- -
- 100%
- +
Я пялился на Роса и читал на его лице, что законы школы, где меня игнорировали последние месяцы, здесь не действуют.
* * *
После переклички нам устроили экскурсию.
Я слышал, как за мной закрылись ворота. Они проскрипели: «Фрэнк Моррис сбежал из Алькатраса, но ты ни разу не он!»
Территория была огромной. Здесь было множество деревянных домиков на сорок человек (одна половина каждого дома для мальчиков, другая — для девочек), домики для вожатых, спортивные площадки. Нас провели мимо сцены для выступлений, мимо танцполов под открытым небом, показали помещение бассейна, особняком стоящую столовую, кирпичные административные здания. От каждой постройки до другой тянулась асфальтированная дорожка, которая старательно огибала деревья. Дорожка как бы заявляла, что она заботится о природе.
Вообще на территории лагеря было полно деревьев и все — хвойные. Звук падающих шишек был неотъемлемой частью «Бухты», это было странно. Все постройки в лагере отыгрывали морскую тему: на каждой спортивной площадке — по кораблю, а на всех зданиях нарисованы волны и чайки. Разноцветные скульптуры пиратов, повсеместно выглядывающие из-за сосен, создавали ощущение, что вот-вот начнется дешевый спектакль.
После унылой экскурсии нас посадили перед сценой. Я высматривал в толпе школьников Еву в надежде, что ее тоже могли отправить в лагерь. Евы не было. Зато Луирос и остальные нашлись тут же.
Со сцены полностью седой и очень энергичный директор лагеря (так он представился) пожелал нам самого лучшего лета, новых друзей и отличной погоды. Все у меня внутри сопротивлялось, отвергая каждое его слово.
Потом нам рассказали про распорядок дня: завтрак в девять утра, ужин в семь вечера и так далее. Я пропускал мимо ушей почти все. Я был бессилен перед предстоящими летними месяцами — у меня не было денег, чтобы уехать отсюда, не было тетради, чтобы хоть что-то писать. Да и вряд ли получится настроиться на написание песен в комнате, где помимо тебя находится еще двадцать человек.
Вокруг поднимался шум, директора слушали все не особо внимательно. Школьники орали и смеялись. Я сидел посреди этого гвалта и не испытывал вообще ничего.
* * *
Кровати в деревянном домике стояли в два ряда, мне досталось самое крайнее место у стенки. У каждого была прикроватная тумбочка, больше личной мебели не было. Между комнатами мальчиков и девочек находился общий коридор, там — туалет, один на сорок человек. Если было невтерпеж, можно было воспользоваться туалетом на улице.
Я проснулся среди ночи из-за громких храпов всех тональностей. Нашарил в темноте кроссовки, обулся, встал.
— Т-ты к-куда?
Я дернулся от неожиданности и резко обернулся. Интересовался мой сосед, в темноте я не видел его лица.
— В туалет.
— А, х-хорошо, д-давай, — произнес он, сильно заикаясь.
Услышав, как он моментально засопел, я списал этот странный диалог на лунатизм.
Единственный туалет был занят, я вышел на улицу. Вдоль асфальтированной дорожки тускло и с перебоями мерцали маленькие наземные фонарики. Было очень тихо, только шишки постоянно падали на землю, как переспелые яблоки.
Я приблизительно помнил, где находился уличный туалет. Направился в его сторону, ежась от ночной прохлады. На мне были только кроссовки и боксеры.
Я думал о гитаре и Еве. Мне было тоскливо. Я понимал, что расстаюсь с ними на три месяца и не могу ничего с этим поделать. Еще одно чувство в копилку того, что наполняло меня — чувство беспомощности.
На развилке мне попался указатель «WC», я свернул налево.
Через пару шагов я краем глаза заметил какой-то силуэт. В трех метрах от меня за деревьями кто-то был.
(Луирос?!)
Я отпрянул от неожиданности и врезался спиной в дерево. На голову посыпались иголки.
В этот момент я вдруг оторвался от реальности. По-плохому оторвался.
Вся темнота ночи окружила меня кольцом и сдавила мою голову. Не пошевелиться. Вот-вот глаза должно было заволочь пеленой — я знал, что на меня наденут очередной пакет. Я слышал, как он шуршит прямо над ухом.
Рвануть бы изо всех сил и бежать не останавливаясь, бежать несколько дней — прямиком домой! Залезть на чердак, укрыться!
Но я застыл.
