Рассвет над Петербургом

Пролог

1907 год Особый отдел Департамента полиции Российской Империи, набережная Фонтанки.

На улице все запорошило снегом, но природе казалось, что этого недостаточно, и белые хлопья продолжали сыпаться с небес. Из окна маленького кабинета, заставленного старинными стеллажами, до невозможности набитыми толстыми папками, едва проглядывались очертания Михайловского замка. За массивным столом сидел невысокий, но широкоплечий мужчина. Внешность его не была примечательной, разве что небольшая, но аккуратно оформленная бородка и густые черные усы, которые он позволил себе с той самой поры, как ушел полностью в канцелярскую работу. Но его зоркий взгляд никуда не исчез, он продолжал быть все таким же пронзительным и искрометным. Да, у этого человека был необычайный взгляд, подмечающий и моментально улавливающий все происходящее вокруг — профессиональный навык, выработанный и усовершенствованный с годами. Сын простого ярославского крестьянина-торговца, он прошел всю филёрскую службу от агента до заведующего наружным наблюдением Департамента полиции, был награждён орденом св. Владимира 4-й степени. Его «летучий отряд», выполнявший самые сложные и ответственные задания, отличался высоким профессионализмом, был лучшим в своем роде и входил в Особый отдел «А», который занимался вопросами политического розыска, наблюдениями за деятельностью политических партий и за революционной пропагандой в войсках, а также организацией заграничной агентуры и многими другими жизненно важными вопросами, отвечающими за спокойствие Империи. Природный ум, хитрость, смекалка, трудоспособность и настойчивость выдвинули его, и в скором времени он сделался нарядчиком, инструктором и контролёром. Возглавив вначале всю филёрскую работу Московского охранного отделения, позже был переведен в Санкт-Петербург.

Внимательно изучив очередную папку, он отодвинул ее в сторону и посмотрел в окно на холодный зимний пейзаж, сковавший все столичные постройки. Специально ли было задумано отдать под охранное отделение именно этот особняк, который фасадом выходил на Михайловский замок, где когда-то был убит император Павел I ? Чтобы каждый Божий день каждый сотрудник чувствовал ту неимоверную ответственность за жизнь Государя, которая была на него возложена, и помнил, что любая осечка может привести к непоправимым последствиям. И как тут уйдешь вовремя с работы, когда ее непочатый край, не говоря уже о заслуженном покое после многолетней службы на благо Отечества? Мужчина перевел задумчивый взгляд на свой кожаный диван, размышляя над тем, что было бы неплохо вздремнуть хотя бы полчасика, но в этот момент в двень неожиданно постучали. В кабинет вошел брюнет лет сорока невысокого роста, весьма приятной и благородной наружности, со строгим взглядом.

— Сидите, сидите, Евстратий Павлович! — тут же произнес он спокойным голосом и разместился напротив него на том самом вожделенном диване. — Я, кстати, так и подумал, что вы все еще здесь в этот час.

— Где ж вы мне еще прикажете быть, Алексей Тихонович, — ответил мужчина, усмехнувшись и осознав, что возможность вздремнуть представится не скоро, коль к нему пожаловало начальство, сам заведующий Особым отделом. Говор у Евстратия Павловича был спокойный, певучий и немного простоватый. Зато со своими сотрудниками он хорошо ладил, умел с ними разговаривать и управляться.

— А я к вам, между прочим, заглянул по очень важному вопросу, уверен, что только вы сможете мне помочь в нем разобраться!

— Что ж, я весь во внимании.

— Дело в том, что я снова поднял все документы и архивы касательно того странного случая, произошедшего во время праздничного богослужения в день Крещения Господня, когда Император присутствовал на торжественном освящении воды. Помните, он со свитой проследовал на «Иордань» к Неве. Водосвятие сопровождалось традиционным артиллерийским салютом из 101 залпа с бастиона Петропавловской крепости, и странным образом в одном из холостых зарядов оказалось несколько патронов с пулями старого образца, которые перелетели Неву, осыпали «Иордань», колонны Зимнего дворца, а несколько так вообще залетели в зал, где в тот момент находились дамы посольства, их моментально забросало стеклами. Надо сказать, что тогда Государь чудом остался жив.

