Спящая молодая женщина

Но потом что-то нервное появилось в ее походке. Почти беге. Что-то темное залегло в глазах. Что-то странное проявилось в том, как ни дождь, ни снег, ни надрывный и влажный кашель не мешали нимфе углубляться в дремучий лес. Она по-прежнему носила с собою книги, но все чаще обложки внушали мне мрачные ассоциации. Она по-прежнему смотрела на мир глазами из спелой вишни, но взгляд ее стал затравленным и тревожным, как будто за ней кто-то гонится, а люди не могут увидеть, кто. В пурпурном сумраке ее взора я читал обреченность, желание вырвать из тела душу, пораженную проклятием. Конечно, я драматизирую, смейся, несуществующий человек, давай же, скажи мне, что я утрирую! Мол, не мог ты, Слава, различить все эти тонкие оттенки перемен, ты же вовсе ее не знаешь, а только ходишь за нею следом, как придурок, которому смелости не хватает и так далее, я все это наизусть знаю, не надо меня учить, каково это - быть мной. В том-то и дело, что лицом к лицу лица не увидать, как говорил классик. Близкие и знакомые находятся под властью ее легенды о чудо-девочке, которая все умеет. Они видят то, что она хочет им показывать, и не более. В этой схеме она - телевизор, а все остальные - зрители. Но кто заказывает сетку вещания? Раньше я видел, что это была она. Теперь моя уверенность гасла, как зимний день, обложенный скользким нависшим льдом. И я начал подозревать неладное между строк, которые сам же сочинил для любовной линии моей несбывшейся жизни. Почему она то дёрганная, то безмятежная, как волна? Ну да, ну да, подростковый возраст продлили до восемнадцати. Почему у нее так мелко дрожат ресницы и незаметно подергиваются черты лица? Стресс у человека, много ожиданий. Не дома же сидит, как некоторые. Почему она то и дело достает смартфон и сбрасывает звонки? У нее активная личная жизнь, Слава, включи мозги. Почему такая бледная и худая? Ты еще спроси, почему она шатенка и носит серьги. Почему она ведет себя так, будто хочет утонуть в свитере? Так, Слава, это уже вообще переходит всякие границы…

Ты скажешь: «Слава, опомнись, ты выдумал эту девушку, как мираж, а теперь приписываешь ей, иллюзии, какие-то перемены. Ну ходишь ты за оригиналом и то от случая к случаю, не знаешь ты всего, Шерлок, и даже половины адресов, куда она наведывается часто. Когда ее забирает такси или та крутая черная иномарка, или та крутая серая иномарка, ты не видишь, куда они едут, что делают. Не многовато на себя берешь?». Все так, воображаемый читатель, и что с того? Ты много умного сделал в жизни, когда любил? Я же сердцем видел, что не все в порядке, и когда садился перед ней, уступая белые, готов был бросить черное к ее ногам, лишь бы она победила хоть в этот раз. А она смотрела с лукавым прищуром и улыбалась - красивая, язвительная, уверенная в себе, и слова у нее полны карманов, когда я на нее смотрю…

Но в этот зимний день я наблюдал издалека и не позволил лакомым глазам вскружить мне голову, которая и так с наклоном. Я позволил ей идти быстро и бросить пару тревожных взоров на подступы к этой тропке. Выждал время, пригодное для отрыва. И последовал за Эвридикой в темное царство парка, рискуя быть замеченным и поздравленным с наступившими Новыми годами и наступающими Рождествами.

Было бы глупо кокетничать и притворяться, будто я не знал, что я там найду. К тому времени я уже достаточно изучил вопрос, чтобы отложить на полку Дюма и достать Хьюберта Селби. Наперевес с книгой я пришел туда, где она, конечно же, читала иногда, но не в двадцатиградусный мороз и не десять часов утра, когда зимние каникулы в самом разгаре. Забавно, что все такие взрослые сидят, такие умные, но никому, кроме меня, это не показалось странным. И никому, кроме меня, не пришло в голову пойти туда чуть раньше и в зимних сумерках помочь Деду Морозу устроить дело.

