АТЛАС: МЕМБРАНА МИРОВ
- -
- 100%
- +
– Нашёл, – пробормотал еле слышно гражданин. – На улице. Возле распределителя.
– На улице, – медленно повторил Илья. – Возле распределителя. И вы решили, что лучший способ распорядиться находкой – принести её домой и спрятать под матрасом?
Гражданин еле заметно дрожал всем телом. Илья заметил, как у него трясутся руки и слегка подергивается лицевая мышца под правым глазом. Так дрожат люди, которые знают за собой грех и надеются, что их не раскусят.
– Я хотел... посмотреть. Просто посмотреть.
– На что?
Гражданин замолчал. Илья поднял на него глаза – спокойные, серые, без злобы. Этому взгляду он тоже научился в Службе: не давить, не угрожать, а просто ждать. Ожидание всегда ломало простых людей быстрее крика.
– На цифры, – с трудом выдавил гражданин. – Там... красиво. Они светятся.
Илья отложил зеркало. Красиво. Человек рисковал попасть под комиссию, под Корректировку, под перераспределение в дальние сектора – ради того, чтобы посмотреть на светящиеся цифры чужого рейтинга.
– Чуждые для нас артефакты подлежат сдаче в Службу Гармонии в течение трёх часов с момента обнаружения, согласно уставу, – безразлично произнёс он заученную формулу. – Вы хранили вещь четверо суток. Это нарушение. Будет комиссия.
– Я.… я знаю.
– Тогда зачем?
Гражданин поднял на него глаза. В них стояло что-то, чего Илья не ожидал: не страх, не мольба, а странная, почти неловкая честность.
– Вы не поймёте, офицер. Там – цифры. А здесь – ничего. Я пятьдесят лет живу в «ничего». А там у каждой твари есть число. Глупо, да?
Илья ничего не ответил. Он заполнил протокол и отпустил гражданина. Тот ушёл, ссутулившись, прижимая к груди пропуск с пометкой «ожидает комиссии». Дверь закрылась с мягким, всасывающим звуком. Запах хлорки стал чуть гуще – где-то в конце коридора санитарная бригада обрабатывала стены после ночной смены.
Илья остался один.
Он взял зеркало АУРЫ и повертел в руках. Цифры погасли – устройство, лишённое связи с сетью Капитариона, превратилось в кусок красивого, но бесполезного пластика. Бессмысленная вещь. Он положил её в сейф, к таким же бессмысленным вещам: наручные часы, считавшие не время, а кредитный рейтинг; флакон с духами, менявшими запах в зависимости от социального статуса собеседника; детская игрушка – плюшевый медведь, который вместо «мама» говорил «ваш баланс пополнен».
За четыре года службы Илья повидал десятки таких артефактов. Они просачивались сквозь границу, как вода сквозь трещину в бетоне. Откуда – никто не знал. Контрабандисты? Случайные выбросы? Шутки Пустоши? Официальная версия гласила: «происки деструктивных элементов, стремящихся подорвать стабильность Гармонии». Илья верил в официальную версию. Она была проще и понятнее.
________________________
Вечером он зашёл к сестре.
Аня жила в седьмом секторе – стандартный жилой блок, одна комната, кровать, стол, терминал общественного доступа. На стенах – ничего. Никаких картинок, никаких голографических украшений. Украшения считались излишеством, а излишества – шагом к деструктивному поведению. В Коммунитасе учили: пустые стены – чистые мысли.
Аня сидела на кровати, поджав ноги, и читала.
Когда дверь открылась, она вздрогнула почти неуловимо, но Илья заметил. Как и то, что она быстро сунула книгу под подушку.
– Можно было постучать, – недовольно буркнула она.
– Я офицер Службы, – ответил он, и это прозвучало глупее, чем он хотел.
– Именно поэтому. – недовольно парировала девушка.
Они смотрели друг на друга. Аня была младше на четыре года. В детстве она ходила за ним хвостом, таскала из столовой лишний хлеб и вечно задавала вопросы: почему небо серое, почему нельзя петь громко, почему Часы Единства называются Часами, если длятся всего сорок минут? Вопросы кончились, когда ей исполнилось пятнадцать. Тогда же начались вызовы на комиссию.
– Завтра тебе идти на Слушание, – сказал Илья.