— Помню! Как такое не помнить, этот трагический эпизод произошел за три дня до Кровавого воскресенья, — покачав головой, тихо вымолвил Евстратий Павлович. — Выстрел произвела батарея Его Императорского Величества, но расследование было приостановлено, посчитав содеянное «несчастным случаем».

— А вы-то верите в то, что это был «несчастный случай»? — четко и медленно спросил Алексей Тихонович, понизив голос. Взгляд его был прикован к собеседнику: он застыл на месте, не моргая и не отрываясь, следя за каждым его движением.

Спокойно сложив руки перед собой на столе и переплетя пальцы в замок, Евстратий Павлович твердо посмотрел Алексею Тихоновичу прямо в глаза и уверенно ответил:

— Безусловно, нет!

— Вот и у меня совсем другие мысли на этот счет, — и Алексей Тихонович радостно выдохнул, уловив поддержку со стороны своего коллеги. — Более того, погрузившись в это дело, я нашел весьма интересную и ценную информацию, доставшуюся мне от моего предшественника, — и он, открыв свой кожаный бювар, вытащил оттуда несколько документов, помеченных грифом «Секретно». — Как выяснилось, еще в конце декабря 1903 года некий доброжелатель, назовем его «Преданный читатель журнала Нового времени» — так он сам себя именует, — направил анонимное письмо министру внутренних дел Плеве, сообщая о возможности покушения на Государя во время чина освящения воды, ибо «выбранное для Иордани место не охраняется должным образом». Письма такого характера к нам приходят ежедневно в огромном количестве с целью запугать и в большинстве случаев являются надуманными, но меня поразил тот факт, насколько правдивы оказались его слова. Более того, этот же самый «преданный читатель» в начале 1905 года предупреждал нас о том, что будет совершена провокация на одном из придворных балов, во время которого молодая террористка из боевого отряда эсеров попытается застрелить Императора, — и он, протянув Евстратию Павловичу анонимные письма, продолжил: — Все балы в тот год были, безусловно, отменены. А позже в Швейцарии была схвачена молодая женщина, застрелившая на отдыхе одного парижанина, внешне схожего с министром внутренних дел Дурново. Во время допросов обнаружилось, что она является членом боевой организации революционеров, и первое ее несостоявшееся задание, которое нам удалось вовремя предотвратить благодаря этому посланию, было покушение на царя во время бала! — закончив свою речь, Алексей Тихонович еще раз очень внимательно посмотрел на Евстратия Павловича.

— Что вы предлагаете? Найти того самого «преданного читателя»? Да им может оказаться кто угодно! Мы изучали эти письма, я их прекрасно помню, отдавали нашим коллегам на экспертизу, но мы даже не смогли установить происхождение бумаги, на которой они были напечатаны. Этот «преданный читатель» слишком хорошо скрывается.

— Так-то оно так, но я думаю, уважаемый Евстратий Павлович, что нам не стоит искать далеко. Такие люди обычно не прячутся по закоулкам и глубинкам нашей Родины.

— Ну и где же нам тогда выслеживать столь полезного человека, который, судя по всему, ведает большей информацией, чем мы, главное охранное отделение Российской Империи? — и Евстратий Павлович грустно усмехнулся.

— В начале я было подумал о том, что он является нашим агентом, внедрившимся в группу эсеров, а посему предупреждает о будущем терроре. Правда, такой вариант мне кажется самым маловероятным, так как никто из агентов в этом не был уличен, но, тем не менее, его отметать не стоит. Ряд наших штучных специалистов очень тщательно шифруются, либо... — и он сделал короткую паузу, — ...либо он один из тех, с кем эсеры тесно общаются и чьим большим доверием пользуются! Так или иначе, в их кругах происходит утечка информации, и нам это на руку!

— Если это так, то ваши предположения не сильно упрощают нам жизнь!

— Я бы не сказал, — и Алексей Тихонович, встав со своего места, подошел к окну и посмотрел на очертания Михайловского замка; затем его передернуло, и он резко нахмурился. — Особую любовь к этой шайке революционеров питает наша либерально настроенная интеллигенция, которая также имеет возможность финансово подпитывать их злые умыслы, из чего я могу сделать следующий вывод: нужно внедрить в их ряды нашего человека, а кто, как не вы и ваш отдел, знает в этом истинный толк!