Очутился словно на дне какого-то сосуда. Сверху стремительным потоком обрушилось звездное небо и темные кроны деревьев.
Это прекратилось, когда до меня дошло, что вокруг по-прежнему тихо.
Я стоял, прислонившись спиной к дереву. Слушал свое тяжелое дыхание. Ни кроны, ни небо не покинули своих мест.
Вспомнив про силуэт, я впился в темноту взглядом. «Кто-то» все еще стоял там.
Сердце застучало в горле. Я оторвал спину от дерева и, вглядываясь в темноту, несмело сошел с освещенной дорожки. Под ногами чуть слышно захрустели сосновые шишки и сухие иголки.
«Кто-то» оказался каменным изваянием матроса в тельняшке.
Я потрогал его за холодное плечо, и сам себя вслух назвал идиотом, испытывая невероятное облегчение. И, конечно же, стыд.
Когда я вернулся в домик и сел на кровать снимать кроссовки, мой сосед снова проснулся.
— Т-ты к-куда?
Я сначала проигнорировал его, но он задал тот же вопрос намного громче, и я снова ответил, уже укладываясь в кровать, что иду в туалет.
— Х-хорошо, д-давай.
* * *
Уже на второй лагерный день Ник освоился и стал чувствовать себя свободно. Я замкнулся в себе точно так же, как и в школе.
Когда со мной беседовал местный психолог, он сказал, что это нормально. Мол, есть два пути, по которым может пойти развитие ребенка, впервые так надолго разлученного с родителями. Ребенок либо замыкается, либо становится очень общительным и энергичным.
Я прослушал эту лекцию до конца, покивал и вышел из кабинета.
Вообще когда говорили о детях, я никак не мог провести параллель с тем, что слышал. Я не считал себя ребенком, хоть физически таковым и являлся. Ребенок — это кто-то, но точно не я.
В «Бухте приключений» нас каждое утро поднимали на зарядку, после которой назначали дежурных. Каждое утро я мысленно умолял вожатую не ставить меня в дежурство с Луиросом. К концу подходила вторая лагерная неделя, и, кажется, я был единственным, кто не дежурил ни разу. Дежурные помогали в столовой и были ответственными на день за какой-то участок территории, например, за бассейн. Все это мероприятие сводилось к тому, что семь человек просто торчали первую половину дня на одном месте, а потом забивали на это и разбредались кто куда.
За прошедшие две недели мы ходили на озеро, но купаться было разрешено только на мелководье. Еще смотрели кино, дважды — «Чужого», трижды — «Терминатора». Каждый вечер были танцы. Я на танцы никогда не ходил, но по громкой музыке слышал, когда начиналась вечерняя движуха.
Нового приятеля Луироса, который, как второй Райли, таскался за ним везде и смотрел ему в рот, звали Мэтт. Он был старше на год, но выглядел лет на двадцать и косил на один глаз.
Вместе с Мэттом Рос каждый день проносил на территорию «Бухты» алкоголь и сигареты. Ник сказал, что они выкрали паспорт у одного из вожатых и покупают запрещенку с его
помощью. Мне же казалось, что такому лбу, как Мэтт, паспорт не нужен в принципе.
Луирос не забывал обо мне, но доставал сравнительно вяло. Дело не заходило дальше выкриков в мою сторону. Скоро весь лагерь был в курсе, что «стыдозавр», «мозгослив» и «сын алкоголочки» — это все обо мне, но эту волну почему-то никто не подхватывал.
* * *
Я сидел на шезлонге около бассейна. Уже совсем стемнело. В другом конце лагеря громко играла музыка и орали школьники — дискотека в самом разгаре. Я просто слушал. Некоторые песни мне нравились. Их я старался запомнить, чтобы потом использовать как материал для собственных сочинений. Так мне казалось, что я провожу время с пользой.
Дни в «Бухте приключений» тянулись бесконечно. Я словно пробыл здесь полгода, а не две недели. Днем я не находил себе места, а ночью не мог заснуть. В голове рождались неплохие строчки — и я зазубривал их, потому что некуда было записать. Зазубривал и повторял каждую ночь.
Я вынырнул из размышлений, услышав быстрые шаги за спиной.
Я обернулся и в темноте не разглядел лица приближающегося, зато тут же узнал серую толстовку. Ник.
— Привет, — помахал ему я.
— Привет, — весело отозвался брат и быстрее зашагал ко мне. — Я тебя по всему лагерю ищу.
Ник придвинул соседний шезлонг вплотную к моему и развалился на нем.