– Знаю.
– Что ты им скажешь?
– Правду.
– Аня...
– Правду, Илья. Я читала запрещённую литературу. Я знаю, что это запрещено. Я готова отвечать.
Она говорила ровно, без вызова, но в голосе звенело что-то, что Илья не мог распознать. Гордость? Упрямство? Максимализм? Или та самая «деструктивность», о которой предупреждали на инструктажах?
– Ты можешь сказать, что осознала ошибку, – предложил он. – Что сожалеешь. Что просишь Корректировки. Это смягчит решение.
– То есть соврать.
– То есть исправиться. – резко и холодно отрезал голосом он.
Аня покачала головой. В этом жесте не было злости. Была та самая жалость, которую Илья почувствовал кожей и не смог назвать сразу. Он очень любил ее, пытался максимально скрасить ее жизнь, но не мог нарушить устав Службы.
– Ты правда веришь, что это – исправление? – спросила она. – Сказать то, что они хотят услышать, и сделать вид, что ты стал правильным?
– Я верю в Гармонию.
– Гармония – это когда все поют одну ноту. А полифония – это когда разные. И она тоже может звучать гармонично. Понимаешь?
Илья не ответил. В висках застучало – глухо, предупреждающе. Он знал этот стук. Так бывало, когда разговоры заходили куда-то, куда им заходить не следовало. Когда слова начинали значить больше, чем им было позволено.
Аня достала книгу из-под подушки. Старая, бумажная – такие не печатали в Коммунитасе уже лет тридцать. На обложке не было названия, только потёртый переплёт и следы чьих-то пальцев.
– Хочешь знать, что я читаю? – спросила она.
– Не хочу.
– Это стихи. Старые стихи, ещё до Схизмы. Просто слова. Просто рифмы. Они никого не свергают и не призывают к бунту. Но за них – комиссия.
– Значит, есть причина.
– Причина в том, что кто-то очень боится, как бы мы не начали думать своей головой. А думать, Илья, – это не преступление, а естественная функция здравомыслящего человека.
Илья встал. Разговор пора было заканчивать. Он чувствовал, как внутри поднимается что-то мутное, незнакомое – смесь гнева и тоски, которую он не мог и не хотел разбирать на составляющие. Но оно упрямо пробивалось сквозь уставы и правила его жизни.
– Завтра в девять, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал сухо, по-служебному. – Не опаздывай.
– Я никогда не опаздываю, – уверенно ответила Аня. – Ты же знаешь.
Он вышел. Дверь закрылась с тем же всасывающим звуком – мягким, окончательным. Он тяжело выдохнул и направился на Службу.
В коридоре опять пахло хлоркой. Под потолком гудела лампа дневного света – монотонно, как молитва. Илья постоял с минуту, глядя на серую стену с выцветшей надписью: «Гармония – в единстве. Единство – в Гармонии».
Он повторял эту фразу тысячу раз. Она всегда помогала. Сегодня – нет.
__________________________
Вернувшись в казарму ночью, он быстро отключился от монотонного дня и погрузился в сон.
Снилась серая равнина без конца и края. Не Пустошь – Илья не знал, что такое Пустошь, – а просто пустое пространство, залитое ровным, бестеневым светом. Он шёл по нему, и шаги не отдавались эхом. Вокруг ничего не было: ни стен, ни неба, ни горизонта, пустота
Только одинокая дверь. Обычная, деревянная, с вытертой ручкой – такая могла стоять в жилом блоке или в кабинете Службы. Она висела прямо в воздухе над землей, ни к чему не прикреплённая.
Илья подсознательно осознавал, что открывать её нельзя.
Знал – и всё равно подошёл. Взялся за ручку. Ручка была тёплой. Человечески тёплой, как ладонь.
Казалось, что за дверью кто-то стоял.
Кто-то живой. Кто-то, кто ждал его с той стороны. Кто-то, кто дышал – часто, сбивчиво, как дышат после долгого бега. Или перед прыжком.
Илья отдёрнул руку. И проснулся.
_______________________
В комнате было темно и тихо. Сосед по блоку спал, отвернувшись к стене. Вентиляция гудела ровно, как всегда. Запах химии был чуть слабее, чем днём, едва просачиваясь из коридора.