— Задумка хорошая, — поджав губы, ответил Евстратий Павлович, и его зоркие глаза загорелись с неимоверной силой, в голове моментально стали прокручиваться всевозможные замыслы. — Проблема в том, что та самая интеллигенция абы кого в свои круги не примет, они знают друг друга многие годы. С чего вы вдруг решили, что хоть один из них согласится с нами сотрудничать?

— Я ожидал получить от вас данный вопрос, — и Алексей Тихонович сразу же достал несколько газет и журналов, среди которых были «Русскiй вестникъ» и «Свѣтъ», содержащие однотипные броские заголовки. — Считаю, что есть один очень интересный персонаж в городе, давеча привлекший мое внимание. Думаю, он обязательно захочет нам помочь, так как мы со своей стороны тоже сможем оказать ему весьма достойную услугу, — он передал печатные издания Евстратию Павловичу, который быстро стал их зачитывать вслух.

«Очередной колоссальный выигрыш на рысистых бегах», «Человек, который сколотил целое состояние на забегах, король тотализаторов», «Закрытие тотализатора на Коломяжском ипподроме ввиду неимоверного выигрыша», «Попытка ограбления короля ипподрома» — и Евстратий Павлович, ухмыльнувшись, удивленно покачал головой. — Хотел бы и я стать таким же везунчиком, который умудряется богатеть на ровном месте!

— Он, конечно же, везунчик, но, судя по всему, этого типа достают все, кто только может, с конца прошлой осени, в особенности организаторы скачек, и он явно вхож в высшие круги, на такого сразу же обращают внимание! Денег у него немерено, а вот спокойствия явно не хватает, а тут еще и попытки ограбления

— Что ж, идея неплохая. Надо будет с ним встретиться на одной из конспиративных квартир, прощупать вначале, узнать побольше о его круге общения, куда вхож, у кого на приемах бывает и членом каких клубов является. Если его кандидатура нам подойдет, то постараться завербовать, а затем и подыскать подходящего агента, которого он смог бы внедрить в свое общество.

— Согласен, но к выбору последнего необходимо подойти крайне основательно и ответственно, — Алексей Тихонович победоносно щелкнул языком, словно почувствовав, что напал на верный след и его затея всенепременнейше выгорит. — Это должен быть человек, обладающий природным умом, смекалкой, цепкой памятью, умением нравиться другим и, в особенности, дамам!

Евстратий Павлович с интересом перевел взор на своего собеседника:

— Это еще к чему?

— Поверьте, дорогой друг, эти барышни из высшего общества разболтают всё и обо всем, если всерьез кем-то увлекутся, а мы не можем упускать такую прекрасную возможность. Так есть у вас такой человек на примете? — и он в предвкушении принялся потирать руками.

Евстратий Павлович достал маленький ключик, спрятанный во внутреннем кармане кителя, и, открыв верхний ящик своего стола, вытащил оттуда очередную толстую папку с данными агентов особой важности. Он медленно и очень тщательно стал перелистывать страницу за страницей, пока вдруг не остановился на одной. Его глаза снова ярко заблестели, и он протянул папку Алексею Тихоновичу. Тот внимательно оглядел фотокарточку молодого человека, рядом с которой шла его характеристика.

— Идеально подходит, недавно переведен во второе отделение, где уже успел проявить себя весьма должным образом и завязать контакты с нужными нам людьми! — сообщил Евстратий Павлович.

— Думаете, справится?

— В нем можете даже не сомневаться!

***

Из воспоминаний Николая II от 6-го января 1905 года

«Вышли к Иордани в пальто. Во время салюта одно из орудий моей 1-и конной батареи выстрелило картечью с Васильевского остр. и обдало ею ближайшую к Иордани местность и часть дворца. Один городовой был ранен. На помосте нашли несколько пуль; знамя Морского корпуса было пробито».

«Моя же батарея меня и расстреливает. Только плохо стреляет.»