Было бы наивно полагать, что мой подарок ее обрадует. Я сделал все возможное, чтобы он ее расстроил. Но я хотел бы лично убедиться, что все произошло именно так, как я спланировал вдали от настрадавшихся вишневых глаз, которые сейчас пронзали ватную аппликацию ветвей и метали бессильные молнии… ярости? Страха? Поражения? Я не мог как следует рассмотреть, ведь боялся к ней приблизиться и себя выдать. Теперь, когда я видел, как она пугливо озирается и растерянно ищет то, что не найдет уже никоим образом, мне нужно уходить, иначе она сложит два плюс два и очень разозлится. Пожалуй, мне следовало бы возблагодарить судьбу, что книга Селби небольшая, и если что не так, я не помру от этого удара. Но я счастливо миновал ненужных объяснений и устремился в спасительную толчею у выхода, искоса глядя, как она сжимает книгу и бежит домой. Не выбросила, я в ней не ошибся. А вот мне нужно кое от чего избавиться, пока ошибка не ударила по мне больнее книги. И вот теперь я не кокетничаю, не лукавлю, я сам не знал, что это такое. Как бы там ни было, Маша - умная девочка и может читать «Реквием по мечте» без закладки.

Дома я разжал онемевшие от мороза пальцы и выпустил на волю мертвую бабочку из полиэтилена, эфедрина и ацетилсалициловой кислоты.

Глава 3

Может ли быть такое, что я ошибся? Переоценил опасность положения? Сам перенервничал и пере-пере? Вполне. Я видел ее вблизи каждую неделю, играл с ней, и мозги у нее работают хоть куда. Скажем так, много лучше, чем у тех, кто чище стеклышка и строже Пресвятой Девы. Она по-прежнему смеялась, улыбалась, жила насыщенной и полной жизнью, а ведь это, я из документальных фильмов знал, нереально. Карающая длань судьбы должна была настичь ее на месте преступления. Родители должны были заметить и нанять врачей, пожарных и полицейских, чтобы порешать вопросы тихо и эффективно, как и заведено у людей успешных и состоятельных. Друзья должны были забить тревогу, а не забить, ведь зачем еще их так много в ее аккаунте? Словом, я ждал громы и молнии разоблачения, да что уж там, хоть толику скандала обнаружения страшной тайны, которую я разгадал случайно, увидев то, чего мне видеть не полагалось. Наконец, я до рези в глазах наблюдал за ней, пытаясь уловить малейшие признаки перемен, но каждую черточку, каждую деталь можно было отнести и к норме, и к патологии. Каждую, но не те прогулки по тупичкам, которые я саботировал, если мог, но чаще совсем не мог и страдал от непредсказуемости маршрутов. После «новогоднего чуда», как я это окрестил, она стала осторожнее и уже не ходила по одним и тем же координатам. Она осматривалась еще более тревожно и осложняла мою работу. Я отточил скилы невидимости, но всецело полагался на удачу, ведь порой был вынужден непростительно рисковать, чтобы менять на книгу мертвую бабочку. Дома я раскрывал упругие корешки, сохранившие типографский запах, и показывал полет бабочки, заблудившейся на ветру. Так роман сохранял мои еле заметные отпечатки и становился личным, будто наши библиотеки ходят друг к другу в гости и везде разбрасывают следы от проникновения одной биографии в другую. От отчаяния и незнания, что делать, я писал «не надо!» на обороте, но не получал ответа. Ничего не происходило, как будто бы мне привиделось, а все остальные знали, доподлинно знали, что все нормально. Я их не очень-то и виню. Как прямо она держалась! Как ловко играла, просчитывая ходы! Я уже не упрекал себя в трусости, слабине, инертности. Да, я не писал, потому что ее боялся. Другие вот не знали, а я уже точно знал, как мастерски она лжет. Так небо кровоточит звездами, раненное безверием.

