Минута до Бруклина

Глава 8. Бруклин

Я протрезвел, когда Ева зашагала в сторону своего дома. В этот момент я понял, что это событие — просто очередная идиотская выходка.

(Ева САМА позвала меня к себе домой? такое могло произойти только в фантазии. в моей, одержимой этой девушкой, или в фантазии Луироса, которому до трясучки хотелось повеселиться)

Я знал, что должно было случиться в ближайшее время. Мы с Евой будем идти вместе совсем недолго, когда она скажет, что давно в меня влюблена. Я, по чьему-то весьма точному сценарию, расцвету и растаю от таких слов. Тут нас догонит толпа гогочущих школьников во главе с Луиросом. Все они, вместе с Евой, будут до слез хохотать над наивным лохом.

Зная финал этой поучительной истории, я продолжал идти за Евой. Сейчас мне было плевать на гордость. Я не чувствовал страха. Мне просто хотелось прожить в этой воплощенной мечте еще немного времени.

Я не думал, что мог выдать свою одержимость Евой. Наверное, Луирос выбрал именно ее для своей шутки, потому что она была потрясающе красивой. Нежные слова от такой девушки должны были заставить любого порхать над землей, так он считал, я уверен. И сам того не зная, Рос попал точно в цель. Приближающийся финал должен был разнести мое сердце вдребезги.

(разрушением иллюзии нельзя уничтожить того, кто сам проделывает это ежедневно)

(тут ты прогадал, Рос)

Ева исчезала из моей жизни миллиарды раз. Растворялась в воздухе, а я оставался один на пыльном чердаке.

Сейчас я шел к ней близко, непозволительно близко. Это дурманило голову. Реальность ненадолго дала сбой, и власть над ней захватили мои ежедневные фантазии.

Я был бесконечно благодарен ненавистному Росу. Мне было неважно, что произойдет дальше. Сейчас я шел рядом с НЕЙ на расстоянии вытянутой руки.

— Ты живешь возле школы?

— Да. Вон, смотри, — Ева показала жестом вперед. — Уже видно мой дом. На уроки я могу собираться впритык.

Я пытался уловить в ее интонации что-то, что выдало бы затянувшуюся шутку. Мое счастье шло рука об руку с шуршащим целлофановым пакетом.

— Во сколько ты выходишь из дома?

— В восемь, — ответила Ева, слегка удивленная таким вопросом.

Я слышал собственное тяжелое дыхание и ждал кульминации шутки. Все вот-вот должно было закончиться, и я впивался в Еву взглядом, запоминая каждую секунду. Мысль о том, что я могу коснуться ЕЕ руки, если сделаю шаг влево, сводила меня с ума.

— Ты рисуешь только черным карандашом?

— Да. Цвет не передает то, что я хочу показать.

Ненадолго затихший ветер подул в нашу сторону с удвоенной силой. Я шел сощурившись.

— В черном и белом намного больше смысла, чем во всех остальных цветах, — продолжила Ева.

— А в каком цвете смысла меньше всего?

— В зеленом, — тут же ответила она, словно ждала такого вопроса. — Никакого смысла!

Я кивнул, соглашаясь, хотя ее логика была совершенно мне непонятна. Я кивал бы и соглашался, даже если Ева начала бы рассказывать о плоской Земле.

Влюбленность и страсть — сильнейшие из чувств. Ни грусть, ни страх не способны с ними конкурировать. Мы почти дошли до дома Евы, я знал, что все вот-вот закончится, но продолжал осознанно идти на унижение. Лишь бы растянуть мгновение близости с НЕЙ подольше. Лишь бы еще пощекотать себе мозг мыслью, что я могу протянуть руку и коснуться ЕЕ.

Ева остановилась у белой пятиэтажки, ища ключи. Я огляделся вокруг. Ветер прибил мусорный пакет к желтой детской качели, лавочки во дворе пустовали. Рядом не было ни одного человека, кроме пожилой семейной пары, которая, держась друг за друга, быстрым шагом уходила в подальше отсюда.

