Спящая молодая женщина

Спящая молодая женщина

Глава 1

«В чреве Левиафана слов

Как найти и забрать улов?»

Ну допустим, это еще ничего, а дальше…

«Как тебе рассказать тоску,

Если я…»

Хм… Постоянно лгу? Ничего не могу? Угодил в строку и не могу оттуда выйти? Ага, как в туалете шпингалет заклинило. Дааа, хреновый из меня поэт. Но возлюбленный - еще хуже. Меня ведь нет.

Идея записать все это - не худшая из моих идей. Теперь, воображаемый читатель, ты хотя бы знаешь, с кем имеешь дело, и можешь остановиться. Но я лишен такой спасительной возможности, ведь больше мне поговорить не с кем. Ты можешь завести подружку или хомячка, одно другому не уступает, но я-то знаю, что цена им - прошлогодний снег, были и след простыл, так что незачем тратить драгоценное время на преамбулы и ритуальные танцы с целью наведения мостов (орудий?). Можно же сразу начать с конца, с того, до чего «дружеские посиделки» не доходят, с того, что реально меня волнует, а не с этих вот «как дела» и «где ты этот адон взял?». Да похеру мне на эти адоны, честно, когда вижу, как ветер играет кружевом и подбрасывает подол, а она удивляется каждый раз так естественно, будто впервые проводит рукой по ветру, ищет его глазами и видит пальцы, отовсюду тянущиеся к ней. Ветер щупает ее листьями, ветками, белым пухом одуванчиков, тополей, даже пластиковым пакетом и пузырьками с детской площадки. А она не верит, что это - пальцы, не внемлет порыву ветра и ждет того, кто сдирает с нее кружевное платье в поиске новых кружев. Озирается по сторонам, щурит сладкие вишни глаз, пожимает плечами. Все! Уходит, едва удерживая мятежные оборки от окончательного и бесповоротного бегства. Вот кому такое рассказывать? Джентельмены о таком молчат, хомяки о таком не знают, остается одно - писать и надеяться, что это не прочитают. Нет, я не изливаю душу, скорее протоколирую ее жалкие попытки не изливаться, а настаивать в перегонном кубе дистилляты ревности, страсти и нежности, что отравят меня собой. Это дневник самоубийцы? Нееет, слишком самоуверенно полагать, что человек, де, сам себя убивает. Смерть уже заложена вяло тикающей взрывчаткой в его судьбе, в его самых-пресамых недрах. Даже если я буду лежать в морозильнике и пить сельдереевый сок, мне все равно крышка, как и всякому, кто не думает, что это так. Я не убиваю себя алхимией умолчания, просто я живу и чувствую, как больно это делать. Сними покровы лжи, задвинь ящичек с рутиной и ты поймешь, что это колется, это жжется, это черт знает что такое - жить и знать, что она живет и обо мне не знает. И не узнает, потому что я не подойду к ней, а она, как обычно, мелькнет сложносочиненными кружевами и исчезнет в далеких странствиях, где пиратские корабли, заколдованные дома и полоска неба, окрашенная в цвет молодого красного вина.

Затейливые арабески троп - боже, уймись ты! - привели меня в шахматный клуб, где мне посоветовали оказаться в виду «таланта», «призвания» и тому подобных глупостей. Не кривись, я и не думал скромничать. Это «глупость» не потому, что у меня их, талантов, нету, а в силу объективных обстоятельств: с родителями-алкашами и долгом за коммуналку никто не думает о своих способностях, никто не участвует в конкурсах и не прячет грамоты в сервант. Люди в полуразвалившихся подъездах и загаженных квартирах, где даже чайник не помнит своего рисунка, думают совсем о других вещах, мыслят иными категориями. В любых олимпиадах и кружках их интересуют деньги, а если нету, зачем мы затеваем этот разговор? Вот и я подумал: «Какой клуб?! Вы это сейчас серьезно? Вы вообще видели, что на мне надето? То же самое, что и год назад, да, хотя я уже на голову выше. Я бы скорее пугалом работал, все лучше, чем с детьми фигурками бодаться». Но потом пришел домой и понял, что лучше бы пришел в другое место, какое угодно место, только не то, что это. Не долго думая, отдал швартовы и двинулся буквой «Г»: из одной клетки, черной от слоя сажи, в белую, надраенную уборщицей. И только там понял, что слон, проглоченный удавом, может двигаться только по диагонали.