Илья лежал и смотрел в потолок. Сердце бешено колотилось. Он попытался вспомнить сон – и не смог. Осталось только смутное ощущение: за дверью что-то было. Что-то важное, что он когда-то забыл давно и накрепко, как забывают детскую клятву или имя дальней родственницы, которую перераспределили в другой сектор десять лет назад.
Он закрыл глаза. Всё было по-прежнему - вентиляция гудела, сосед дышал ровно. Ночь тянулась, как серая нитка из протёртого сукна формы.
До рассвета было ещё три часа. До Слушания Ани – четыре.
Илья знал, что заснуть больше не получится. Знал и другое: утром он пойдёт в Службу, заполнит протоколы, сдаст зеркало АУРЫ вместе с другими артефактами в архив и скажет себе, что всё в порядке. Что Гармония стоит жертв. Что сестра опять сама виновата.
Так было проще всего...
Глава 3. Отшельник
В Эквитариуме был прекрасный солнечный день.
Здесь не навязывали атмосферу и запахи. Все было естественно и не регламентировалось циркулярами. Всё было просто – как воздух, как свет, как право голоса на Круге. Естественная часть мира реальностей, который всё ещё помнил себя до Схизмы.
Каин вышел на крыльцо и зажмурился. Солнце стояло высоко, заливая долину ровным янтарным светом, охаживая своим теплом всех живых этого мира. Дом, сложенный из дикого камня, цеплялся за склон холма. Ниже, в распадке, блестела вода – там заканчивался акведук, питавший их кластер. Ещё ниже, у горизонта, дымили трубы ремесленных мастерских. А ещё ниже – там, куда он старался не смотреть, – начинался большой мир, который подсознательно снова звал его по имени.
– Ты опять не включил приёмник, – раздалось сзади.
Рафаэль стоял в дверях, придерживая плечом старый деревянный косяк. Он был высокий, выше отца на полголовы, и солнце путалось в его тёмных волосах – таких же, как у Ирис. Тот же цвет, та же привычка смотреть не на собеседника, а чуть поверх, словно он видел что-то ещё, недоступное прочим.
– Я не обязан быть на связи каждую минуту, – ответил Каин. – Для этого есть делегаты.
– Ты сам был делегатом. Пятнадцать лет. Тебя до сих пор цитируют на Кругах.
– Значит, я достаточно наговорился. – недовольно ответил Каин.
Рафаэль не ответил. Он спустился с крыльца, подошёл к старому верстаку, на котором Каин чинил водяной насос. Верстак был завален инструментами: медные трубки, композитные прокладки, ручной сварочный аппарат, списанный из общей мастерской. Каин любил чинить вещи. Вещи были проще людей, предсказуемы как чертеж с ожидаемым результатом.
– На Круге сегодня обсуждают Контакт, – сказал Рафаэль нейтральным тоном.
– Какой контакт?
– С другими реальностями. Ты не слышал? Группа исследователей из четвёртого кластера зафиксировала сигналы. Похожие на те, что искала мама.
Каин замер. Рука, сжимавшая трубку, побелела на костяшках. Прошло почти двадцать лет, но имя Ирис всё ещё било его под дых – внезапно и без промаха.
– Твоя мать искала совсем другое, – сказал он недовольно, не оборачиваясь.
– Она искала другие реальности. И нашла.
– И это её убило.
– Ты не знаешь наверняка, - парировал сын.
Каин медленно положил инструмент. Повернулся. Лицо у него было спокойное, но глаза – те самые, которые когда-то смотрели на пробой и видели, как любимая исчезает в ничто, – смотрели на сына с тяжёлой, усталой болью.
– Я знаю, что видел, – сказал он. – И этого достаточно.
Рафаэль выдержал взгляд отца, не отводя глаз. Это было новое. Раньше, подростком, он опускал голову, когда он говорил о матери. Теперь – нет. Что-то в нём изменилось за последние месяцы. Или кто-то изменил.
– Ты поэтому не ходишь на Круги? – уже более спокойным голосом спросил он. – Боишься, что кто-то заговорит о пробоях?
– Я не боюсь.
– Тогда почему?
– Потому что я уже сделал свой выбор. И выбрал тишину.
Рафаэль покачал головой – точь-в-точь как Ирис когда-то, тем самым движением, которое означало: «Ты говоришь глупости, но я тебя всё равно люблю».