— Я достал деньги на проезд. Даже на четыре проезда, — он позвенел мелочью в кармане. — На всякий случай.
Я ушам своим не поверил.
— Я думал, что ты тут освоился.
Забавно — до того я смирился, что мы никуда не сбежим, что в моменте не смог даже хоть немного порадоваться.
— Ну, дома-то лучше. — Ник закинул руки за голову и потянулся. — Завтра днем можем валить. До остановки полчаса пешком… Только слушай, Салем, с нами хочет сбежать Мия. Из второго отряда, высокая такая, — кинулся объяснять брат в ответ на мой удивленный взгляд. — Это вообще ее деньги, так что хочешь не хочешь нужно брать ее с собой.
— Тебя же Шэрон ждет в городе, — начал расплываться в улыбке я, а Ник рассмеялся.
— И я не забыл о ней! Ради нее побег, в общем-то, и совер-шается.
Наконец-то я понял, о чем идет речь. Завтра лагерь останется позади! Завтра я вернусь к бирюзовой гитаре. Все вокруг снова станет прежним! И пусть Доллис пьет, как три верблюда, а в доме нечего есть — зато я снова смогу домогаться до музыки!
Я кинулся к Нику с жаркими благодарностями. Тот кивал со снисходительной улыбкой, а потом в красках рассказал, что Мия позволяет с собой делать после дискотеки.
Мы разговаривали долго, музыка на танцполе стихла. В окнах домиков один за другим начал гаснуть свет. Из освещения на всей территории остались только наземные фонарики. Около бассейна их было полно, свет отражался в воде, разукрашивая ее в серебро. Раздались крики вожатых: «Отбой!», после чего наступила тишина.
Меня потряхивало от мыслей и разговоров, потому что все сводилось к завтрашнему побегу. Не могло быть и речи о том, чтобы лечь сегодня спать. Наверное, так же счастлив я был, только когда Ник принес домой гитару.
— О-па! — раздался восторженный возглас в нашу сторону.
Я обернулся и увидел Роса, Райли и Мэтта. Ник посмотрел на меня искоса и наверняка все прочитал у меня на лице, но остался лежать на шезлонге. Он даже руки из-за головы не убрал. В его мнимо расслабленной позе сквозило нарастающее напряжение.
Луирос шел вразвалку, улыбаясь во весь рот. Он схватил свободный шезлонг и потащил его к нам, по пути пиная шишки прямо в бассейн.
— Подвинься, Данн, — велел он брату, пристраивая свой шезлонг вплотную к нашим. — Загораете?
— Да, — ответил Ник, не двигаясь и не глядя в сторону Роса.
Я чувствовал, что видимость спокойствия дается брату нелегко. Но сменить позу сейчас — все равно что показать свое смятение. Поэтому я тоже не двигался. Райли и Мэтт обошли шезлонги и теперь стояли перед нами, закрывая бассейн.
Они улыбались как всегда.
— Почему бы тебе не сходить на хрен, Ник? — спросил Луирос так, словно интересовался, который час. — Пацанам и Салему кажется, что ты лишний.
От него несло алкоголем.
Райли отпустил короткий смешок.
Ник молчал и не двигался. Я смотрел на свои руки.
— Тебе пора, — Райли нарушил недолгую тишину. — Взрослые будут разговаривать.
— Это ты-то взрослый? — огрызнулся Ник, попадая этим точно в цель: все знали, как Райли парится из-за своего роста.
Я даже слышал, что в младшей школе после уроков он каждый день висел на турнике. Это должно было помочь ему вырасти, но он так и остался коротышкой.
— Зато у меня нет брата-петуха, — тут же нашелся Райли, и все загоготали.
Просмеявшись, Луирос закурил и начал сверлить меня взглядом. Я почувствовал это и поднял голову. Мы смотрели друг на друга не моргая. Жестокость, которую я читал в его глазах, затягивала петлю на моей шее. А еще Росу было весело, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО весело.
Мы все понимали, чем закончится сегодняшний вечер, а Луирос тянул время, растягивал удовольствие. Я лихорадочно соображал, куда нам с Ником бежать.
Рос, наконец, перестал пялиться на меня. Он бросил Нику:
— Давай дергай отсюда.
Ник снова промолчал. У меня жгло в желудке.
Как я ненавидел свою слабость! Почему я был способен только на то, чтобы слагать сопливые песни, почему не мог придумать достойного ответа на выпады?! Почему я умел только страдать и бояться?!
