Минута до Бруклина

Вселенная Салема — отличная от нашей Вселенной

Дождь за окном обгладывал заброшенный, покосившийся дом напротив. Окна в нем давно были выбиты — наша с Ником работа. Последние жильцы съехали оттуда еще до нашего появления у Доллис, но она все равно всыпала нам по первое число за разбитые стекла.

Ну, или за то, что мы ее разбудили.

По раме ползала сонная от холода муха. Я тоже был сонный, а еще голодный. Мухе повезло, что под рукой у меня не было ничего, чем можно было бы ее прихлопнуть.

Ник ушел утром. Я соврал ему, что мучаюсь с животом, чтобы он не уговаривал меня выйти на улицу. Доллис, как обычно, спала. Доллис — настоящая сова, ее время — ночь. (а стихия — бухло, ха-ха.)

Я сидел у окна, должно быть, уже пару часов. У меня затекли плечи, но мне казалось, что я вот-вот нащупаю что-то в мыслях, что-то такое, что, наконец, расставит все по своим местам. И я пойму, как вести себя, пойму, как правильно жить и что я должен чувствовать.

Я почти не двигался. Я даже не оделся, когда вылез из кровати.

Серость за окном обволакивала меня, и в моей голове тоже не было ни просвета, ни лучика.

И нет, мне не было комфортно вариться в этом, просто ничего другого не оставалось. Я сидел и складывал рифмы. Строчки, сотни строк! Я мог бы, наверное, написать целый цикл про чертов дождь, подобрать сколько угодно слов. Но ничего из того, что всплывало в сознании, не казалось достойным. Я проматывал строчку за строчкой, приказывая невидимому генератору рифм: «Следующую давай, все не то!»

И рифмы всплывали, причудливо переплетаясь с мыслями о тихой безысходности, и вся эта смесь становилась еще серее, чем дрянь за окном.

Сегодня был последний день каникул. И он ничем не отличался от предыдущих двух недель.

* * *

Доллис стала нашим опекуном, когда мне и Нику было по шесть лет. В нашей квартире случился пожар, мы в это время играли на улице.

Как это вышло — доподлинно неизвестно. Доллис говорила, что кто-то из тех пьяниц, проводивших у нас дома свое вечно свободное время, уснул с тлеющей сигаретой. Вместе с нашей квартирой сгорели еще две. В общей сложности пожар унес семь жизней. Забрал он и нашу с Ником мать Дезу.

Мы с братом смотрели на огонь с улицы. Когда началась суматоха вокруг, Ник заплакал. Я тоже разревелся за компанию, хотя сам ничего особо не чувствовал.

Дезу мы не вспоминали. Ни в разговорах, ни глядя на фотографии. Иногда мы с Ником слышали, как Доллис заплетающимся языком пересказывает историю пожара очередным гостям, которые появлялись в нашем новом доме, как грибы после дождя. Гости произошедшее горячо обсуждали, много курили прямо в зале и часто засыпали, не потушив сигареты.

Вообще, кроме меня, Ника и Мыши, бешеной рыжей кошки, которая всегда бросалась на мои ноги, как на добычу, в доме Доллис никто не задерживался надолго. Последний рекорд в полтора года был поставлен, когда мне и Нику было одиннадцать. Почти четыре года назад.

Рекордсменом стал высохший от пьянства Харлоу, высоченный человек-скелет без двух передних зубов. Я запомнил его, потому что он постоянно обещал «взяться за нас». На прощание он отлупил Доллис так, что казалось, тетка сунула лицо в улей.

Харлоу сильно шепелявил, но мы с Ником пошутили об этом при нем только единожды. Оскорбившись, он озверел и бил нас, по-моему, одновременно с двух рук. Он орал: «Шо штаршими будешь увашительней, шопляк!»

После этого мы передразнивали Харлоу, только закрывшись в нашей комнате. И намного жестче.

Сначала мы с братом обрадовались, что Доллис распрощалась с Харлоу, но за его уходом последовала вереница новых теткиных знакомств. Наша веселая семья продолжала свой спуск на дно.

Не нужно гадать, что если в доме есть что-то крепче сорока градусов, если это «что-то» разливать да выпивать, то дорога к дому не зарастет травой.