«Инфернальница» - так о ней сказал бы Достоевский, царствие ему небесное или совсем другое. Про него не знаю, но про нее я точно могу сказать, откуда она взялась и что все это значит для земного паренька. Не кто иной, как силы ада нанизали ей на шею тесьму и тьму, зачем - я знал и не сомневался, что дьявол взял работницу на аутсорс с единственной и понятной целью - свести на нет все мои поползновения к чистоте и добродетели, если таковые имелись. До встречи с ней я на девчонок не глядел, так, из любопытства и любви к эстетике, ведь из народного фольклора уже усвоил, что красавицам нужно больше, чем у меня имеется, их грех винить, ведь если мне бы дядя предложил мороженое и в кусты, решая все мои проблемы, как знать, быть может, я б не отказался, учитывая масштабы предстоящей ему работы. Кроме того, прямо скажу, смущало, что из всех пятидесяти слов, которые они произносили с энтузиазмом, я половину не хотел бы повторять, а про другую не знал, что и думать, настолько это «треш», «кринж» и тому подобное. Из раза в раз я слышал одно и то же крошево из клише, закамуфлированное под личное мнение, и спешил прикинуться неодушевленным, чтобы всяческой дискуссии избежать. Честно говоря, лучше бы они вообще молчали и просто покачивали бедрами в такт новомодным шлягерам того репертуара, который я не слушаю. Такая музыка писалась исключительно для бедер. С моими взглядами далеко не уедешь, верно? Каково же было мое удивление, когда я узнал, что кто-то еще так думает! А ведь это была она, «инфернальница», с глазами, как спелая вишня, длинными темными волосами и ажурными узорами колен, обтянутых не то колготками, не то чулками. Это все, что я о ней запомнил в нашу первую роковую встречу, потому что я не мог поднять от колен глаза и спугнуть видение, поразившее меня своим демоническим блеском. Я не знал, что такие девочки ходят по шахматным клубам. И никто из нас, доходяг, не знал, судя по тому, что ее окружало физически зримое напряжение, напитавшее воздух разрядами беспокойства. Не один я мучился от неведения, куда же направить взгляд, чтобы не в нее, куда положить ставшие не своими руки, скользкие от желания обладать, безнадежные от невозможности это сделать. Мне еще повезло, я мог хотя бы на словах это выразить, пусть и мысленно, но мои компаньоны по несчастью просто напросто впали в ступор. Они даже не поняли, что это было. Однако позже, много позже я осознал, что они дешево отделались: не имея слов для навязчивых переживаний, они забыли это первое впечатление, а я - нет.

В момент, когда наш тренер объяснял, какие увлекательные приключения ожидают неофитов, ее сосед набрался смелости и шепотом переспросил, якобы, не слышал, что сказал оратор. Она вполголоса ответила: «Нас ждут горящие монастыри и прочие увеселения». Ее шутку встретило гробовое молчание, тяжелое, как могильная плита. И только я не смог сдержать усмешку, когда по одной лишь фразе, неведомому никому паролю-шифру, опознал родственную душу. Черт, у себя в голове я ответил бы точно так же! Она обернулась и посмотрела прямо на меня. Я не смог выдержать этот выразительный и твердый взгляд, обведенный тонкой линией стрелки. Опустил глаза, едва не задохнувшись от смущения. Мне почему-то захотелось, чтобы она не знала, не догадалась, что я чувствую, иначе, как мне казалось, игра будет проиграна, не начавшись. «Таким девушкам нужно не поклонение застенчивых юнцов, а волны страсти, бьющие через край и опаляющие душу» - решил я за «такую девушку» и отдал свой не написанный текст другому. Пусть «другой», тот, что получше и посмелей, догонит ее на выходе, скажет нечто остроумное, необычное, застигшее врасплох, заставит замедлить шаг и отложить наушники, пригласит на чашечку кофе или в кино. Я знаю, что сказать, чтобы она осталась, но произнести… Нет, на эту роль нужен кто-то другой, боевой аватар из Мортал-Комбат или аккаунт с фотографией Мики Рурка, но уж точно не я. У меня даже внутреннее дрожит голос, трясутся руки, подкашиваются колени. Господи, неужели природа заповедует гормонам так работать? Это же уму не постижимо!