— Ты идешь?

Я повернулся к Еве. Она держала открытой дверь в подъезд и смотрела куда-то поверх моей головы.

(высматриваешь кого-то? или меня ждут в подъезде?)

(пусть ждут, я все равно зайду, ха-ха)

— Иду.

Вслед за Евой я вошел в темный, но чистый подъезд. Мы поднялись по лестнице на второй этаж, Ева остановилась у деревянной двери и всунула ключ в замочную скважину. Я опешил.

— Мы зайдем?

Ева, толкая дверь в квартиру, посмотрела на меня и рассмеялась.

— Можешь стоять здесь, но тебе будет плохо слышно меня отсюда.

Я еще раз обернулся — в подъезде были только мы вдвоем. Снаружи шумел ветер. Я сделал шаг вперед и закрыл за собой дверь.

Из-за надвигающегося урагана в квартире было мрачно. Еву это, казалось, ничуть не занимало. Не включая свет, она прошла по коридору и скрылась в одной из комнат. Я, осматривая коридор, заметил, что здесь стояло очень много обуви. Словно в квартире жил десяток человек.

Для розыгрыша все зашло слишком далеко.

(или же нет?)

(неужели может быть так, что Луирос здесь ни при чем?)

Было ощущение, что я смотрю на заставленный обувью коридор со стороны, словно из-за спины у себя самого. Кто-то похожий на меня сейчас находился в ЕЕ доме.

Я прошел в комнату. Ева уже сидела на кровати, держа в руках папку с рисунками. Ее спина была идеально прямой, как натянутая струна.

Я фотографировал комнату Евы глазами: большая кровать, окно за ней, слева — стол и множество полок с книгами. На столе — банка с карандашами, стопка чистых листов бумаги, два маленьких игрушечных медведя — розовый и желтый. На стене над столом, приклеенные к обоям прозрачным скотчем, все те же черно-белые крыши в самых разных вариациях. Над кроватью постер с названием группы «Stone Temple Pilots», никогда о такой не слышал.

Я почувствовал, что Ева смотрит на меня, и тут же ответил на ее взгляд. В полумраке комнаты она казалась болезненно худой и хрупкой. Срочно нужно было что-то сказать.

(если я не скажу, она просто исчезнет)

— Это очень личное, да? — я кивнул на папку.

— Нет. — Она сжала папку так, что та тихо хрустнула. — Я рассказываю об этом, если интересуются. Это просто… непонятное.

Мне хотелось орать, срывая голос, что она и представить не может, КАК я мечтаю ее понять. Ведь я задаюсь вопросом «почему Бруклин?» не первый месяц.

(когда я выйду из этой квартиры, я действительно закричу)

— Сядешь? — предложила Ева.

Я тут же неуклюже сел рядом с ней.

Уверен, она слышала, как бьется мое сердце. Между нами оставалось сантиметров двадцать. От Евы пахло деревенскими яблоками.

Ева достала из папки лист. Это был набросок — она только начала рисовать. В левом верхнем углу было множество осторожных линий — очертания будущих крыш.

— Это сводит меня с ума, — тихо начала она, и я дернулся от этих слов. — Бруклин. Кажется, я услышала это слово в детстве, в каком-то фильме. Бруклин. Еще иногда мне кажется, что я услышала его при рождении. С тех пор на мне словно клеймо. На моей памяти. Как это объяснить?.. Ты слышал про синдром утенка? Когда утенок вылупляется из яйца, он считает своей мамой первое существо, которое увидит. Может, благодаря мне в психиатрии когда-нибудь закрепится понятие «синдром Бруклина». Утенок привязался к первому в своей жизни существу, а я — к названию района.

Ева широко улыбнулась. Я не вернул улыбку, потому что в ней не было веселья.