Глава 1 Быт Александра Афанасьевича

Он не любил разгуливать по дому в халате хотя бы потому, что его день всегда был расписан, и тратить время попусту, тем более на такую глупость, как смена гардероба, казалось ему дикостью. Чего, кстати, никогда не понимала Агафьюшка, его горничная, которая каждый раз вешала шелковый халат на самое видное место в спальне, но за все то время, что она проработала в этом доме, халат пользовался спросом лишь дважды. В первый раз — во время сильного похмелья Александра Афанасьевича, которое он схлопотал после очередного крупного выигрыша в пари, и это сулило ему просидеть весь день в опочивальне; а второй раз — во время забастовки студентов в феврале 1899 года. Выходить на улицу оказалось небезопасно, так как полиция не сильно разбиралась, кого разгонять нагайками, а потому доставалось всем: как горожанам, так и своевольной молодежи, которая, судя по всему, еще не догадывалась, к каким печальным последствиям это может привести, и продолжала грезить своими утопическими мечтами.

Александр Афанасьевич снимал квартиру на третьем этаже шикарного доходного дома, расположенного почти в самом центре Петербурга, неподалеку от Знаменской площади. Надо заметить, что наш герой предпочитал все самое роскошное и помпезное, поэтому к выбору жилища подходил максимально скрупулезно. Узнав, что небольшая, по барским меркам, квартира из шести комнат и с великолепным торцевым эркером, выходящая сразу же на пересечение двух улиц, пустует, он тут же поручил своему агенту связаться с владельцем дома. Великолепное, монументальное строение, богато украшенное всевозможными архитектурными деталями, мгновенно влюбило в себя Александра Афанасьевича. Почти все дворцовые задумки были воплощены в декоре его фасада: кариатиды, поддерживающие закругленные фронтоны, оконные проемы, обрамленные горельефами грифонов, маскароны, башенки со шпилем, гирлянды из цветов и прочие лепные украшения. Правда, на публике, заводя разговор о своем доме, он любил поговаривать с присущей ему легкой надменностью: «Не Растрелли, конечно, и даже не Ринальди, но жить можно!». Однако самому архитектору бросить такую фразу в лицо, безусловно, не позволял себе, так как состоял с ним в дружеских связях.

А еще дом был построен с учетом всех технических нововведений того времени, и в нем был даже лифт, отделанный ценными породами дерева и инкрустированный латунным и бронзовым металлодекором, но попасть в квартиру пешком по широкой парадной лестнице оказывалось все равно гораздо быстрее. Хотя, когда к Александру Афанасьевичу заглядывали дамы, а это случалось довольно частенько, ибо в свои 60 лет он был статным, высоким мужчиной, пышущим здоровьем, с шикарной копной черных волос, в которой прослеживалось лишь несколько седых прядей, добавляющих ему благородства и шарма, произвести впечатление поездкой на лифте было как нельзя кстати. Но самым прекрасным в этой чудо-технике, с его точки зрения, были размеры: столь крохотные, что лишь прижавшись друг к другу максимально плотно, можно было разместиться в кабине. Далее в ход шло дорогое иностранное вино, которое он всегда приобретал на первом этаже своего дома в ренсковом погребе, и эффект сближения наступал незамедлительно.

Свою съемную квартиру он обожал не меньше прекрасных дам и проводил немало времени в антикварных салонах в погоне за очередным предметом убранства, некогда принадлежавшим какой-нибудь великосветской персоне или даже династической семье. К излюбленным местам также относились магазин «Братьев Тонет», изобретших популярные венские стулья, и Торговый дом «Мельцер Ф. и К», расположенные на Невском проспекте. Оба носили высокий статус официального поставщика императорского двора! Что уж греха таить, жилище его было обустроено пышно и со вкусом: были в нем гарнитуры из таких пород дерева, как палисандр, мореный дуб, карельская береза, массив ореха