Прошло немало времени, прежде чем мое сердце забилось в нормальном темпе, а тело подчинилось закону всемирного тяготения. К тому моменту первое занятие кончилось, она ушла, а осень продолжалась как ни в чем не бывало. Я провожал глазами ее плавную танцующую походку и убеждал себя, что вовсе не преследую понравившуюся девушку, а так, гуляю по новым улицам, беспокоиться совершенно не о чем. И ей тоже, я ведь не собираюсь навязываться, провожать, караулить ее под окнами, смущая мать и выбешивая отца. Все эти цветы, шарики, надписи баллончиком на асфальте - банальщина, я бы сам на такое не повелся. Но ходить за ней, знать, где она бывает, стало для меня привычкой, болезненной и неотвратимой, как рок. Я не боялся разоблачения. У меня же есть еще один талант, помимо шахмат и витиеватой речи, - невидимость. Никто не обращает на меня внимания без нужды и это просто замечательно. Не жди ни мыла, ни веревки на эту тему. Я рад, что так сложилось, мне не по себе от чувствительных излияний, широких жестов и проникновенных слов. С души воротит, когда начинается: «Такой смышленый мальчик, а семья неблагополучная, как же так?» или «Ты держись, многие успешные люди выбились из гря… то есть из бедности, ну ты понял». Нет уж, лучше не выделяться вовсе. Даже то, что она не знает, кто я такой, мне нравится. Пусть я не слышал, как она нуждается во мне, зато я никогда не получал отказа, который ранил бы меня сильнее, чем одиночество, к которому я привык. Пусть лучше остается так, как есть. А есть красивая талантливая девочка и ее неуклюжая долговязая тень, что тонет в выемках ее шагов, не думая о спасении и не желая оного.

Очень скоро я разгадал, почему у нее глаза вишневые. Это не фигура речи, я не маскирую метафорой карий цвет, не такой загадочный, как зеленый, не такой прекрасный, как голубой, не такой редкий, как черный или синий. Ее зрачки действительно были вишнями или создавали такой эффект из косточки и земли, света и его отсутствия. Сперва я думал, это такие линзы. Но потом пригляделся и понял, что цвет получается из игры туши, подводки и теней, которыми она пользуется. Все это вместе придает зрачкам оттенок, который кажется неестественным, но идеально подходит ей. Пурпурные и фиолетовые штрихи пролегают полосой под глазами, на нижнем веке, что делает взгляд глубоким и гипнотическим. Кажется, будто зеркало души занимает у нее три четверти портрета. Так символично, что она выделяет не губы и не скулы, а именно то, чем смотрит. Потому что то, что у нее внутри, намного важнее кружев, намного вкуснее вишни, намного темнее туши, и я это сердцем вижу.