Она продолжила:

— Мне очень нравится это слово. «Бруклин». Оно — как недостающая часть меня и часть чего-то большего, чем я сама. Я знаю, что это район в Нью-Йорке. Там есть Бруклинский мост, вообще, там полно всего, я знаю. Но все, что я знаю и видела про Бруклин, никак не вяжется с моими собственными представлениями. Мои — сильнее. Это слово… Я вижу какой-то другой Бруклин, вижу его сверху и все пытаюсь его запечатлеть. — Ева ткнула пальцем в набросок. — Мне кажется, что еще немного, и я нарисую его таким, каким он и должен быть. Еще минута, и я достигну совершенства.

Она замолчала, словно решив, что сказала слишком много. Она, указывая на очертания будущих крыш, начала нервно стучать пальцем по листу с наброском.

— Что будет, — осторожно спросил я. — Когда ты нарисуешь его таким, каким он и должен быть?

Ева вытащила из папки другой рисунок, детально прорисованный, но не законченный. Два пустых места, обрамленные крышами, уставились на меня, словно глаза.

— Я не знаю. Мне каждый раз кажется, что я подобралась совсем близко. Минута до совершенства, всего минута.

Но я сижу над листами час, два, сижу месяц, сижу не первый год. А финальной версии Бруклина так и нет. Оно не покидает меня, это ощущение. Может быть, я никогда не нарисую так, как надо. Только кому надо именно так?

Я задохнулся от восторга.

Все происходящее — ни черта не розыгрыш. Я осознал себя в этой комнате, совсем рядом с Евой, перестал рассматривать пространство «из-за собственного плеча». Стал цельным. Я действительно был здесь, рядом с той, о которой грезил годами. Она дуально посвящала меня в тайну Бруклина: так, словно ей это ничего не стоило, и так, словно рисковала абсолютно всем.

Ева снова замолчала. Я едва сдерживался, чтобы не рассмеяться от счастья. Потому что ОНА была СТРАННОЙ. Ее грызло нечто, что она окрестила Бруклином. Нечто такое, что заставляет просыпаться среди ночи и делать то, что ОНО прикажет. Мне было так знакомо это подчинение.

Это нечто обладало сакральным смыслом для Евы. Оно могло вытеснить все прочее из ее жизни, заслонить любое событие.

Правда, открывшаяся мне, потрясала. Я не мог скрыть волнения и спросил:

— Он мучает тебя? Бруклин?

Ева взглянула на меня. Я знал, что она увидит, но сейчас это было неважно.

(ответь мне, пожалуйста, только честно)

— Не всегда. Я нахожу в нем спасение, — она слегка поморщилась. — От всего, что меня окружает. Но погружение в рисование… Чувство приближения совершенного Бруклина изводит меня. Он всегда рядом и всегда ускользает из-под карандаша. Это какая-то извращенная форма игры в догонялки… Тебе холодно? — спросила она, вероятно, заметив, как меня трясет.

— Нет, — я помотал головой и заулыбался. — Я просто знаю, о чем ты говоришь. И мне так приятно, что… Нет, я не знаю, что можно ощущать, одновременно рисуя идеал и отдаляясь от него. Но я знаю, как талант может изводить.

— Талант?

— Талант, конечно, талант! — горячо воскликнул я. — Ты же потрясающе рисуешь, и это зажигает тебя. Что это, если не… что-то типа дара?

— Одержимость, — Ева смотрела на меня не моргая, ее лицо сделалось каким-то слишком взрослым и сосредоточенным.

— Одержимость, — повторил я, пожимая плечами. — Пусть так. Да, может быть, это даже более подходящее слово. Ты…

— Ты сказал, что знаешь, о чем я говорю, — она перебила меня, и в этот момент мою улыбку смыло. — Откуда?

Качели, на которых я только что поднялся к небу, полетели вниз.