— Мужики, — крикнул Рос своим шестеркам. — По-моему, ватноголовый оглох. — Он отправил тлеющий бычок в бассейн, а потом развернулся к Нику, который по-прежнему лежал на шезлонге с заведенными за голову руками. — Последний раз повторяю: дергай отсюда.
— Сам дергай, — ответил Ник.
Луирос застыл на пару секунд. И вдруг замахнулся, а Ник не успел среагировать. Я увидел, словно в замедленной съемке, как в руке у ублюдка оказался серый камень, едва помещавшийся в его ладони.
Со всего размаха Рос ударил Ника этим камнем в лицо.
Все происходящее стало смазанным, ускоренным, абсолютно нереальным.
Ник и Рос сцепились словно два уличных кота, но это было больше похоже на возню, чем на драку. Я кинулся их разнимать вместе с Мэттом, Райли остался стоять на своем месте, не шевелясь.
— Хорош, Рос! — орал Мэтт, пытаясь его оттащить. — Хорош с него, друган! Это перебор!
Я, кажется, тоже что-то кричал.
На вопли сбежались школьники, потом вожатые.
Когда Роса оттащили и я увидел брата, меня укололо в сердце гигантской иглой. Все лицо Ника было похоже на кровавое месиво, в темноте казалось, что он стоит в уродливой хэллоуинской маске. Брата повели в медпункт. Я плелся рядом. Мне казалось, что только я и Ник двигаемся с нормальной скоростью. Все остальные без конца мельтешили вокруг, как муравьи. Когда Нику смыли кровь с лица и мы столкнулись взглядами, меня затрясло. Я вцепился в руки брата, но двое вожатых быстро оттащили меня от него.
Мы были близнецами, но наша природная идентичность улетучилась. Лицо Ника распухло, а нос съехал вправо, ближе к щеке. Я пялился, не моргая, и мне казалось, что это какая-то шутка, что сейчас врач расправит Нику лицо, словно оно было сделано из пластилина. Сейчас врач снова вылепит из него мою точную копию, и этот кошмар закончится.
Вместо этого брату дали пакет со льдом и куда-то позвонили. Ник прижимал пакет к той стороне лица, что была изуродована больше всего, и смотрел на меня одним глазом. Весь хаос вливался в меня пульсирующим в висках потоком вместе с отдельными фразами: «перелом со смещением», «операция», «сами сейчас привезем».
Я вдруг понял, что прошу у Ника прощения, бесшумно и одними губами. Тот вяло улыбался уголком рта, который был виден из-за пакета со льдом.
«Прости меня, прости меня, прости меня».
Реальность ускорилась еще сильнее, когда брата собрались куда-то везти. Кажется, я пытался залезть в машину тоже. Кажется, что меня от нее оттаскивали. И я уверен, что весь лагерь наблюдал за этим.
А потом я остался один.
Я упал на кровать и думал, что чувство вины сожрет меня, но вместо этого мгновенно заснул.
Глава 6. Лето, которого никогда не было
Я провел в «Бухте приключений» еще три дня. Луирос, Мэтт и Райли сначала испарились. На второй день Мэтт и Райли вернулись, а вот Рос — нет.
Вероятно, я тоже откуда-то не вернулся.
С братом мы и так не слишком часто проводили время вместе, а с возрастом — все реже. Но сейчас я представлял, что Ника нет, совсем нет. И впервые ощутил, насколько был не цельным без него. Это было совершенно незнакомое мне чувство отсутствия, совершенно несравнимое с тем, когда Ник просто пропадал на улице сутками.
Три дня я слонялся по лагерю, не зная, куда себя деть, и раз за разом прокручивал в голове кадры: огромный камень в руке Роса, тающий лед в пакете, нос Ника, съехавший на бок.
Чувство вины похоже на салют. Такой салют, который неожиданно взрывается в метре от тебя. Его искры разлетаются во все стороны, и каждый его хлопок заставляет тебя вздрагивать всем телом.
Зеленый-красный-желтый-оранжевый-синий.
БЕЗ-ТЕБЯ-БЫЛО-БЫ-ЛУЧШЕ.
* * *
Утром четвертого дня меня отыскал руководитель лагеря. Он спросил: «Ну, как дела, бандюган?», и отвел меня к лагерному психологу.
Психолог попросил честно ответить, хочется ли мне оставаться здесь после случившегося с моим братом-близнецом. Я честно ответил, что и приезжать-то сюда не хотел.