Лишая ее трофея и сладости, плоти и острия, я хотел поймать в ее взгляде муку, надлом, безвыходность. Стоял и курил в сторонке, высматривая их вишнёвые всполохи. Я хотел, чтобы она, наконец, признала, как ей тяжело без этого, как это ее ломает и угнетает. Каждая новая вылазка должна была заканчиваться смертью героя из Мортал-комбата, который боролся за ничего и умирал также, оставляя только привкус поражения и даром выброшенных минут. Она должна проигрывать, здесь я ей уступать не буду. Лучше биться головой о парковую скамейку, чем найти под ней поддельную эйфорию, как хакерский код, разрушающий все человеческие барьеры. Пусть страдает, злится, проклинает невидимого меня, лишь бы эти визиты в парк обрели ассоциацию с болью, разочарованием и страхом. Где я? Кто я? Откуда знаю? Почему позволяю ей делать это и до сих пор молчу? Кому и когда я могу сказать? Все эти вопросы, без сомнения, вгрызаются ей в душу отравленными наконечниками стрел. Увы, Амуру в нашем несостоявшемся романе приходится сменить профиль. А кому нынче легко? Я вот тоже не хотел замечать пыльцу, содранную с крыльев мертвых бабочек и уложенную в полиэтилен, но теперь я могу назвать десятки уголков, где она точно может быть и наверняка валяется. Прячется, подстерегая жертву. Я тоже не хотел знать, каково это - на вдохе дышать стеклом, на выдохе - полной жизнью, рассеянной в мутной дымке. «Я тоже» или «я тоже не» - это надо еще решить…

От тяжелых мыслей меня отвлекла вишневая прядь волос. В школе, видимо, нельзя их красить, поэтому она вставляет искусственные пряди, но смотрится это здорово.

— Сыграем?

— А как же? Белые возьмешь?

— Ты всегда уступаешь белые. Не любишь делать первые шаги?

— Пропускаю девушек вперед…

— Будучи сапером?

— Скорее джентельменом, но с девушками это одно и то же.

— Разве мы взрывоопасны?

— Как петарда, отрывающая пальцы.

— Ты говоришь с вершины собственного опыта?

— Я бы сказал, с низины.

— С таким запасом оптимизма тебе бы Слово Божье полистать.

— А разве Бог пишет?

Наша беседа сама по себе уже обжигала кожу невидимым фитилем. Мне показалось, или она тоже это ощутила? И улыбнулась? Показалось не только мне. К нам подошел Денис и фамильярно, как бы невзначай, оперся на ее стул и навис над доской всем телом. Она еле заметно поморщилась и попыталась отстраниться, насколько это позволяли скромные габариты столика.

— Во что играете?

— В салочки, Денис, только в салочки.

— Тогда я - вода!

Боже, он вообще не понимает ее сарказма. Уж лучше б ты писал и помогал на свете выжить этим идиотам! Ведь если он ее облапает, свидетель бог, ему понадобится помощь!

— Хорош, Денис, держи себя в руках! Это физиологическая данность для мальчиков в твоем возрасте.

— И много ты знаешь о мальчиках в моем возрасте?

— Достаточно, чтобы они ограничились руками!

— Так я тебя руками и потрогаю.

— Себя трогай и отвали уже!

— Да ладно тебе, сама же сказала «салочки».

— Да хоть блэкджек, я же сказала, что играю не с тобой. Ты мешаешься, я сделаю из-за тебя ошибку.

— С ним типа? Фигня! Мы его в два счета обыграем! Я тебе даже подсказать могу…

— Извини, Слав, Денис еще не понял, как с людьми общаться. ЗПР, судя по всем симптомам.

— ЗП… что? Я не понял, ты чо это?! У меня таких болезней нет и быть не может! Я, если чо, предохраняюсь так-то!

— Рады за тебя. Иди уже предохраняться с пацанами и не висни надо мной!

— Умная такая типа, ага. Ты бы лучше посмотрела, что с глухонемым сидишь! С инвалидами, наверно, весело играется? В поддавки-то?

— Ты его нарочно задираешь, потому что он играет лучше и фигуры не пытается с доски снять? Очень смело, ты не человек, а конная статуя!

— А ты никак влюбилась в инвалида? Ой бабы, я не могу! Да он ссыт за себя ответить, а ты впрягаешься!

— Я просто вижу, что у тебя за плечами Рубен Суренович, и не нахожу слов для приличного ответа.