Я почувствовал, как тело налилось горячим свинцом. Мое лицо исказилось против воли. Еве нужна была правда в обмен на ее правду. Все мое тело воспротивилось этому.

(СОВРИ)

Соврать было бы очень просто, сказав, например, что я тоже рисую. Нужны будут доказательства — да запросто, я ведь и вправду иногда что-то чиркаю. Только этим я абсолютно точно не одержим.

Сказать правду о музыке было все равно, что отдать Еве и гитару, и тетрадь, добавив: «Делай с ними все, что захочешь». Так я ощущал этот момент.

Секунда, две, три.

И я отдал. И тетрадь, и гитару.

— Я пишу музыку. — Все пространство мира схлопнулось до размеров этой комнаты, а потом — и вовсе остались только ЕЕ изумрудные глаза. — Пишу песни, — и после недолгой паузы вырвалась вся правда: — Я об этом никому еще не говорил.

— Покажешь?

— У меня с собой ничего нет, — тут же хрипло ответил я.

Искренность может раздеть догола, даже если ты полностью одет. Ощущения были именно такие. Я боялся пошевелиться.

— Мне кажется, что писать песни — это очень круто.

Лицо Евы, до этого кажущееся неестественно взрослым, абсолютно расслабилось.

Где-то внутри моей головы — и вокруг нас с Евой — рухнули кирпичные стены. Клянусь, что слышал звук обвалившейся кладки. Я тоже начал улыбаться.

Мне казалось, что мы были заговорщиками, скрывающими свою подсудную деятельность. И сейчас, вдруг открывшись друг другу, мы выдохнули, встретив неожиданное понимание. Встретив те же идеалы.

— Я бы хотела услышать твои песни как-нибудь. Если ты не против, — Ева тоже улыбнулась.

— Конечно, давай, — попытался храбриться я, но тут же честно выпалил: — Хотя я и прихожу в ужас от этой идеи.

Ева засмеялась, а я снова задохнулся от восторга, наблюдая за ней. Мы замолчали, но это было комфортно. Ева аккуратно убрала рисунки в папку, затем подошла к окну и раздвинула плотные серые шторы. В комнате стало ненамного светлее, на улице разошелся дождь.

Я наблюдал за каждым движением Евы. Ее силуэт, такой гибкий, словно кошачий, Бруклин, мучивший ее так же, как меня песни, ее комната — все это закружило меня водоворотом. Я тонул с огромным удовольствием. Как потрясающе было во всем этом захлебнуться!

Ева осталась стоять у окна, взявшись за края подоконника. Она смотрела на улицу, а я скользил взглядом по ее тонким запястьям и чуть побелевшим костяшкам пальцев, по ее стройным длинным ногам и горделиво прямой спине.

(теперь я знаю, почему Бруклин. теперь ОНА знает о моих песнях и даже не думает смеяться над этим. неужели это и вправду случилось со мной? я действительно здесь рядом с ней, в ее комнате?)

(господи, да. я действительно здесь)

Я смотрел на Еву, не способный объяснить самому себе свои чувства, потому что нет на свете таких слов. И вдруг я окончательно ушел под воду.

Я представил, как подхожу сзади и кладу руки на ЕЕ талию.

(Ева вздрогнет, а я прижмусь к ней всем телом, уткнусь в ее затылок, жадно вдохну. ОНА в ответ накроет мои руки своими, и…)

Я рывком поднялся с кровати, чтобы отогнать наваждение.

Щеки вспыхнули.

Ева повернулась ко мне. Мне достаточно было мельком взглянуть на ее невероятно красивое лицо, чтобы, тут же отвернувшись, выпалить:

— Я пойду, у меня же сегодня…

(у меня же сегодня по плану безостановочные мечты о ТЕБЕ)

Фантазия обожгла меня.