– Тишина – это не выбор, отец. Это отказ выбирать.
Он развернулся и пошёл вниз по тропе, в сторону общего зала, где вечером должен был собраться Круг.
Каин смотрел ему вслед. Солнце слепило. Ветер приносил прохладный запах воды и нагретой земли. Где-то далеко, в долине, зазвонил сигнал общего сбора.
Он знал этот звон. Когда-то он сам бил в этот колокол, когда собирался Круг.
_________________________
Вечерний Круг собрался в амфитеатре под открытым небом.
Это была старая традиция Эквитариума – обсуждать важные решения лицом к лицу, без голограмм и нейроинтерфейсов. Считалось, что так труднее солгать и не быть искренним. Амфитеатр был выбит прямо в скале: каменные скамьи полукругом, центральная площадка для ораторов, над головой – небо, затянутое лёгкой дымкой. Никаких экранов, никаких подсказок анализа КСИ. Только голоса и взгляды живых людей.
Сегодня яблоку было негде упасть.
Каин пришёл последним и сел в дальнем ряду, у самого края, где тень от старой сосны падала на камень. Он пришёл не ради обсуждения – ради сына. Рафаэль сидел в пятом ряду, среди молодых ремесленников, и лицо его было сосредоточенным, почти напряжённым.
Председательствовал старый Брам, бывший наставник Каина, человек с голосом, как жернов – медленным и перемалывающим всё в муку. Он зачитал повестку: распределение воды, ремонт акведука, вопрос о Контакте.
При слове «Контакт» зал загудел.
– Тишина! – Брам стукнул посохом. – Слово имеет гражданин Луций из пятого кластера.
Каин вздрогнул. Луций? Это имя он слышал впервые за несколько лет. Но тот, кто поднялся на центральную площадку, был смутно знаком – высокий, широкоплечий мужчина с гривой седых волос и взглядом, который не обещал ничего хорошего.
Луций был из тех, кого в Эквитариуме называли «профессиональными делегатами». Он не работал руками, не стоял за станком и не пахал землю. Его работой было убеждение. Он говорил – и люди слушали. Он предлагал – и Круги принимали.
– Граждане, – начал с паузой Луций, и его голос разнёсся по амфитеатру без всякого усиления, – мы живём в изоляции уже больше ста лет. Мы построили самое справедливое общество. Мы научились слушать друг друга. И мы гордимся этим по праву.
Зал одобрительно загудел. Луций выдержал паузу, как будто оценивал реакцию слушателей.
– Но гордость не должна становиться слепотой. Там, за границами нашего мира, существуют другие. Они другие – да. Они живут по иным законам. Возможно, несправедливым. Возможно, жестоким. Но они существуют. И рано или поздно они придут к нам. Вопрос лишь в том – мы откроем дверь сами или будем ждать, пока её выломают?
Тишина. Каин почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он слышал эту риторику раньше. Очень давно. И знал, к чему она может привести.
– Я предлагаю создать Контактную Комиссию, – продолжал Луций. – С широкими полномочиями. С правом вести переговоры от лица всего Эквитариума. Без долгих согласований с каждым кластером. Время не ждёт, граждане. Мы должны быть готовы к любой ситуации.
– А кто войдёт в Комиссию? – выкрикнул кто-то из первого ряда.
Луций улыбнулся – спокойно, открыто, дружелюбно.
– Лучшие из нас. Те, кому вы доверяете. Я готов предложить свою кандидатуру и кандидатуры моих коллег, но решение, разумеется, за Кругом.
– Разумеется, – тихо подозрительно повторил Каин себе под нос.
Он знал эту уловку. Он сам использовал её когда-то, в другой жизни, когда ещё верил, что демократия – это универсальный ответ на любой вопрос. Предложить «широкие полномочия» для «чрезвычайной ситуации», которую сам же и создал. Назначить «лучших», которых сам же и выбрал. И Круг проголосует «за», потому что страх – лучший агитатор.
– Отец?
Каин повернулся направо. Рафаэль незаметно пересел к нему, в тень сосны. Глаза у него горели – тем самым опасным огнём, который Каин слишком хорошо помнил по глазам Ирис.
– Ты слышал? – прошептал Рафаэль. – Контактная Комиссия! Наконец-то кто-то говорит дело. Луций прав – мы не можем вечно прятаться.