Слова-то у меня, конечно, были, но не было охоты их использовать. Хороший игрок в шахматы - стратег, он должен видеть серию шагов заранее и предугадать действия соперника. Резкие и необдуманные решения почти всегда ошибочны в перспективе. Но не все умеют эту перспективу ясно представлять. Я умею, поэтому молчу и без явной необходимости в разговор не вступаю. Дело вовсе не в трусости, объясняю я себе, просто бумага имеет то преимущество над речью, что позволяет думать наперед и шлифовать законченные фразы. Но в реальной жизни нет черновиков, нет команды Ctrl + Z и delete, я вынужден все сразу говорить, а это неминуемо ведет к промашке, которая задает неверный вектор всей партии.

Дениса выставили «освежиться». Такую санкцию тренер применял, когда слышал мат в стенах «учебного заведения». Даже грубого жаргона было достаточно для епитимьи. За хамское отношение к другим участникам можно было и вовсе вылететь. «Шахматы - спорт для терпеливых, остальные могут сразу записываться на бокс и там работать над своей агрессией» - говорил Рубен Суренович. Я был полностью с ним согласен, поэтому ходил на занятия с удовольствием и не только из-за того, что…

— Ты в порядке?

— Да, спасибо, это было очень мило с твоей стороны. И смело.

— И глупо. Денис ведь может говорить и по-другому, когда мы не этом месте. А остроумие - не нож, оно не защищает обладателя. Скорей наоборот.

— У тебя здесь есть не только остроумие, но и друг.

— Спасибо, Слава. Надеюсь, ничего такого не понадобится делать.

— А я уже надеюсь на обратное, честно говоря.

— Ого! Не ожидала! Если Денечка тебя так бесит, почему ты ничего не говоришь ему об этом?

— Решил повременить до дня Святого Валентина.

— Я смотрю, у тебя с мальчиками особые отношения?

— Только с ним. Он же как никак предохраняется!

И она рассмеялась таким звонким и детским смехом, что я чуть было не разуверился в горстке сушеных бабочек, украденных у нее тайком. Не спрашивайте, зачем я их хранил. На эту содранную лезвием пыльцу я покупал ее существование и свою любовь.

— Вот ты куражишься над бедным инвалидом, а тебе шах!

— Дай-ка подумать… Меня спасет белая королева!

— Ее убьет черный конь коричневого цвета, советую подумать.

Рискованный пассаж! Она может и знать, что на английском называют «хорс», кроме лошади и виски. И да, оно тоже коричневое.

— Но у меня нет другого выхода. Придется отдать королеву, чтобы спасти королевство.

— Выход найдется, если ищешь вход. Даже в этой партии. Нужно всего лишь устранить угрозу. Ты концентрируешь внимание на диагонали короля, на защите и жертве, а надо посмотреть, что вынуждает тебя защищаться и жертвовать. Не следствие, а причина требует хода. Другой сектор доски, другая драма. И ты увидишь, что…

— Убить можно первой. Для этого не нужно умирать.

— Я потерял офицера, но приобрел философа. Всегда бы так меняться.

— Ты думаешь, что измениться так легко и просто?

— Я думаю, как ставить тебе шахи, полезные для ментального здоровья.

— Ты очень умный собеседник, но всегда молчишь. Почему?

— Потому что эти величины прямо пропорциональны.

— Что ты делаешь после клуба?

Такого поворота я не мог себе представить и, скорее всего, жутко покраснел, пытаясь скрыть смятение, замешательство и страх, что она видела, как я за ней ходил, и вот решила предъявить за это. Пошутить об этом. Да просто упомянуть, не все ли уже равно? Я разоблачён, подавлен и, наверное, да что там, как пить дать, она уже меня смертельно ненавидит за то, что я ее кошмарил эти месяцы, внушая неуверенность в координатах, датах и адекватном восприятии миров. Конечно, дурень, как я мог надеяться, что это продлится долго? Где прокололся? Когда следил? Или когда подкладывал с намеком книги, где кое-что подчеркивал и писал, теряя всякое терпение в порыве спасти ее? Она ведь снова и снова шла, несмотря на мои слова, несмотря на «Охоту на василиска» и «Амнезию души», несмотря на страх, что кто-то наивно-добрый устанет ее учить и вывалит правду-матку на стол, где ее родители разливают вечерний чай. Да, вот такой я злой. Буду, когда устану. А пока…

— Я собираюсь проводить тебя домой. Если ты не против, конечно.