Меня вело в сторону, пока я быстро шел по коридору к двери. Я слышал шаги Евы за своей спиной. Эту встречу нужно было срочно закончить — мне казалось, что я балансирую на грани сумасшествия. Еще немного, и я расскажу Еве обо всех своих фантазиях, о своей влюбленности, даже о том, что давно ее рисую. Или эта страсть сотрет вообще все границы, и я осмелюсь к ней приблизиться.

(тогда она широко распахнет глаза, напуганная моими действиями…)

(нет, нет, нет!)

Я взялся за дверную ручку, слыша, как бьется мое сердце.

— Я хочу уехать в Бруклин, когда закончу школу. Мне нужно увидеть ЕГО своими глазами. Может быть, именно это успокоит меня. Может быть, мне нужно нарисовать его таким, какой он на самом деле есть, ничего не выдумывая.

Ева сзади говорила совсем тихо. Я застыл на месте.

— Мне кажется, что тебе непременно нужно увидеть настоящий Бруклин. Наверняка это многое прояснит.

Пока говорил, думал, узнай Ева, что я представляю здесь и сейчас, она точно бы вышвырнула меня из квартиры. Я даже испытывал страх, что она услышит мои мысли, такими громкими они были.

— Извини меня, — я повернулся к ней, но смотрел себе под ноги.

(в коридоре действительно просто до черта обуви!)

— Я… Правда, никогда и ни с кем не говорил о своем творчестве… Вот так. Так, как мы сейчас с тобой говорили. Мне так понятны все твои ощущения… — Я почувствовал, как непроизвольно болезненно надломил брови.

(не смотри на нее, не смотри!)

— Я правда понимаю. Когда ты пишешь, рисуешь, да не важно, что делаешь, а ОНО разрывает тебя и подгоняет. Мне казалось, что я в этом совсем один. Но сейчас ты говоришь про Бруклинские крыши, про то, как они тебя мучают… Черт, я так понимаю тебя. Я ненавижу свои песни, и я так их обожаю! Они… Они пишутся! И я огребаю за свою непохожесть на других, и я упиваюсь этой самой непохожестью. Ева, — я впервые назвал ее по имени, поднял на нее взгляд и тут же толкнул входную дверь. — Я бы очень, ОЧЕНЬ хотел обо всем этом еще поговорить.

Выпалив все это, я выскочил из квартиры. Услышал согласное: «Поговорим», летящее в спину, я не понимал: было это сказано Евой или моим воображением.

Я распахнул дверь из подъезда, и ливень окатил меня с ног до головы. Шум дождя казался шипением, с которым испарялись капли, касаясь моей раскаленной кожи. Я точно дымился, такой пожар внутри не мог быть выдумкой.

(боже. я говорил с ней. я был у нее дома. она открылась мне)

(а я сбежал, потому что перестал трезво соображать. откровение Евы было подарком судьбы, а я все опошлил. просто не вынес воплощенной в реальность фантазии. та последняя тирада, что я выпалил перед уходом, что я вообще хотел этим донести?! то, что я — такой же, как ОНА? поэтому и сбежал сразу же после ее рассказа про Бруклин?!)

Я вдруг осознал, что бегу домой под проливным дождем. Когда я успел сорваться с места?..

(черт возьми, у меня был такой шанс — поговорить с ней чуть дольше, узнать ее чуть лучше, рассмотреть все ее черты. а вместо этого — сейчас я бегу домой, чтобы, как всегда, спрятаться на чердаке от реальности)

(спрятаться даже от воплощенной фантазии)

Когда я приблизился к месту, где Ева выронила рисунки, дождь зарядил как из брандспойта. Я перешел на шаг, потом остановился и оглянулся в сторону ее дома. С такого расстояния его еще было видно.

(чем ты заняла себя, когда я сбежал?)