Итак, утро Александра Афанасьевича начиналось не раньше десяти часов. Ранние завтраки он не любил, но жить без кофе не мог, поэтому в гостиной, помимо любимого напитка, его поджидал еще и сопроводительный инструмент в виде «Вестника Европы», на ознакомление с которым уходило около часа каждого дня. Далее следовала пешая прогулка до самого «Кафе де Франс», что на Невском, где завтрак подавался с полудня до трех часов и где можно было обсудить с местной буржуазной интеллигенцией последние сплетни города, а также узнать о предстоящих театральных постановках и о том, кто этим вечером намеревался ужинать в «Палкине». Примерно к одиннадцати часам вечера он подъезжал к пересечению Владимирской и Невского и просиживал в ресторане с самыми просвещенными деятелями города, к которым относились писатели, поэты, историки, юристы, торговцы 2-й и 3-й гильдии, до самой поздней ночи. В список других популярных мест входил ресторан «Кюба» на Большой Морской, где как раз-таки нередко заводились светские беседы с представительницами прекрасного пола, ибо это был один из немногих ресторанов города, куда любили захаживать дамы из высшего общества без сопровождения. Также он частенько обедал в ресторане «Медведь», бывал и в «Вене» на Малой Морской, что напротив дома «Пиковой дамы», но туда обычно заглядывал по окончании театральных представлений. Популярный ресторан «Донон» полюбился ему не сразу, а лишь после того, как однажды зимой 1905 года он стал свидетелем сцены ревности Сергея Дягилева к своему кузену и любовнику Дмитрию Философову, обедавшему там с Зинаидой Гиппиус. Этого казуса хватило, чтобы стать не только постоянным клиентом ресторана, но и вхожим в круги скандальной баронессы фон Гильденбанд, обожавшей сплетни. А этой пересуды Александру Афанасьевичу хватило на весь декабрь. Вообще, что касается Дягилева, то слухов разного рода ходило вокруг его персоны много, и почти все они оказывались правдой. Талантливый, находчивый, предприимчивый и жутко тяжело расстающийся с деньгами, причем не только со своими, но и с чужими, хотя порой чувство мести заставляло его пойти на крайне большие траты.

Надо признаться, что шумихи вокруг Зинаиды Гиппиус и ее мужа Мережковского было не меньше, а теперь, вдобавок ко всему, все стали обсуждать их тройственный союз, к которому примкнул Философов. Несмотря на то что такие отношения были неприятны нашему герою и даже отвратительны, он частенько посещал их литературные салоны, проходившие в воскресные дни в квартире на Литейном, ведь там можно было повстречать столько талантливых людей эпохи Серебряного века. Здесь они зачитывали свои произведения, делились новостями, задумками и мыслями, которые у многих переплетались хоть и в единую, но странную форму свободы. Да, веяние свободы царило в умах тех, кто относил себя к рядам интеллигенции. Революционные идеи витали в воздухе, пропитанном антимонархическим духом, и с каждым годом он все сильнее и сильнее нависал над столицей, а между тем Петербург продолжал блистать — так же ярко, так же богато и обреченно. Что поистине скрывалось за этим блеском? За этими нежными стихами, литературными вечерами, невинными религиозно-философскими темами и страстными ухаживаниями? К слову сказать, Александру Афанасьевичу обо всем об этом было прекрасно известно, но он и не подумывал отказываться от моды своего времени и хотел оставаться в центре внимания и в курсе того, что происходило в столице.

Для поддержания своего реноме он любил захаживать в гости и к уже вышеупомянутой Варваре Ивановне фон Гильденбанд, у которой собирались как представители высших кругов, так и писатели, художники и даже революционно настроенная молодежь. Дом баронессы обходил все невзгоды того времени, и в ее гостиной обсуждались самые разные темы: начиная от безобидных концертов, балов, благотворительных вечеров и заканчивая опасными политическими дискуссиями.