— Ничего себе, какая щедрость! С чего бы?

— Ты не подумай ничего дурного, я не такой! Но, полагаю, так судьба скорей сведет меня с юношей, который мне небезразличен.

— Бааа! Кто я такая, чтоб препятствовать любовным узам? Веди куда хочешь, разумеется, чего не сделаешь во имя светлых европейских идеалов?

— Я знаю, чего ради них не делать, но скорее откушу себе язык, чем откажусь от райского блаженства.

— Какой ты вероломный, Вячеслав! Чуть что и сразу к девочкам! Денис сойдет с ума от одиночества…

— Не парься! Что что, а эта кара ему точно не грозит! Хотя от полного некроза невостребованных органов он не застрахован…

Мы бы так и перешучивались по дороге домой, которую я знал лучше, чем родную, но будет, есть и было одно «но»: я ничего такого не сказал. Я испугался быть разоблаченным и осужденным на вечное изгнание по факту своего вредительства, которое она, не надо заблуждаться, не оценит. Если бы я вызвался проводить, обнаружил свой интерес, то лишь укрепил бы ее подозрение в том, что книжный вор наоборот - это я, единственный неудачник из окружения, который только буквы просеивает в сознании, но палец о палец не ударяет, чтобы воплотить иллюзию в явь. Это так на меня похоже: не сказать прямо, а выдумывать невероятные ухищрения, дабы окольными тропами и увесистыми томами выразить шесть букв и один пробел: «Не надо». Мудак, короче. Ведь все, что я в итоге смог сказать…

— Не знаю. Как всегда…

— А где у тебя «всегда»?

— «Неверленд». Тебе не понравится такой остров.

— Почему же? Я тоже не хочу взрослеть.

— Там никто не хочет и это стремно.

— Проблемы дома?

— Нет, забей. Но за участие спасибо, я тронут.

— Тогда пока?

— Да, до скорого! И это… береги себя. Если Дениска хочет пошалить, дай ему мой номер. Он, если что, по мальчикам, не строй иллюзий. Замуж в другой раз.

— Спасибо, Слав, а то я уж занавеску на подол пришила, беспорядок нечем прикрывать. Какая жалость! Увидимся. Только это… у меня ведь нет твоего номера. Подозреваю, информация такого рода не разглашается без ксивы и подписки о невыезде.

— Хватит честного слова, что от тебя военкомат звонить не будет.

— Клянусь покоем Пречистой Девы, что бы это ни означало!

— Да будет так!

Покрываясь предательской краснотой, я продиктовал свой номер. В жизни бы не подумал, что это произойдет. Конечно же, она взяла его, как берут пустяк, машинально, ведь привыкла общаться с ребятами и обмениваться контактами, хоть это и немного старомодно. Какие-то номера… Возможно, кто-то еще так делает. Я же стоял как истукан, говорил цифры, любил ее и готов был выдать даже пароль от сейфа, только бы она не додумалась, кто подкладывает книги и забирает бабочек, обструганных лезвием до скелета.

Я даже не пошел за ней тогда, ведь оказался в зоне видимости и утратил преимущество. Она могла бы обернуться, меня увидеть и баста, как говорят испанцы, меня бы уже ничто не смогло спасти. Она бы тут же догадалась, кто я и зачем преследую ее. Пришлось идти домой, гадая, куда же она свернула: туда, где лежала книга, замотанная толстым слоем пленки, или в другое место, новое, о котором я еще не знаю? Ведь в нашей с ней игре все чаще проступали крестики побед и нолики досадных поражений, которые блокировали линии ходов и не давали нам преодоления друг друга. Мы застряли на поле, где ничего решающего не происходило. Я не мог пересилить ее упрямство в разрушении себя. Она не могла убедить меня, что бороться уже нет смысла.