– Это не прятание, – тихо ответил Каин. – Это осторожность.
– Мама была осторожной?
Каин дёрнулся, будто от электрического удара. Рафаэль этого не заметил – или сделал вид, что не заметил. Он уже снова смотрел на площадку, где Луций заканчивал речь под одобрительный гул толпы.
– Мы должны выйти навстречу неизвестному! – гремел убедительно Луций, жестикулируя руками. – Как делали наши предки до Схизмы. Как делала Ирис Таран, первая, кто открыла пробой!
Каина обдало холодом. Имя. Он произнёс её имя. Здесь, перед всем Кругом, как знамя. Как козырь. Как оправдание для новой авантюры, которая могла погубить всё, что они строили в этом мире десятилетиями.
– Откуда он то знает про неё? – выдохнул Каин.
– Все знают, – ответил Рафаэль, и в его голосе прозвучала гордость. – Она – легенда. Единственная, кто осмелилась. Луций говорит, что мы должны продолжить её дело.
– Луций говорит, – передернул его Каин. – А ты всё слушаешь.
Рафаэль повернулся к отцу. В сумерках его лицо казалось старше, жёстче.
– Да, слушаю. Потому что ты молчишь. Как молчишь уже двадцать лет, отец. О маме, о пробоях, о том, что ты видел. Ты всё прячешь в себе, как будто этого не было. Но это было. И люди хотят знать правду.
Каин ничего не ответил. Он смотрел на сына – и видел Ирис. Видел её горящие глаза, её бескомпромиссность, её готовность идти до конца. И видел Луция, который стоял в круге света и принимал аплодисменты, как принимают дань.
– Ты пойдёшь за ним? – спросил Каин.
– Если он предложит путь – пойду, - безапелляционно твердо ответил юноша.
Рафаэль сказал это просто, без вызова, но каждое слово обожгло Каина, как прикосновение к раскалённому металлу. Он хотел что-то сказать – предостеречь, запретить, раскрыть правду об Ирис. Но слова застряли в горле, как случалось всегда, когда речь заходила о ней. Он не хотел потерять последнее, что удерживало его ближе к сыну.
Участники Круга сглотнули комок в горле и проголосовали.
Руки поднялись – сотни рук, почти единогласно. Контактная Комиссия была создана. Луций поклонился, прижав ладонь к сердцу в старом жесте благодарности.
– Решение принято, – объявил Брам. – Круг закрыт.
Люди начали расходиться, обсуждая новость, и в их голосах звенело возбуждение. Каин остался сидеть в тени, глядя на опустевшую площадку. Рафаэль уже шёл вниз, к группе молодых сторонников Луция, и его спина была прямой, как клинок.
Каин смотрел на сына и чувствовал, как внутри что-то сжимается – туго, до боли. Не страх. Хуже. Узнавание. Когда-то он сам так же смотрел на того, кто обещал путь. И знал, чем это закончилось.
Луций, проходя мимо, на мгновение задержал на нём взгляд. Улыбнулся – едва заметно, одними уголками губ. И пошёл дальше, окружённый толпой.
Каин остался один в амфитеатре, вспоминая как раньше приходил на Круги и выступал перед жителями. Ночь медленно опускалась на долину, окутывая темнотой окрестности, пахло остывающей хвоей и теплой сырой землёй. Где-то вдалеке зажглись первые огни ближайших кластеров.
Он знал, что должен действовать. Знал – и не мог. Страх, старый, как его шрам на левой ладони от осколка Резонатора, держал его крепче всяких цепей. Он просидел еще долго, до темноты, глядя на гаснущие огни, и думал об Ирис и о сыне. О пробое, который когда-то разорвал его жизнь пополам.
И с частицей надежды, что вторая половина, возможно, ещё найдется.
Глава 4. Пробой
Лия вышла из пробоя в Коммунитасе и первым делом вдохнула воздух.
Воздух оказался именно таким, как она помнила: спёртый, казённый, с химическим послевкусием детства. Хлорка пополам с сыростью, как в подвале старой лечебницы. После кондиционированного «горного луга» её пентхауса это было почти оскорбление, но не смертельное.