Не спрашивайте, как я это понял. В наши дни гадать не надо, достаточно открыть соцсети. Она ведет их шиворот-навыворот, не так, как надо, чтобы преуспеть в компаниях. Надменно выставляя напоказ свое мрачноватое чувство юмора, а также начитанность и снобизм, она отталкивает тех, кто ведется на внешний вид, все эти прелести в виде кружев, ошейников и коротких юбок. В нее можно было бы влюбиться просто так, влёгкую, потому что у нее фигура балерины и лицо главной героини, о каком бы фильме ни шла речь. Я мог бы тысячу раз написать, что оно красивое, но дело вовсе не в гармонии черт. Оно, как говорят воинственные англосаксы, «magnificent», и корень «mag» обозначает принадлежность к неземным источникам, к мистическим лекалам красоты. Оно не только притягивает взгляды, но и втягивает их в себя, неволит, и если не вырвать оттуда свой заледеневший взор, можно так навсегда и остаться в его плену. Что-то в нем нестерпимо жгло, то ли лютый мороз, то ли дикий пламень, то ли стебли роз, то ли нищим - камень.

Уж прости мне бессильную поэтическую браваду! Так вышло, что с детства я отравлен беллетристикой, в то время как ребятам моего статуса положено сидеть по малолетке и петь низкокачественный шансон. Ошибка природы произошла со мной следующим образом: когда родители впали в… депрессивное состояние, назовем это так, моя бабушка по материнской линии взяла огонь на себя и приютила меня лет на десять. Она не хотела скандала с лишением прав, не охотилась за пособиями и надеялась, что дочь возьмется за ум, как это часто бывает у интеллигентных пожилых людей, предпочитающих иллюзии реальной жизни. В возрасте трех лет я оказался один на один с тихой и робкой женщиной, которой помощь нужна была больше, чем мне. У нее были проблемы с сердцем и скорая гостила раз в неделю. Обратно к папе и маме я не хотел, поэтому быстро научился вести себя бесшумно и бесконфликтно, занимая себя всем, чем придется, а не играми, плясками и так далее. У бабушки была большая библиотека, в которой я и коротал положенное детство. Будучи педагогом и библиотекарем по призванию, она научила меня читать и, что важнее, понимать книги, играть в шахматы, смотреть хорошее старое кино и обходить стороной плохое. Я раз двести посмотрел «Жестокий романс» Рязанова и клятвенно пообещал, что ни Паратовым, ни Карандышевым не стану. На этом мое морально-нравственное воспитание закончилось. Бабушка не читала мне нотаций, прекрасно понимая двойственность своего положения: не сумев как следует наставить дочь, она бралась за внука, который рос уже не «как следует» и видел то, что лучше бы развидеть, да не получится.

Поскольку я не хотел тревожить бабушку и возвращаться в отчий дом, то всю свою активность сосредоточил на учебе и спокойных увлечениях. Гулять не ходил, в драках не участвовал, даже конкурсы и олимпиады избегал - ну их! Чем цирковой лошадкой выставлять, лучше б денег дали. Чего ради мне стараться и из кожи вон лезть? Чтобы мне дали ложные мечты и представления о мире, из-за которых я в дальнейшем сигаретами не смог бы торговать в свое удовольствие? Нет уж, спасибо, обойдусь. Бабушка на своем примере показала мне, что справедливость - разговоры в пользу бедных, которые никогда не закончатся сборами и выплатами в их пользу. Всю жизнь работала честно, старалась на совесть, не зарывала в землю свой талант и участвовала везде, где только могла, а что в итоге? Нищенская пенсия, одиночество, инвалидность. «Вырвалась» и «привлекла к себе внимание» только в юности, когда ее обольстил один «подающий большие надежды парень» и бросил, узнав о Надежде маленькой, которая родилась и через двадцать лет стала моей мамой. После рождения дочери «от не пойми кого» прелестная Зоя для всех превратилась в Игоревну и уже не ходила на прослушивания, не пела на пробах и конкурсах. Ребенок отнимал все силы и возможности, да и «неприлично» стало матери по сценам бегать, что соседи скажут? Искать себя нужно до родов, а не после. Из этого урока я усвоил, что пока я маленький и хорошенький, как котенок из коробки, ко мне охотно ластятся ведущие, члены жюри и спонсоры, но все их обещания и щедрые посулы - всего лишь низкопробная реклама самих себя, выставленная на всеобщее обозрение: «Нате, мол, ешьте от нашей светлости и не подавитесь от восторга!». Потом ты приходишь обратно в бедность, видишь рваные обои и черные от сырости углы, варишь макароны, что по акции, но уже не можешь смотреть на сухой паек данности без тщеславного омерзения и брезгливо скошенного лица. Теперь ты умница, ты знаешь, что людям живется лучше, просто ты не из их числа и никогда не будешь. Повесь грамоту в черный угол и смотри, как слезает слезами краска.