Но в этот день кое-что на поле изменилось. Вечером я «случайно оказался» в той части парка, где мы играли с ней в терпение и настойчивость. Там не было моей книги - взяла! - но была другая. «Бледный огонь» Набокова. Ничего себе! Я даже не знал, что у него была такая книга. Как-то мимо меня прошло все то, что было не на русском. Название не обмануло: я почувствовал ожог, когда увидел надпись на обороте. Она игриво интересовалась: «Кто ты, добрый самаритянин? И когда ты перестанешь мне вредить?». Ну конечно, именно так она это и воспринимает. Польза и вред смешались в ее сознании и бросают на меня искусственную тень. «Дура! Я пытаюсь тебя спасти, а ты… По телевизору кого-то убивают, на ОБЖ молчат, мои родители не помнят, когда такое было, что я родился, и я понятия не имею, что еще можно сделать! Меня никто не учит и не учил ловить подохших бабочек над пропастью во лжи» - все это искренне бы прозвучало, но я такое писать не стал. Следующей книгой я выберу «Над пропастью во ржи» и понимай как хочешь!

Дома я разложил потусторонний баттерфляриум и внимательно вглядывался в пыльцу, пытаясь ее понять. Зачем? На вкус она напоминала ландыши.

Глава 4

Весенним днем, похожим на пощечину, когда вдруг понимаешь, что не живешь, а вокруг - тоска, я с превеликим тщанием собрался и пошел туда, где не должен был бы оказаться. Конечно, с точки зрения происхождения и материальных благ, туда мне и дорога, горемычному, и нечему тут удивляться, сказали бы в «Опеке и попечительстве». Лишь бабушка была убеждена, что мне там не место и вообще меня ждет светлое будущее, в чем бы оно ни выражалось. Наивная добрая женщина, как я не хотел ее разочаровать! Но к тому времени бабушка уже была покойной, я жил с родителями, что числились живыми номинально, а фактически никто не мог бы это подтвердить. Прозвучит цинично, но мне уже все равно. Даже лучше, что никто не путается под ногами и не рвет душу своими сетованиями. Такой, де, умный мальчик, светлая голова, и так скатился, так низко пал в погоне за дешевым наслаждением. Ну что ж, валяй, незримый обличитель, я весь внимание. Щас, только вещи ношеные приберу, квитанции из ломбарда спрячу и тараканов выгоню на кухню, чтоб не подслушивали разговоры во спасение души. Им вредно, они от этого плодятся реже.

Настроение не очень. Из моего лица как будто вынули каркас, и все нанизанные на него предметы разбежались. Нос в одну сторону, но расстрою, чиновником он не стал, рот - в другую, тянет лямку от сигареты до сигареты, глаза слезятся, потому что весна, черт ее возьми, все вокруг превращает в воду и смывает мои зрачки - темные, в цвет души. Даже бабочки плотнее закручиваются в кокон, чтобы выдержать натиск вод. И правильно, только вышел - ботинки уже промокли и крылья уже оторваны. Усталость, тяжелая, как первые дни простуды, нашептывает: «Назад! Неужели ты все еще думаешь победить, оставь ты нелепые эти планы! Твой самоубийственный гамбит ничего не даст, это риск, как танцы, на которые ты не ходишь». Я все понимаю, моя непрошеная усталость, но ты - всего лишь маска моей беспомощности, моей уверенности, что ничего не выйдет. Я узнаю тебя из тысячи, не робей и выйди на божий свет. Мы сразимся лицом к лицу, как подобает настоящим паладинам. Да, смельчак всегда устремляется в жерло битвы. Но мудрец его избегает. И я иду, одолеваемый бессонницей и апатией, но не борюсь с шепотом, который меня «спасает». В конце концов, я делаю то же самое: вытаскиваю вот человека из дерьма, а он брыкается и говорит «Не пахнет!». В полной дискоммуникации с самим собой я вошел в неприметное здание, которое вполне могло бы есть людей, никто бы даже не услышал хруста. Есть такие архитекторы в Москве, которых я бы лишний раз проверил, вдруг что?