Я постоял какое-то время, представляя, что возвращаюсь в ее квартиру. В этой выдумке Ева открыла мне дверь и рассмеялась над моим видом. Она сказала, что я — как мокрая курица. А потом снова пригласила войти. Я представлял, что говорю без умолку, жестикулирую, она — опять смеется. С меня натекло столько воды, что в коридоре образовалась лужа.

К дому Доллис я зашагал, не заземлив воображение, не ощущая холода. Привычный унылый маршрут от школы до дома стал каким-то объемным. Футбольная коробка, общежитие, многоквартирки — все вокруг меня задышало жизнью. Я дышал вместе с ними, ощущал, что в груди стало намного больше места. Мой мир всегда был крошечным, и меня это полностью устраивало, но сейчас, под этим живительным проливным дождем, мне захотелось обойти весь город пешком. Я хотел увидеть новые места, и был уверен, что город примет меня с радостью. Небо открыло все свои краны, а я улыбался улицам, асфальту, лужам, само мое тело стало каким-то невесомым, несмотря на вымокшую одежду. Было ощущение, что прибитая к полу мечта вырвала гвозди и устремилась ввысь.

* * *

— Салем! — раздался вопль тетки снизу.

Я дернулся от неожиданности и поспешил спрятать гитару. Доллис тяжело шагала прямо подо мной — поднималась на второй этаж.

— Салем!!!

— Что? — рявкнул я в ответ.

— Ты что, на чердаке?

(ты удивишься, но я отсюда почти не слезал все года, что жил у тебя)

Вместо ответа я спешно спустился. Тетка удивленно смотрела на меня и чуть покачивалась, запахнувшись в черный мужской халат. Глаза у нее были стеклянные — недавно проснулась и еще не очухалась.

— Что ты там делал?

— Искал книгу.

Доллис взбесила меня. Она ворвалась своим воплем в мечты о Бруклине и Еве. Я смотрел на нее, не скрывая ненависти.

— Нужно убраться. Особенно в вашей комнате. — Не глядя на меня, Доллис, все так же покачиваясь, прошла вперед и толкнула дверь в нашу с Ником комнату. — Что за свинарник вы устроили?! Убери это все!

Я промолчал.

— В ближайшие дни к нам явятся из опеки. — Доллис прошла дальше, распахнув дверь в ванную. — И здесь свинарник! Спасибо, что хоть смываете за собой! Как вы вдвоем умудряетесь так все засрать?!

Она продолжила ходить по ванной и вопить, я остался стоять в коридоре.

— Это же надо!.. Что вы делаете с раковиной? Неужели сложно поддерживать маломальский порядок?

Я подумал о заблеванном и неоднократно прожженном ковре на первом этаже. Раздражение клокотало во всем теле.

— Два идиота. — Доллис вышла из ванной, бубня себе под нос, а потом взглянула на меня и произнесла с нажимом: — Убери все. Сейчас же.

— А ты чем займешься? — не выдержал я.

Доллис отвесила мне подзатыльник.

— Ты мне предлагаешь убрать вашу помойку?! Говнюк неблагодарный…

— Начни со своей помойки, — опять огрызнулся я, и Доллис снова наградила меня подзатыльником.

Это было не больно, но обидно.

— Ведро и тряпки на кухне, — на ходу бросила тетка, спускаясь на свой этаж.

Какое-то время я постоял в коридоре, справляясь с собой. Глубоко выдохнул и вдохнул десяток раз. Внизу Доллис гремела пустыми бутылками и кряхтела, проклиная нас с Ником. Я снова начал думать о Еве, и бешенство, вызванное теткой, стало таять, как сахар в чае. Что бы я делал без своего воображения?

Может быть, постоянное бегство от реальности было защитной реакцией моей психики. Когда ты хочешь срывать звезды, а вместо этого драишь унитаз, фантазия обязана быть сильнее действительности.

Это не я в вонючих резиновых перчатках елозил губкой по кафелю.

Настоящий Я гулял по улицам Бруклина. ОНА шла рядом и на ходу зарисовывала в блокнот новые крыши.