Все эти мысли развернулись во мне с новой силой, когда я увидел, куда меня привела цепочка ее шагов. Хороший дом, из тех, кто построили здесь недавно. Шлагбаум, ворота на кодовом замке, камера. Спасибо, что нет еще немецких овчарок и сторожевой вышки с автоматчиками, а то я бы уже поверил во взаимосвязь драконов и принцесс. Ну конечно, что же я туплю? Девчонки с заводских окраин так не одеваются. Следовало понимать, с кем имеешь дело. Что ж, я не удивлен, что так произошло. Безумно и безвыходно влюбиться можно только в существо из другого мира. И она подходила по всем критериям. Я даже не смогу писать дурацкие признания под ее окном и сторожить с цветами. Моргнуть не успею, как бомжеватого Ромео отвезут в участок. И что тогда? С моей манерой изъясняться мне в камере не место, я поздно спохватился подниматься, то есть спускаться по карьерной лестнице.

В том году от меня ускользнули тонкие детали и орнаменты смысла осени. Я жил от случая к случаю, а в остальное время любил фантазию, воссозданную из наблюдений, допущений и разговоров, украдкой подслушанных между этим и этим ходом, когда сюжет партии ускользал, а вместо него полотно событий прорезал голос, богатый модуляциями и оттенками значений. Это был грубоватый, не мягкий девчачий голос, а низкий и с хрипотцой. Я знал, что она курила, картинно и невзатяг, как кинозвезда на старинной пленке, где курить все еще полагалось крутым героям. Это мелкое хулиганство в сфере здравоохранения уже наложило свой отпечаток на ее связки. Мне это скорее нравилось, чем нет, ведь мелкое хулиганство роднило ее со мной, оставляло брешь для неидеального тайного обожателя. Я даже понял, почему она сознательно занижала тембр и сообщала тону налет залихватской удали, как проказливый паренек. Дело было в том, что она обычно говорила. Для этих слов не могло быть другого голоса. К примеру, в первые же дни я стал свидетелем такого диалога:

— А почему ты хочешь писать книги? - спросил парнишка, что пытался было за ней приударить.

— Из-за огромных гонораров, соцпакета и командировочных - ответила она как можно более серьезно, но слушатель ее сарказм проигнорировал.

— Напишешь про меня? Смотри, допустим, я - несчастный идиот, который ничего в проклятых шахматах не смыслит, вообще тупой, но он приходит, проявляет упорство, чтобы…

— Пока все выглядит очень правдоподобно - ответила она глухим от сдерживаемого смеха голосом, но он опять ничего не понял.

— Правда? Ну вот, и он такой старается, преодолевает все, чтобы однажды стать гроссмейстером и победить Карлсона…

— Карлсена?

— Ну да, неважно, вообщем книга такая, как успеха достигать. С нуля!

— Ты думаешь, что хорошо получится?

— Слово чести! - гордо выпятил он любимую фразу. Наверное, из «Гардемаринов» почерпнул…

— Слово чести, ты? И почему же ты раньше не сказал? Это в корне меняет дело… Кстати, шах и мат! - ее улыбка не оставляла никаких сомнений в том, что серьезность тона была лишь ширмой для ее насмешки.

