне Христофоровне было очень неприятно.

И она вкратце обрисовала, что произошло. Мама помрачнела и сказала заведующей, что поговорит с мужем, серьёзным человеком.

Не знаю, о чём они говорили, но когда папа пришёл укрыть меня на ночь одеялом, сказал:

— Нет, у Татьяны Христофоровны папа не Христофор Колумб, а какой-то другой человек.

— Я знаю, — ответила я, — если бы её папа открыл Америку, она бы сейчас тоже жила в Америке.

Что люди скажут?

Моя мама дружила и присматривала за бывшей заведующей детского сада, куда мы с братом ходили. Ольга Ильинична передвигалась на костылях. Она жила в «полублагоустроенной квартире». Это означало, что в туалете стоял унитаз, а на кухне — раковина для посуды. Но мыться извольте в общественной бане или в тазике. Пока был жив муж Ольги Ильиничны, вопрос её мытья они как-то решали сами. А потом он умер, и раз в месяц кто-то из знакомых мыл Ольгу Ильиничну, предварительно расстелив клеёнку на полу кухни и нагрев воду в кастрюльке.

По праздникам — 7 ноября, Новый год, 8 марта и 1 мая — мама обязательно ходила к Ольге Ильиничне в гости и брала меня с собой. Каждый раз там обязательно ставили на стол торт «Птичье молоко» по перестроечному рецепту — из манки и с лимонной кислотой. А ещё были консервированные помидоры, которые муж Ольги Ильиничны незадолго до своей смерти накрутил в больших количествах.

— А давай я не пойду больше туда? — спрашивала я перед каждым визитом.

— Представь, что ты не можешь ходить, сидишь целыми днями одна, грязная, с больными ногами, а к тебе никто не приходит, хорошо бы тебе было? — давила на совесть мама.

— А можно хотя бы торт не есть? Он противный, как кислая манная каша, — торговалась я.

— Ольга Ильинична специально для тебя его стряпает! Знаешь, как ей сложно на костылях делать торт? Представляешь, ты бы старалась, что-то готовила, а про это скажут — фу, противно!

В шесть лет мне не хватало аргументов отстоять своё право остаться дома, а не сидеть среди живых мумий и слушать, кто, как и когда умер.

В очередной наш визит Ольга Ильинична положила мне в тарелку несколько солёных помидоров. Я их никогда не любила, даже дома. Посмотрела на маму. Мама сделала жест бровями, означающий «ешь и молчи». Я молча втянула в себя эту аморфную соленую сущность, чтобы не страдать над ней весь вечер. Мне положили ещё. И ещё.

Ночью брат разбудил родителей, потому что проснулся от звука прорвавшейся трубы, с которым я блевала в дно его кровати со своего первого яруса. У меня была температура под 40, приезжала скорая, а потом родители обсуждали, что я как-то вдруг отравилась старыми помидорами.

Через пару недель случились какие-то поминки, и мы внепланово пришли к Ольге Ильиничне. Она от души положила мне солёных помидоров.

— Я не хочу, — сказала я, вспомнив, как мне было плохо.

— Не выдумывай! Ешь давай, — сказала мама, — а то Ольга Ильинична обидится.

Дети и политика

Нам в детском саду говорили, что самое главное — это мир, а самое страшное — это ядерная война, что все люди — братья, даже президент Рейган нам брат, а значит, ядерной войны не будет. Ещё говорили, что нужно жалеть всех, кто не живет в Советском союзе. Это не вина их, а беда, что они родились в другом месте.