Вообще, когда сгорела Деза, Доллис была замужем. В сравнении с нашей матерью, семья Доллис и Гека, ее мужа, была образцовой. Это я сейчас понимаю. Именно поэтому оформление опеки прошло без всяких трудностей. Ну, и потому, что Доллис была нашим единственным живым родственником.

Гек устроился рабочим на стройку, где его через пять дней раздавило сорвавшейся откуда-то сверху бетонной плитой. Его расплющило так, что поначалу не могли установить личность погибшего. Помогла торчащая из-под плиты рука: между указательным и большим пальцем у Гека была набита чайка.

Все эти подробности мы узнали от безутешной Доллис. В истерике она металась по дому, то бросаясь писать записки (наверняка предсмертные), то глотая горстями какие попало таблетки. Она сгребала нас с Ником в охапку, вытаскивала из шкафа одежду Гека, обнималась с его рубашками и все плакала, плакала, плакала.

Когда к нам приходили из опекунской конторы, Доллис в красках рассказывала работникам ужасы собственной жизни: и про сгоревшую заживо сестру, и про расплющенного мужа. Но еще она говорила, что мы, я и Ник, последнее, что у нее осталось. Доллис плакалась соцработникам, что не может есть и спать от горя.

Таким я и запомнил этот период. Тетка не могла ни есть и ни спать, сокрушаясь, но ела и спала.

Брата и меня оставили у Доллис. За нас она получала большие выплаты, которые позволяли не работать.

Постепенно Деза и Гек стали воспоминаниями, которые Доллис пыталась залить алкоголем. Может, она надеялась, что призраки утонут.

После смерти Гека Доллис стало как-то наплевать на все, что ее окружало. Наш дом быстро превратился в заброшку, как в ту, что была напротив. Голубая краска выцвела и облупилась, половицы и двери скрипели, а сам дом как-то осунулся, врос в землю. Забор вокруг частично отсутствовал — мы с Ником растащили его на шалаши и костры. Трава во дворе была высоченная, но притоптанная, поэтому это не особо бросалось в глаза. Вообще, издалека наш двухэтажный дом казался игрушечным, словно его собрали из того, что было, неумелые детские руки.

Если пройти мимо, то на пороге, скорее всего, будет сидеть рыжая Мышь, которая встречает шипением каждую протянутую руку. Характер Мыши вполне обоснован: ей тоже частенько перепадало от дорогих гостей.

Но просто так мимо нашего дома никто никогда не ходил. Он стоял на самой окраине, дальше — только лес, в лесу по ночам орали лисы. Если сюда и приходили люди, то только с конкретной целью — к Доллис.

Я ненавидел приближающиеся голоса снаружи, я знал, что означало их появление. Все пространство дома быстро заполнялось криками, возней и скрипом уставших досок под подошвами.

(дом с нормальными явлениями, ха-ха!)

Один-единственный раз я был рад тому, что у нас постоянно толпится народ, — они прогнали других «гостей», видеть которых хотелось еще меньше.

В тот день, решив, что сегодня в школе МНЕ НЕ ХВАТИЛО, вся компания Роса пришла к дому Доллис. Они звали меня по имени, чего никогда не делали раньше, и кричали: «Выходи гулять, Салем!»

Эти крики были для Доллис, а не для меня. Эти крики были для того, чтобы тетка, услышав их, сказала: «Иди выйди к друзьям, к тебе пришли». Рос (Луирос) — та еще мразь, но он и понятия не имел, что происходит у меня дома ближе к вечеру.

Помню, я наблюдал всю эту картину из окна второго этажа. Дверь в дом открылась, и я услышал бас снизу: «Салем по горло в уроках, катитесь отсюда!»

Рос пытался выглядеть самой крутой обезьяной в зоопарке, какое-то время он перекрикивался с тем, кто вышел к нему из дома. Но потом вся его компания благоразумно отступила, потому что на крыльце появились еще трое собутыльников Доллис.

Тогда я впервые был счастлив, что тетка устроила из дома притон. Я запомнил внезапно подаренное ощущение мнимой защиты. Оно было теплым. Я понимал, что мои «защитники» представляют для меня не меньшую опасность, но какое-то время действительно грелся в этом тепле, чувствуя себя в неприступной крепости.