После обеда прибыл автобус (тот самый, двухэтажный), и меня отправили обратно в город. Меня одного. Я сидел внутри пустого салона и не испытывал триумфа оттого, что отдаляюсь от лагеря на все большее расстояние. Триумф — это когда ты сбежал, выгрыз свою свободу. Каким словом назвать побег из лагеря, если он стоил изуродованного лица моего брата?
На автобусной остановке меня встретила Доллис. Судя по ее кислому лицу, не встречать меня было нельзя. Мы с теткой не сказали друг другу ни слова.
Ник уже был дома. Из носа у него торчали две ватки, а отек с лица немного спал. Он с улыбкой говорил, что только месяца через три станет понятно, будет ли нужна ему ринопластика.
Удивительный Ник! Моя полная противоположность — ничто не могло пошатнуть его жизнелюбие.
Он рассказывал мне, как жестко может хрустеть нос (прямо как сухая вафля), когда его вправляют, и поносил Луироса всем, что выучил за четырнадцать лет жизни. И все равно, избитый и заплывший, он излучал какое-то неведомое мне счастье.
Ник болтал не замолкая жестикулировал, а я молча смотрел на его распухшее лицо. Смотрел на каждый синяк и думал о том, как же я виноват.
Ночью родная кровать показалась мне намного жестче и неудобнее той, что была в лагере.
* * *
Где-то что-то масштабно горело и отказывалось тухнуть. Ветер нес смог в сторону нашего города. Стояла невыносимая жара и пахло гарью.
Каждое утро я выглядывал из окна и видел туман, скрывающий лес впереди.
Сегодня Доллис отправила меня за пивом в город. В одном магазине нас с Ником знали с детства и продавали любой алкоголь. Люди, которые попадались мне на пути, прятали лица за медицинскими масками или носовыми платками.
Мне очень нравилось происходящее. Я шел почти вслепую от одного дома до другого, такой плотный смог окутал город. Люди возникали в поле видимости, как привидения, и снова быстро растворялись в тумане. В магазине, взяв с меня деньги за пять банок пива и пачку чипсов (мне и Нику), продавец сообщил, что причина смога — пожар на торфяниках. Их тушили уже четвертый день.
Когда я рассказал брату про торфяники, он только обрадовался. Ему полагались две недели постельного режима, а лежать летом в кровати, когда на улице удушающий смог, было для него не так обидно. Только ужасно скучно.
Читал Ник неохотно, как бы я ни расхваливал книгу. Ему нравились комиксы, и он пересматривал одни и те же по несколько раз на дню. Я играл брату на гитаре, но до появления первого гостя в нашем доме. Бывало, что пьянчуги заявлялись с самого утра.
И все же даже в таком режиме дни дома тянулись куда приятнее, чем в лагере. Мы с Ником постоянно разговаривали обо всем и ни о чем, и мне хотелось прочесть ему свои новые песни. Меня сдерживал страх быть непонятым. Вообще раньше я редко, но все же читал брату стихи (и каждый раз меня трясло, как в лихорадке, а сердце стучало, как у кролика). Сейчас для этого шага мне требовалось куда больше смелости.
Я знал, что как только постельный режим Ника подойдет к концу, возможность озвучить песни станет нулевой. А мне так хотелось быть услышанным и не осужденным за то, что мои эмоции и переживания зачем-то слагаются в рифму.
* * *
Сначала я прочел Нику «Море», а потом сразу же, без всяких пауз, перешел на «МЦМ». Я паниковал. Мне казалось, что читаю вслух полный бред, несвязанные друг с другом предложения. Язык заплетался, как будто я был пьян и видел написанное впервые, а не знал это все наизусть.
Когда текст «МЦМ» подошел к концу, мне стало страшно. Я скользил взглядом по последним строчкам и хотел сорваться с места и выбежать из комнаты.
(только куда бежать?)
Я закончил, закрыл глаза и стал глубоко дышать. Ник молчал. Когда я, наконец, открыл глаза, брат спросил:
— Почему ты не спел?
Я зачем-то соврал, что не хочу петь свои песни.
— Мне просто кажется, что песни, — Ник потянулся к оранжевой тетрадке, которую я стискивал пальцами, — на то и песни. Их нужно петь.
Я разжал пальцы. Он забрал у меня тетрадь и принялся листать ее. Я следил за каждым его движением и все больше втягивал голову в плечи.