Раньше я любил весну больше всего на свете. Одной глобальной перемены к лучшему было довольно для того, чтобы я верил, будто в будущем все будет просто замечательно и надо лишь немного потерпеть, пока последний снежный островок растает. Но таял этот снежный островок, я видел, что землей становится проталина, и больше ничего не совершалось, хотя в душе искрило и надеялось. И как-то было этого достаточно, баланс сходился. Мы вместе с «бабой» получали пенсию, устраивали «день деньготратения», когда все можно, даже в супермаркет за конфетами, и вместе ели эти разные конфеты, по пять, но из каждого ящичка. Мне было важно, чтобы они были разными, как будто мы скупили весь прилавок и все удовольствие сразу. Не так уж были хороши эти конфеты, честно говоря, и половина мне не нравилась, но ощущение полного кулька, окрашенного в невообразимые цвета, которые в жизни точно не встречались, было подобно радости пирата, нашедшего набитый золотом фрегат. Я книжно изъясняюсь, что поделать, но кроме книжек и конфет я в детстве толком ничего не видел. Романсы вроде «Плесните колдовства в хрустальный мрак бокала» на стареньком магнитофоне не считаются, это тоже ведь литература, еще какая! Включаешь такой романс, открываешь окна и чувствуешь, что воздух совсем другой. Им дышала «Одиссея капитана Блада», в нем рождались все баллады Шиллера, в нем разбрасывали феи колдовские свои следы. По ним можно было пойти и достать черемуху. А теперь что? Весна все та же, но я другой. Ничего не чувствую, кроме сырости. Ничего не жду, кроме встречи с ней.

Я зашел в небольшую комнату, безликую и пресную, как школьная столовка. Но краска на стене была свежее, линолеум на полу - дороже, а окна выходили не на детский сад. В тупичок с нулевым обзором. Вокруг сидели люди, как в американских фильмах, знаешь, где ты приходишь, чтобы возгласить: «Привет, меня зовут Джон и я алкоголик». И все такие кивают, вежливо здороваются, слушают твою историю, чтобы потом рассказать свою. Мдааа, лучше бы пошел на курсы кройки и шитья для мальчиков из так себе семей. Там хотя бы платят за старания и кормят за казенный счет, а тут за все приходится платить из сбережений, которые бабушка передала мне перед смертью в величайшей тайне и умолила никому не говорить о них. Как только бедная старушка умерла, на жалкие лохмотья набежали не пойми откуда взявшиеся родственники и растащили все, включая квартиренка, оставленного на имя несовершеннолетнего внука, который «не может жить один», а значит «пусть пока там тетя Рая поживет», иначе «эти алкоголики промотают». А кто она такая, эта тетя Рая? Где она была, когда я врал, что у меня температура и вообще гастрит, чтобы остаться дома и присматривать за бабушкой, которая медленно, но верно умирала от болезни без названия и без конца? Она ведь никому не говорила, чем болеет, «иначе они заберут у меня внука, а только ради внука я еще жива». Она часто беседовала со мною так, точно я уже взрослый, уже все знаю, а внук - это кто-то третий и еще маленький, кого нам надо растить и оберегать, что бы ни случилось. Чтобы не случилось то, что произошло со мной. Мы так старались защитить внука, сиротку при живых родителях, что упустили как-то курицу и яйцо: взрослый Слава следил за маленьким и заботился о старушке, стал в доме главным, но в этот миг «внука», которого надо оберегать, не стало. Он послушно возникал из неоткуда, как опереточный, ненастоящий мальчик с пасторальной кружки, играл для бабушки такую роль, но схлопывался, как пузырик, когда видел зимние платежки и думал, чем заплатить. Ведь пенсия уже закончилась, а впереди еще неделя ожидания и ничего, что можно было бы продать. Запинаясь от стыда и робости, он просил «немного денег» для бабушки или «хлеб, который захватить забыли, а суп стынет». Соседи подавали, не скупились, ее и его любили за тихость с кротостью, но они же знали, что не отдаст, и так смотрели. А он, Слава, прекрасно видел мутную подоплеку взгляда: «Самим тяжело, чай, не в ЦАО обретаемся, а тут еще эти, блаженные, и ведь не откажешь!». Он все равно брал кусок, застревающий комом в горле, потому что другого не было. Все это взрослый, ну хорошо, почти взрослый Слава мог бы рассказать эмпатичным слушателям, которые тоже звезд с неба не хватают, но он молчал и избегал глазами вишневых глаз, которые вывалились на мир и прямо-таки кричали: «Ты здесь? Откуда?! Что ты здесь делаешь?! Как же так?! Ты же лучше их всех играешь, ты не можешь вот здесь сидеть и тянуть окурок центральной нервной системы, которой хватило на пять минут небрежного использования».