* * *

Больше всего мне нравился чердак. Там покоились все вещи Гека и его двуствольное ружье. На чердаке лучше всего думалось. Здесь я написал почти все свои стихи.

Еще здесь пылилась куча книг. Я брал их в библиотеке и никогда не возвращал, но мне все равно разрешали брать новые. Это из-за репутации «близнецов, у которых мама сгорела заживо», я знал это. Знал и пользовался.

Передвигаться по чердаку можно было только вприсядку. Свет сюда не провели, но зато здесь находилось большое круглое окно. Я ложился на пол около него и читал, пока не стемнеет. Это был единственный минус чердака: после захода солнца здесь становилось темно, как в погребе.

К своим четырнадцати годам я прочитал Дюма, Кастанеду, Достоевского, Воннегута, много кого еще. Чердак Доллис все больше захламлялся книгами, а мой чердак разрывался оттого, что не с кем было поделиться впечатлениями от прочитанного.

Думаю, что поэтому я не мог не начать писать. В дневниках и стихах осталось все то, что кипело во мне, просило выхода. Буквы в клетках листов — это все, что я мог дать самому себе.

Я упивался написанием стихов, но вместе с этим ненавидел их точно так же, как любил и ненавидел себя. Вечная борьба фантазий с окружающим меня миром. Мой личный вечный двигатель.

Это мучило меня. Разрывало.

Реальность изводила меня. Я читал о добре, в школе нас пытались учить справедливости, я мельком смотрел на любовь по телевизору, но в жизни не видел ничего из этого. Не чувствовал.

Я читал про узы крови, их силу и мощь, но знал, что единственной родственнице я и Ник нужны только ради пособия.

Я читал о силе братской любви, но был уверен, что без меня Нику было бы куда лучше.

В школе из нас пытались вырастить «хороших ребят», но я видел вокруг лишь озлобленных подростков, жестоких и трусливых.

Я все читал и читал: о справедливости, чести, природе человека в целом, но не видел людей, похожих на персонажей произведений Джека Лондона. Я видел только унижающих и униженных, и каждое светлое произведение оказывалось на деле абсолютной фантастикой.

Что тому виной? Искаженный угол, под которым я видел мир? Или уродливая маска, через которую мир взирал на меня?

Я не был похож на свое окружение, ненавидел свою непохожесть, но цеплялся за нее каждой клеточкой тела, потому что только она одна отделяла меня от НИХ.

(как это горько / как это замечательно)

И когда в школе мы читали вслух о чужом благородстве, я невидящим взглядом пялился в парту, лишь бы не разреветься.

Потому что мне снова передали записку с задних парт, сообщающую, что Рос ждет меня после уроков для «разговора».

Потому что каждая прочитанная строчка так невыносимо контрастирует со всем, что происходит вокруг.

И мое ранимое сердце так и гонит слезы наружу, а я ничего не могу с этим сделать. И остается только держать лицо статичным, чтобы не моргнуть, чтобы ни одна слеза не упала на парту, чтобы слезы высохли прямо в глазах.

Чердак прятал меня от мира, и каждое лето, когда даже Доллис умудрялась загореть, я был бледный, а моя одежда — в пыли. Иногда я оставался на чердаке и после захода солнца сидел в темноте, и самому себе казался крысой или тараканом. Это не было плохо, потому что все вокруг были ничуть не лучше.

Ник (вообще он Николас) был старше меня на семнадцать минут. Мне иногда казалось, что за эти семнадцать минут его научили чему-то такому, что знали все вокруг, кроме меня.

Нику досталось это знание, и с его помощью он без проблем существовал, находил друзей, широко улыбался. А мне досталось острое, как нож, мироощущение. И пока мой брат-близнец пропадал на улице, ни о чем особо не задумываясь, я варился в черноте собственных мыслей.

Удивительные дары жизни к первому глотку воздуха — Нику досталась вечная улыбка до ушей, а я взял себе бесконечную печаль.

Мы с Ником были очень разные, но при этом отлично ладили. Наши характеры были абсолютно противоположными, хотя внешне нас было не различить. Нашей внутренней разности я не придавал значения до школы, пока мы не оказались в окружении одноклассников. Именно в обществе я ощутил, что отличаюсь не только от брата, но и от других. Однако Ник никогда не избегал меня, даже под угрозой травли. За это я был ему благодарен и испытывал жесточайший стыд.