Империя еще не оправилась после «маленькой победоносной войны», закончившейся сдачей Порт-Артура, уступкой южной части Сахалина и подписанием позорного Портсмутского мирного договора. Параллельно с военными действиями на Дальнем Востоке продолжало усиливаться революционное настроение в столице, вылившееся в итоге в Кровавое воскресенье 1905 года, за которым последовала череда других, не менее ужасных событий. Словно удавка на шее, она затягивалась с каждым вдохом все сильнее и сильнее, полностью парализуя страну: появлялись очередные пугающие идеи и замыслы. Так, во время одной прекрасной летней встречи Мережковский выдвинул свою новую теорию: «Самодержавие — от антихриста», покусившись на святая святых, главный постулат православной России. Ведь Царь всегда в умах русского человека был помазанником Божьим. Полагаете, глупо считаться с такими лозунгами, выдвигаемыми писателями и поэтами? Нет, учитывая тот факт, что в слово заложена огромная сила, которая может как возвысить, так и погубить, а пелена невежества, которой окутаны людские умы, поможет довести задуманное до логического конца. Ведь и среди поэтов были террористы, жившие под девизом: «В борьбе обретешь ты право свое!». И они не гнушались любыми средствами этой борьбы. В журналах, безусловно, просачивалась информация о жертвах террора: великий князь Сергей Александрович, министр просвещения Николай Павлович Боголепов, петербургский градоначальник Владимир Федорович фон дер Лауниц, граф Павел Павлович Шувалов; в списках были и губернаторы, вице-губернаторы, генералы, стражники и простые люди — всего насчитывалось около 9000 человек. Хотя, пожалуй, «просачивалась» — далеко не самое подходящее слово: эту информацию так часто смаковали, над этим глумились и даже восхваляли Страшно представить, что творилось в те годы в сознании народа.

Стоит добавить, что одной из опаснейших должностей того времени являлся пост министра внутренних дел. С начала XX века были убиты эсерами Дмитрий Сергеевич Сипягин, а затем сменивший его Вячеслав Константинович фон Плеве. Последующий министр, Пётр Дмитриевич Святополк-Мирский, был снят с должности после событий 9 января 1905 года, когда во время мирной демонстрации рабочих к Зимнему дворцу с петицией была совершена провокация со стороны революционеров, что привело к гибели огромного количества людей. В истории эта трагедия сохранилась под страшным названием «Кровавое воскресенье», под стать тому ужасающему кирпично-красному цвету, в который в те годы был облачен Зимний. И вот, наконец, данный пост перешел в руки талантливейшего человека, Петра Аркадьевича Столыпина; о таких говорят: «рождается раз в сто лет», и появляется надежда на то, что в Империи все еще может измениться в лучшую сторону. Хоть и маленький, но лучик света, который всеми способами пытаются уничтожить.

В августе 1906 года произошло очередное покушение на Столыпина и его семью. Кстати, взрывное устройство для этих целей было изготовлено в мастерской большевистской «Боевой технической группы» Красина, которая располагалась в квартире Алексея Пешкова (в дальнейшем известного под псевдонимом Максим Горький). Если кто-то начнет утверждать, что к тому времени Горький со своей сожительницей был уже в эмиграции, то да, это действительно так. По поручению того же Красина он уехал в США с целью собрать деньги для подготовки революции в России и, кстати, в этой стране Нового Света его встречали как героя! Учитывая тот факт, что третьим сопровождающим во время его путешествия был телохранитель из той самой «Боевой технической группы», можно смело утверждать, что его охраняли намного лучше, чем многих министров.

Рассказывать о том, сколько за тот период было совершено ограблений банков, ломбардов, почтовых отделений, не будем, ведь это и так очевидно, а между тем любимый «Вестник Европы» продолжал описывать прекрасные и лучезарные пейзажи заграницы, периодически сравнивая их с тухлыми и унылыми равнинами России. Подействовало ли это на сознание русского народа? Вам судить, но в революционные годы, в особенности в 1906 году, многие знакомые Александра Афанасьевича, получив паспорта, покинули Петербург. Круг его общения сильно сузился, а тут очередной скандал и очередная новость, о которой он услышал на днях: пошел слух о том, что Столыпин все же намеревается распустить Думу II созыва, а это означало лишь одно: страну в скором времени накроет очередная крамола. И мало кто верил, что у председателя Совета министров получится затушить новое революционное пламя, но Александр Афанасьевич продолжал жить своей обыденной жизнью, к которой он привык, с которой он не хотел прощаться. Ведь Петербург все еще продолжал блистать, а то, что происходило на самом деле за этим ярким занавесом, основной массе, в том числе и ему, знать было не обязательно. Хотя глупо полагать, что никто не догадывался, не представлял, чем все может обернуться, но, как уже было сказано ранее, жизнь была столь прекрасна, а Петербург так многогранен, что глубоко влезать в эти неурядицы никто не собирался. Правда, все уже давно почувствовали на себе холодный блуждающий ветер перемен, просачивающийся в каждый дом и каждую столичную квартиру и столь рьяно будоражащий воображение высшей интеллигенции.