Она стояла в узком проулке между двумя серыми зданиями. Пробой схлопнулся за спиной беззвучно, как всегда, с легким ощущением хлопка за спиной. Никто не заметил. Здесь вообще мало что замечали – люди Коммунитаса ходили, опустив глаза, занятые своими мыслями или отсутствием таковых. Возникало ощущение зомбированности или непонятной устремленности как сектантов.
Лия поправила манжету. Костюм на ней был не её – серый, тяжелый, грубого сукна, с нашивкой третьего сектора. Такие носили местные клерки. Она добыла его три дня назад через контрабандистов, и стоил он немного больше, чем месячная аренда её квартиры. Но игра стоила свеч – без маскировки в Коммунитасе нельзя было пройти и ста метров. А шантажисты выставили свои неудобные требования - найти исходный код МОНОЛИТа.
Не весь, разумеется. Людям из «Омни-Синт» нужны были базовые протоколы – алгоритмы коллективного принятия решений, которые можно было адаптировать под потребительские нейросети. Лия не спрашивала зачем. Ей платили её же свободой, точнее, ей угрожали, что было в Капитарионе вполне легитимной формой оплаты.
Данные хранились в Центральном Архиве Службы Гармонии. Три уровня охраны. Биометрический допуск. Патрули. Круглосуточный персонал.
Одним словом, детский сад.
Лия улыбнулась мысленно, не лицом. Лицо здесь лучше было держать нейтральным. Нейтральность в Коммунитасе почиталась как добродетель. Любое сильное чувство – даже радость, считалось подозрительным. «Эмоциональная распущенность», как гласили местные инструкции.
Она двинулась по улице.
Главный проспект Коммунитаса напоминал бесконечный заводской коридор, вывернутый под открытое небо. Серые коробки зданий, никакой рекламы, никаких вывесок – только номера секторов и принадлежность к кластеру, нанесённые трафаретом на стены. Люди шли ровными потоками, не обгоняя, не задерживаясь. Одинаковые плащи, одинаковые кепки, одинаковое выражение лиц – спокойное, сонное, без вспышек.
Вскоре она свернула в боковую улицу.
Здесь было тише. Жилые блоки, школа, распределитель продовольствия. Очередь у распределителя – десятка полтора человек с серыми сумками не обратили на неё никакого внимания. Она прошла мимо, отсчитывая шаги. Через сто метров служебный вход в Архив.
Дверь была заперта. Электронный замок. Примитивный как, впрочем, и вся архитектура этой реальности.
Лия достала из рукава тонкую пластину – взломщик универсальных кодов, разработка «Омни-Синт», третье поколение. Прижала к сенсору. Замок пискнул и открылся.
– Классная игрушка, – восхищенно прошептала она.
Внутри было темно и тихо. Архив Коммунитаса не охраняли с помпой, здесь не было ничего ценного в понимании Капитариона. Никакого золота, никаких патентов, чертежей уникальных приборов. Только данные. Данные о людях, данные о труде, данные о Гармонии, архивы разговоров и логи действий жителей. Скука смертная.
Лия двигалась по коридору, сверяясь с планом, который заучила наизусть. Главный серверный зал на третьем уровне. Биометрический пост у лифта. Она обошла его, спустившись по лестнице. Камеры висели на каждом углу, но Лия знала их мёртвые зоны: спасибо агенту «Омни-Синт», который три года работал в Коммунитасе под прикрытием и успел составить подробную карту, которую любезно передал Наниматель.
Серверный зал встретил её холодом и монотонным гулом процессоров, иногда сменяющийся свистом редких, набирающих обороты, охлаждающих кулеров.
Она села за терминал. Вставила чип-ключ. Система запросила подтверждение личности – Лия обошла и это, использовав украденный заранее код офицера Службы Гармонии некоего Ильи Морозова. Фамилия ничего ей не говорила. Обычный винтик. Обычный серый человечек этого серого мира.
Экран моргнул и выдал директорию.
– МОНОЛИТ, – прошептала Лия, пролистывая файлы. - Ага, вот и они. Базовые протоколы. «Алгоритмы коллективного сознания», – увлеченно вслух произнесла Лия.
Она нашла данные так нужные шантажистам, которые заставляли миллионы людей в этом мире думать одинаково, или хотя бы верить, что они думают одинаково. Она запустила копирование. Индикатор пополз вправо. Медленно.