Брат учил меня драться, оскорблять в ответ, «не брать все это в голову». Но я знал, я видел его взгляд. Так смотрят на собаку с искалеченной лапой. Моя беда была в том, наверное, что я все понимал.

Ник жалел меня, и мне было стыдно за то, что я «не такой».

Чем старше мы становились, тем больше Ник, сам того не осознавая, стремился избавиться от нашей внешней одинаковости. Доллис долго одевала нас в парные шмотки, поэтому брат стал одалживать одежду у друзей. Потом Ник вернулся домой с бритой головой, стал похож на новобранца. Тетка не водила нас в парикмахерскую и стригла сама, но это случалось так редко, что обычно мы с братом успевали отрастить волосы до плеч.

Я помню, как Ник вошел в нашу комнату, стянул капюшон с бритой головы и виновато улыбнулся мне.

Тогда негласно установилось следующее правило: у меня должны быть длинные волосы, у брата — бритая голова. Теперь мы стали отличаться еще и внешне.

* * *

Кроме меня, никто не залезал на чердак, но свою оранжевую тетрадку со стихами я все равно прятал за грудой книг. Прятал, отползал к выходу, проверял, не видно ли тетрадки… И если было нужно, то перепрятывал. Только после этого я мог спуститься. Обязательный ритуал, основанный на страхе потерять самое ценное, что у меня было.

Я, кстати, яркие цвета вообще не жалую, но эта тетрадь со мной так давно, что я даже стал верить в магические свойства ее пестрой обложки.

Я писал стихи на отдельных листах, там же доводил их до ума и только потом аккуратно переписывал в рыжую тетрадку. Стих всегда помещался в середине листа, а вокруг него вился рой маргиналий, моих мыслей и переживаний. Он дополнял написанное и подкреплял его суть.

Вообще я считал эти стихи текстами песен. Песнями холодной кровати и пыльного чердака, где я напевал их себе под нос, склонившись над тетрадкой. Шептал, обнимая коленки и чуть раскачиваясь в такт. Боже, каким жалким существом я казался самому себе в эти моменты. И каким же потрясающим я находил написанное!

Я трясся над рыжей тетрадкой, я так боялся, что когда-нибудь у меня отнимут все то, что я придумывал все эти годы. Я даже считал, что если наш дом загорится, как квартира Дезы, то я кинусь за тетрадкой без промедления. А Доллис пусть спасает свою пьяную тушу сама.

* * *

Травля за пределы класса не выходила. Остальной школе по большей части было все равно на меня.

Я шел по коридорам, и никто на меня не смотрел. Меня никто не замечал. Я не замечал никого, кроме нее.

(как ее зовут?)

Иногда я перебирал варианты. Ей бы очень подошло имя «Дайана». А еще «Маргарет». Ну, или Лара. Но думаю, ее все же звали иначе… И она никогда не узнает, что, встретив ее в школе, я каждый раз мысленно говорил: «Маргарет / Лара / Дайана, доброе утро!»

Каждый день я видел ее в столовой. Кроме понедельника. По понедельникам всегда давали рис, она, похоже, терпеть его не могла.

По пятницам и субботам я видел ее довольно близко — она занималась в соседнем кабинете. Дайана / Лара была на два класса старше, что я, кстати, узнал из школьного расписания.

Иногда на перемене, оказавшись рядом, я молился, чтобы кто-нибудь назвал ее по имени, но этого не происходило.

Я всегда смотрел на нее украдкой, не задерживая взгляд ни одной лишней секунды. А вот она, как и все вокруг, внимательно смотрела на меня… Еще бы, ведь Рос снова решил подойти ко мне с очередным «разговором».

Глава 1. Беготня

Дождь не унимался.

По пути в школу я дважды наступил в глубокую лужу, в кедах хлюпало.

Утром Ник даже не сделал попыток встать с кровати из-за поднявшейся ночью температуры. Нужно обязательно заразиться от него.

Мои волосы намокли и прилипли к лицу. Дождь барабанил по голове и плечам, очень хотелось спать или хотя бы зонт.