Глава 9. Линии жизни

В углу комнаты Ник поставил пустую жестяную банку от томатного супа. Мы с братом лежали каждый на своей кровати, ели мандарины и плевались косточками в эту банку. Весь пол вокруг банки был заплеван — никто не попал ни разу.

— Говорят, что она до меня спала с девятью парнями, прикинь! — Ник снова неудачно плюнул. — Девять, блин! Что за огромное число.

— Откуда знаешь?

— Стив встречался с девчонкой, которая знает одного ее бывшего, а тот знает всех остальных пацанов. — Брат ненадолго замолчал, видимо, прикидывая реалистичность озвученного. — Да и хрен с ней, в общем-то. Мне все равно, правда это или нет.

— Я думал, ты будешь переживать. — Я чистил пятый по счету мандарин. — Ну, хоть немного.

— Не-а. Нафига? Сью прикольная, но прикольных знаешь сколько на свете?

Я промолчал, думая, рассказать Нику о Еве или нет.

— А ты, кстати, что-нибудь новое написал?

— Нет. Мы с тобой еще старый материал не отыграли. — Я придал выражению лица утроенную серьезность.

Ник тут же подхватил:

— Сроки поджимают?

— Горят! Записать песни нужно было еще вчера!

— Доставай тогда гитару, — сказал Ник, садясь на кровати и вытирая о себя мандариновые руки. — Давай ее сюда.

— С чердака не хочу тащить, — отказал было я, но потом сам же передумал. — Хотя, ладно. Погоди здесь.

Я вышел из комнаты и встал у лестницы на чердак. Внизу пьяное веселье было в самом разгаре. Сердце застучало как бешеное, стоило подумать, что меня с гитарой в охапку кто-нибудь заметит.

Но желание играть победило.

Мы с Ником прогнали каждую песню по два раза. Удивительная штука — играть музыку чужих авторов надоедало быстро. Свои песни я мог гонять по кругу до посинения.

Я снова пел, брат играл. Звук гитары иногда тонул в пьяных выкриках и хохоте первого этажа, но это не мешало мне быть самым счастливым в моменте.

* * *

— Мне нравится Ева, — выпалил я, когда прятал гитару под кровать.

— Та-а-ак, — оживился за моей спиной брат. — Это кто такая? Из нашей школы?

— Из одиннадцатого класса, — смущенно пробубнил я, успев пожалеть, что не удержал язык за зубами.

— А как она выглядит-то?

— Выглядит охренительно, — еще угрюмей сказал я, садясь на кровать.

Ник заржал.

— Ты передумал предлагать руку и сердце гитаре?

— Я буду многоженцем.

Брат, желая подробностей, быстро присел рядом. Я повернулся к нему и столкнулся с широченной улыбкой и горящими глазами. Задержался взглядом на его искривленном носу, придающему всему его виду больше озорства, чем брутальности.

С горечью я снова подумал, что теперь нас никто никогда не перепутает.

— Опиши ее. Ладно тебе, мне-то можно рассказать!

Мне было достаточно взгляда на искривленный нос Ника, чтобы согласиться с любой его просьбой.

— У нее длинные волосы.

— Светлые?

— Нет, темно-русые. Ниже меня на голову, глаза зеленые.

— А сиськи?

Я хихикнул, а потом руками показал на себе примерный размер. Ник одобрительно, и даже уважительно, кивнул.

— Из одиннадцатого, говоришь? Ева? Мне кажется, я понял, кто это.

— Она тебе тоже нравится?

— Да мне все нравятся! Но ЭТА, если она та, о ком я думаю, просто ништяк. Одобряю твой выбор. — Ник достал последний мандарин из пакета. — Будешь?.. Я тогда доем. Ну, так ты к ней подходил уже?

— Я был у нее дома.

— Да ла-а-адно! — Ник почти заорал. — И что было? И ты молчал?