Он помрачнел, ибо на сей раз ирония ответа от него не ускользнула. Мария намекала на сомнительную репутацию игрока, который уже прославился на весь район попытками нагуглить выигрыш в туалете, когда участвовал в турнире и до смерти хотел медаль. Мне его даже жалко стало. Он не мог открыто нагрубить, потому что Маша - девочка, любимица тренера и действительно хорошо играет. Но ему хотелось, ведь очередное поражение было нестерпимо для его самооценки, хрупкой, как вешний цвет. До чего же я удивился и расстроился, когда краем уха услышал продолжение, сказанное уже шепотом и в углу, куда он пошел за ней:

— Так ты будешь со мной встречаться? - спросил он, а я затаил дыхание и покраснел до корней волос. Неужели это так просто делается? Неужели только я такой… И услышал:

— Денис, ты молод, а суицид - не выход! - провозглашая приговор, она так мило улыбнулась, что он как будто даже не обиделся и тоже поспешил оскалить зубы, типа здорово, что они шутят без купюр, как настоящие друзья!

Черт, нельзя же быть такой первостатейной стервой! Но она была и тогда я понял, что молчу, скрываюсь и таю не из природной неспособности к мужским решениям, а из банального трезвомыслия и глубокого понимания вещей: она точно со мной не будет, а ответов в этом духе я не выдержу, не переживу и никакая дружба из этого не получится. Только мука для нас обоих. И ощущение пешки на доске не так болезненно, как небытие за ее пределами.

Не знаю, честно, счастье это или проклятие. Я бы вымостил небо тенью своей души, но все же продолжал ходить за ней. Смотрел часами напролет на ее страницу, пытался срисовывать ее фото, в деталях представлял, как вместе с ней проходят мои каникулы за границей - ее каникулы за границей, где были Париж, Эйфелева башня и Диснейленд. Я сидел в подъезде, смотрел в окно, но видел Сену, Сорбонну и Сакре-Кёр. Я гулял по северному Тушино, как по Монмартру, закрывал глаза и оказывался по ту сторону ресниц, где все было по-другому: всегда розовый закат и всегда золотая пыль, сквозь которые сбывается она неземным видением. Я понимал, насколько это утопично и безнадежно - ходить вот так, отождествляя себя с фантомом, не пытаясь даже написать ей, какие фото милые и все в таком ключе, и смотреть, как другие пишут и ставят лайки. Но, блин, это мой способ дождаться смерти и лучшего я не знаю. Подобно мне, осень видела, что ее оплетает иней и белый цвет, но сдалась на милость победителя, ничуть не избегая умирания.

Все же чем дальше я заходил в своих поползновениях на преследование, тем реже магии фото удавалось обвести меня вокруг пальца. С каждым зимним днем я все больше убеждался в том, что моя прекрасная незнакомка - не та, за кого выдает себя. Или же не та, за кого я ее принял. Визуально картинка складывалась так, что девочка окружена вниманием, заботой и друзьями, коих она, без сомнения, заслуживала. Мария с детства ходила на балет, посещала музыкальную школу, была звездой районной библиотеки и пленницей придуманных миров. Без нее не проходило ни одно состязание чтецов, не обходилась ни одна олимпиада по литературе. Судя по фото, у нее дома был целый иконостас из грамот, свидетельств и дипломов. Шахматный клуб - еще одна веха на пути к успеху. Ее во всем поджидал триумф, я не увидел ни одного второго места, ни одного поощрительного приза, что было даже противоестественно, учитывая широту диапазона ее увлечений. Обеспеченные родители давали ей возможности проявить себя, а окружение во всем поддерживало. Конечно, ею интересовались мальчики, куда ж без этого с такой эффектной внешностью? Правда, в этой свите у нее не было фаворита. Она появлялась то в одной компании, то в другой, как будто ее всюду приглашали. Дни рождения, награждения, вечера на дачах сливались пестрой карнавальной чередой, где для ее лица всегда находилась маска. Но скромный детектив в моем лице выяснил, что за пределами камеры смартфона Мария вела совсем иной образ жизни.

В ту зиму я впервые видел, как сплетаются воедино кружение снега и крушение надежд.