Впереди показалась школа, рядом — футбольная коробка, за ней — три ржавых турника для юных атлетов. Школа состояла из двух корпусов — трехэтажных зданий, соединенных между собой общим коридором, как перекладина соединяет букву П.

Я шел и ненавидел все, что видел.

Мне торчать здесь еще четыре года. Цифра ни о чем не говорит, кажется, что школьные дни никогда не закончатся. Они будут только тянуться, тянуться, тянуться, пока не закончусь я.

Я зашел в школу в толпе прочих учеников, но затеряться не получилось: Рос, Райли, Пол и Бен уже выцепили меня взглядами. Они сидели на скамейке у общей раздевалки и улыбались. Они улыбались всегда.

Я прошел в раздевалку, не глядя ни на кого из них. Они молчали.

Я снял мокрую кофту, повесил ее на самый дальний крючок, пошел обратно.

— Как дела, Салем? — голос Роса.

Я молча прошел мимо. Мне нужно было на литературу, кабинет на третьем этаже. Сколько там до начала урока?..

— Оглох, что ли?

Первой напрягается спина, словно слово «оглох» попало ровно между лопаток, после чего срабатывает инстинкт самосохранения.

Я услышал шаги за спиной, различив их в сотне других и в гуле голосов. Они были по мою душу.

Хотелось побежать, но я сдержался. Я всегда пытался сохранить хоть какую-то гордость.

Меня схватили за шиворот футболки сзади, я круто повернулся, чтобы высвободиться.

Все четверо уже стояли передо мной. Самые ненавистные лица.

Луирос (Рос) Митчел был сыном какой-то шишки в нашем городе. Еще с младшей школы, когда различия между учениками только начинают наливаться и цвести, именно Рос ухитрялся выделяться среди остальных. Агрессия и неадекватные реакции — следствие отношений с отцом. Это я случайно выцепил из разговора школьного психолога с кем-то из преподов. Из года в год Луирос все больше дурел, но, когда за ним в школу неожиданно приезжал тип на дорогой машине, становился шелковым. Отец наверняка был единственным человеком, которого он боялся. Страх исчезнет с возрастом, и один ублюдок свергнет другого, так всегда бывает, я читал.

Луирос был крепким, хитрым и жестоким, он круто одевался, и даже старшеклассники признавали его авторитет.

Райли Терон — коротышка, ниже всех в классе. Смуглый, щуплый, гадкий на язык (скорее, даже кислотно-ядовитый). Он был похож на шакала — его рост и комплекция не позволяли ему никого атаковать в одиночку. Общество Роса придавало Райли мужества, и он становился именно тем, кто с радостью ударит лежачего, девчонку или животное. Райли был тем, кто сделает абсолютно все, что взбредет в голову Роса, лишь бы не потерять столь важную для него дружбу.

(ДРУЖБА!)

Пол и Бен Уилсоны, два брата из неблагополучной семьи, еще хлеще той, что создали я, Ник, Доллис и Мышь. Бен вообще был старше всех в классе года на полтора. Все детство он проболел какой-то дрянью, поэтому в школу пошел позже. Учителя делали ему скидку. Болезненная дрянь явно шибанула его по мозгам.

Пола и Бена объединяло то, что они никогда не задирали меня в отсутствии Роса или Райли. Без этих двоих Уилсонов словно отключали от блока питания, они бесцельно просиживали все перемены в столовке, игнорируя не только мое существование, но и вообще всех вокруг.

Сейчас передо мной стояла вся великолепная четверка. Луирос пялился, не отводя взгляда.

Я вздрогнул, услышав школьный звонок. Рос улыбнулся еще шире. В отличие от меня, у него были очень хорошие зубы.

— Иди на урок, — он кивнул в сторону лестницы. — Опоздаешь.

Я постоял, глядя ему в глаза, еще секунды две. Эти секунды — все мое сопротивление. Я развернулся, сделал пару шагов, и мой рюкзак подлетел вверх от пинка. Учебники в нем обиженно подпрыгнули.

Я сначала весь сжался, но тут же выпрямился, оставив стиснутыми только зубы. А Луирос почему-то резко потерял ко мне интерес.

* * *

На физкультуру я переодевался в туалете, а не в общей раздевалке. Тут же оставлял вещи — прятал за ведрами для мытья полов в углу для технички.