— Вот, — Ник ткнул пальцем в тетрадный лист. — У тебя даже отмечено, где куплет, а где припев. А музыка есть?
— Да, я написал, — пробормотал я.
— Сыграешь?
— Я играл тебе сегодня утром, — ответил я, забирая тетрадь. — Две последние мелодии, помнишь?
— Не-а, — Ник привстал на кровати, чтобы попить. — Ты много всего играл. Как я пойму, где твое, а где еще чье-то? Давай, Доллис и остальные уже на дне синего моря. Нас никто не услышит.
Я опешил.
У меня было жесткое правило для сохранения самого ценного. Я никогда не играл, если в доме были посторонние. Ни глубокой ночью, ни с первыми лучами рассвета. Никогда.
Ник, заметив мой ступор, ободряюще повторил, что все будет нормально. Он гарантирует.
Я, наверное, в любой другой раз не повелся бы на слова брата. Но сейчас он САМ просил меня сыграть ему песни. Я сгорал от стыда и так же сильно желал быть услышанным.
Страх, стеснение, вдруг выпавший ШАНС — это была безумная смесь для вечно тоскующего меня, настоящая бомба.
Бомба рванула — я достал гитару и заиграл.
Сыграл только музыку.
— Круто, — сказал Ник, когда я закончил. — Теперь вспомнил. Мне еще утром эти мелодии понравились. Но непонятно! Надо все-таки спеть.
— Мне стремно, — честно ответил я.
— Чего стрематься? — Краем глаза я видел, как брат принялся активно жестикулировать. — Ладно бы фуфло какое-то написал, за которое стоит краснеть. Текст мне нравится, музыка тоже, но без голоса все не так воспринимается, ты же сам понимаешь. Ну, хочешь, пой полушепотом! Я разберу, что к чему.
Мысленно я тряс самого себя за ворот футболки.
(почему Ник должен уламывать тебя на то, чего ты сам так долго хотел?! ему или тебе это нужно в первую очередь?!)
— Ржать не будешь? — буркнул я, и, когда брат отрицательно промычал в ответ, я понял: момент настал.
Я чувствовал, что ткань футболки прилипла к спине. Пальцы окаменели и цеплялись за лишние струны. Рука не скользила по ладам, а в панике врезалась в них. Я забыл продолжение мелодии, забыл начало текста.
— Да расслабься ты, — весело сказал Ник.
Он снова взял тетрадь, нашел страницу с «МЦМ» и развернул передо мной.
— Подсматривай, если нужно.
Собираясь духом, я прогнал вступление из пяти аккордов трижды, а потом все-таки запел. ПРЕДЕЛЬНО тихо, скорее, нашептывая.
Чем больше строчек я спел, тем меньше ощущался тремор. Голос начал крепнуть. Озвученные слова одно за другим дарили мне уверенность в том, что они не так уж плохи. Что им нужен выход, что они устали быть запертыми в тетрадную клетку.
Под конец второй песни я не пел громче, но и не шептал. Волнение перешло во что-то приятное и даже нежное, ведь я смог озвучить то, что так просило выхода! Мои песни перестали быть частью только моей реальности, с этого момента они стали ощутимее и весомее.
(ведь их услышал еще один человек)
Я закончил и тут же улыбнулся:
— Это очень странное чувство, когда слушают, как ты поешь. Я, кажется, в какой-то степени испытываю гордость.
— Это потому, что твое детище делает первые шаги. — Ник вернул мне улыбку и больно хлопнул меня по спине. — Я бы в жизни так не написал! Пророчу тебе немеркнущую славу рок-звезды… Это же рок?
— Наверное, рок.
— Это круто, — брат часто закивал головой. — Без шуток — круто. Тебе нужно работать над нервами, голос уверенно ляжет на все это дело, и вот тогда можно будет тебя записывать.
Я прыснул, но наверняка сиял от счастья. Мне так хотелось продлить, усилить, расширить эту похвалу!
— А что, — Ник потянулся к гитаре, и я передал инструмент в его руки. — А я бы был второй гитарой. И можно в клочья рвать стадионы и фанаток-девственниц!
— Еще нужны барабаны. И, может, клавишные…
— Все это фигня, — отмахнулся брат. — Это все можно записать отдельно на студии.
— На какой студии, Ник? — я рассмеялся. — Тебя несет.
— Может, совсем немного. Но если взять к нам в группу еще двух человек — придется делиться гонораром и девчонками.
— Нет, — покачал я головой с серьезным лицом. — Так дело не пойдет.