Глава 2

Зима посеребрила снежной пылью улицы, хрустящие от мороза. Я вышел, выдыхая клубы пара, хотя даже сигарету не зажег. Дыхание заиндевело и отяжелело от ледяного воздуха. Казалось бы, она не выйдет, зачем гулять по морозильной камере тому, кто вместо жвачки покупает леденцы со вкусом эвкалипта? Но нет, из-за массивного сугроба возникла женская фигура, слитая с белизною снега. Я уже знаю эту куртку наизусть и различаю издали пушистый капюшон. Мне нет нужды рисковать и приближаться, я понимаю, что произойдет дальше, и мысленно рисую каждый поворот ее быстрых ног. Она спешит не только потому, что холодно.

В этой белой куртке она напоминает девочку с новогодней открытки. Наверное, ее купила мама, которой не дает покоя ностальгия по ее прелестному, должно быть, просто ангельскому детству. Пышный капюшон делает ее похожей на плюшевую игрушку из лучшего подарка Санты-Клауса. Длинный широкий подол и приталенное основание создают из парки ангельское платье, к которому только крылышек не хватает. Охранник умиленно смотрит на это зрелище и уже готов сказать, где детская площадка. Из-за худобы и маленького роста она как будто утопает в этой курточке, ей сейчас не дашь и пятнадцати. Мария, нет, Маша идет по живописным дорожкам парка. Ее тело исчезает под ветвями, набрякшими и провисающими от снега. Белое на белом - идеальная маскировка, чтобы выстрелить или умереть.

По пути она прибегает к тысяче и одному обману, чтобы просить забвения. Бросает рассеянные взгляды в пустоту, искусственно замедляется, чтобы рассмотреть праздничные инсталляции и фигурки. Ее как будто очень занимает большая елка - абстракционизм елки, на деле лишь треугольник с пластиковым золотом шаров и бестолковой имитацией гирлянды. Вечером - да, красиво, должен признать, но вечером в Москве и видимость никакая. Огонёчки оживляют это все, и абрис елки приобретает смысл. Но сейчас ничто не маскирует фальшь треугольника, в редких ветвях которого прослеживаются черные пластмассовые кольца. Она же покупает кофе, самый навороченный и большой, и смотрит на обтянутый мишурой каркас бессмысленными глазами с вишневыми кровоподтеками от теней и туши. На морозе у нее глаза слезятся, но вы не знаете Марию, если думаете, что она выйдет из дома без макияжа. Наконец, она резко поворачивает туда, куда, наверное, идут похищенные духи, влекомые в темницу. На узкую аллею, ведущую в тупик.

Сначала мне казалось романтичным, что она любила гулять одна, забредая в темные уголки, где я уже не мог ее преследовать, опасаясь быть замеченным. Вполне естественное поведение для царевны моих грез. Она, конечно же, не из вертлявых девочек, живущих напоказ, ей, как и мне, нужно уединение в красивом месте, не омраченном суетой и ярмарочным балаганом праздников. Зачем ей эти пластиковые елки, нарочито веселые зайчики и белочки, вездесущие закосы под снежинки (как будто вам снега мало, в самом деле!)? Она и сама снежинка, только самая настоящая, круче реальной, и тает от одного дыхания посторонних, лишь бы не быть чьей-то. Вот и сейчас она уходит от любопытных взглядов, чтобы побыть наедине с собой и своими книжками, которые часто приносит в парк и никого не зовет, чтобы читать вместе. Я даже понимаю, почему. Судя по фото, никто из ее подруг так глубоко не погружается в придуманные миры, если это не аккаунты знаменитостей. Она же сидит часами и ничего не видит, кроме черно-белого движения страниц. Зато внутри себя, я уверен, я знаю, что это такое, она любуется гипнотическим танцем смыслов и образов, меняющих ход времени и расположение пространства. Магия в чистом виде и мне туда путь заказан. Я уважаю ее право на побег от реальности, я не должен…