Урок закончился, и я первым покинул спортзал, намереваясь незаметно дойти до туалета за вещами.

— Лови! — крикнул Рос и швырнул мяч для баскетбола мне в голову.

Я пригнулся, и мяч пролетел дальше по коридору, привлекая внимание всех вокруг.

Бац. Бац. Бац.

— Принеси обратно, — велел мне Рос.

Рядом с ним уже маячили Райли, Пол и Бен, остальные свидетели начавшегося представления смотрели на меня с улыбкой. Я молчал, и внутри все горело от унижения.

— Мяч принеси, — повторил Рос уже с нажимом.

Я развернулся и пошел к мячу.

Потом через плечо обернулся на толпу, жаждущую продолжения шоу, и рванул вперед.

Сзади завопили и бросились за мной.

Я не знал, почему поступил именно так. Я бежал как мог, я так шлепал кедами по линолеуму, что ступням стало даже больно.

За спиной орали, чтобы я остановился. Школьники удивленно расступались, а я лихорадочно соображал: куда мне деться, куда спрятаться?

Рос возбужденно кричал, я чувствовал его азарт: если догонит, то бить будет долго.

Я круто завернул за угол и чуть не упал, меня потащило влево, и я чудом устоял на ногах. Впереди была лестница. Почему-то она казалась мне спасением, и я рванул в ее сторону.

Раздался возглас кого-то из преподов, но кому до этого было дело?

Перепрыгивая через три ступени вверх, я коротко оглянулся из-за плеча и совсем близко увидел Роса и Райли.

Я поддался панике.

(бежать, бежать, куда бежать?!)

— Сука, стой!!!

(бежать, бежать, куда бежать?!)

— Сука!!!

(бежать, бежать, куда… точно!)

Нужно обратно вниз, к кабинету музыки, там крошечный коридор, и никогда не горит свет, а в конце — нагромождение сломанных парт. Забежать туда, залезть под парты — никто не найдет в темноте! Надо только оторваться, совсем ненамного, бежать, бежать, бежать!

Я выдавил из своих ног максимум, метнулся, словно на пониженной передаче, прямо по коридору этажа. Добежал до второй лестницы, чтобы снова удрать вниз. Бежал и не оглядывался, пульс стучал в ушах и в висках, было чувство, что посмей я повернуться хоть на долю секунды — меня тут же повалят лицом в пол и запинают.

Я перепрыгнул через пять ступеней, голоса школьников вокруг смешались в единый гвалт. Но через этот гам, как сквозь пелену, будто прорывались оклики Роса.

Оказавшись на первом этаже, я сразу свернул влево. Нужно было проскочить меж двух дверей, и я попаду в темный коридор, где обожают зажимать друг друга старшеклассники.

На пороге коридора я обернулся: я выиграл пару метров, но готов был поклясться, что в последний момент заметил сверху лестницы ноги спускающегося Роса.

(он видел, куда я побежал, или нет?)

Уже в темноте коридора меня догнал школьный звонок, перемена кончилась. С размаху я влетел в нагромождение парт, удержал ту, что была выше всех и почти свалилась мне на голову, а потом ползком пролез под партами к стене.

Гул не смолкал. Я понимал, что, если меня найдут здесь, в темноте, вдали от глаз преподов, я получу больше обычного.

Я дышал тихо-тихо.

Периодически черноту коридора озаряло светом, словно фарами проезжающих мимо машин — это открывались кабинеты ИЗО и музыки в самом начале закутка.

Я просидел под партами минут десять от звонка. Мне еще нужно было переодеть спортивную форму. Сердце, стучащее, как у кролика, успокоилось, и я вышел из темного коридора.

По пути в туалет, где осталась одежда, мне встретились старшеклассники, у которых отменили урок. Они стояли кучкой, кто-то смеялся, но большинство откровенно скучали. Никто из них не боялся за свою жизнь, они боялись разве что пары в дневник. Да и то — вряд ли.

* * *

— Можно войти? — я открыл дверь в кабинет математики.

Все внимание класса переключилось на меня. Я знал, что все улыбаются. Я смотрел только на препода.

Мистеру Моррису на вид было лет двести, он всегда носил гигантский коричневый пиджак и пах как что-то из антикварной лавки, но преподом был отличным и нормально ко мне относился.