Корабль-призрак

Глава XVII

Однако еще не все было сделано. Огонь вырвался уже на верхнюю палубу; вскоре сообщение с носовой частью судна стало невозможным. Было около четырех часов утра, когда все было готово, и женщины и дети благополучно размещены на плоту. Теперь оставалось еще высадить солдат и разместить их в шлюпках; две трети всего их числа благополучно заняли свои места, согласно указаниям Кранца, наблюдавшего за высадкой. По просьбе Филиппа, капитан, вооруженный двумя револьверами, встал у винной камеры, где хранились запасы спирта и преграждал доступ в нее, пока дым и пламя не отрезали путь к этому помещению. Этой разумной мерой Филипп достигнул того, что не один человек на судне не был пьян, и все действовали разумно и сознательно. Но вот огонь охватил и кормовую часть судна, и громадные языки пламени вырвались разом изо всех пушечных портов и мгновенно уничтожили веревочные лестницы, по которым спускались солдаты; они попадали в воду, а оставшиеся еще на судне очутились в кольце пламени, задыхаясь от жары и дыма. Филипп стал говорить, но его не было слышно, да и никто не слушал его теперь; все обезумели, особенно солдаты.

Все спешили спастись, но другого спасения, как кидаться за борт, не представлялось. Между тем шлюпки и плот должны были отойти подальше от судна, чтобы защищаться от огня и летящих в воду горящих головней. Если бы обезумевшие люди обождали всего несколько мгновений и согласно распоряжению Филиппа стали бы прыгать в воду один за другим, люди на шлюпках вылавливали бы их в свои шлюпки, или же если бы они проползали до конца свисшей над самой водой, нарочно опущенной для этой цели бизань-мачты, все могли бы быть спасены; но вместо того они, точно стадо овец, все разом кинулись через гакаборт, так что находившиеся на шлюпках не успевали вылавливать их достаточно быстро, и многие пошли ко дну. Из матросов на судне в эту минуту было всего несколько человек и с ними Филипп и капитан: большинство же находилось на шлюпках и на плоту. Оставшиеся на судне не отходили от Филиппа и действовали согласно его указаниям. Дав время выловить всех солдат, которых можно было спасти.

Филипп приказал матросам одному за другим доползти до конца косой мачты и спуститься на плот или в воду, а оттуда их должны были принять на шлюпки. Из них не погиб ни один. Тогда Филипп предложил капитану сойти первому, но тот отказался; тогда Филипп спустился первый, а за ним и капитан, и оба поместились на шлюпке. Канат, которым был прикреплен к судну плот, был обрублен и взят на шлюпки.

На небе занималась заря, когда потерпевшие несчастие тронулись от места катастрофы к берегу.

К этому времени «Фрау-Катрина» представляла собою один сплошной пылающий костер. Капитан Барентц не спускал с нее глаз и, с трудом сдерживая слезы, дрожащим голосом восклицал: «Вот гибнет прекраснейшее судно, судно, которое только что не говорило, так оно было разумно и бесподобно; оно не знало себе равных, и в целом флоте нет другого судна, которое могло дать такую яркую иллюминацию, как „Фрау-Катрина“. Смотрите, разве оно не роскошно, не величественно горит?! Бедная моя „Фрау-Катрина“. Ты безупречна до конца! Мы никогда больше не увидим другого такого судна, как ты! Но я рад, что отец мой не дожил до этого ужасного зрелища: оно разбило бы его сердце!»

Филипп ничего не ответил, почувствовав даже уважение к любви капитана к его судну.

Шлюпки и плот подвигались не быстро, так как вал был довольно силен, а плот перегружен. Наступавший день не обещал хорошей погоды; можно было ожидать новой бури. Филипп искал глазами землю, но ничего нельзя было видеть из-за густого тумана. А на плоту было до 60 человек детей и женщин и все без пищи, без воды, а впереди буря и темная ночь! Было от чего придти в отчаяние, и Филипп был в отчаянии при мысли, что все это горе, все это несчастье, быть может, произошло по его вине.

– Земля с наветренной стороны! – крикнул вдруг Кранц, находившийся на передней шлюпке. Этот крик мгновенно придал всем бодрости; почти отчаявшиеся люди сразу ожили.

Филипп встал на носу своей шлюпки и увидел, что берег был уже недалеко, – менее чем в пяти милях расстояния, и луч надежды проник и в его сердце.

Ветер свежел, и волны начинали вздыматься, ветер был не попутный, но и не противный; он дул в бок. Люди на шлюпках нагибались над веслами, удваивая свои усилия, чтобы скорее достигнуть берега; все как-то разом повеселели и приободрились, но плот был так тяжел и сидел так глубоко, что замедлял ход шлюпок, к которым был привязан, и бедные гребцы выбивались из сил.

К полудню они были уже всего в трех милях от берега; но после полудня ветер стал крепчать; плот так сильно заливало волнами, что находившиеся на нем начали опасаться за свою жизнь. Между тем гребцы стали ослабевать от голода и усталости, и, хотя продолжали работать, силы, видимо, изменяли им: были минуты, когда они хотели предоставить плот воле волн, и одни, сами по себе, добраться до берега. Но Филипп подбодрял и увещевал их, и из уважения к нему они не осмеливались ослушаться.

Однако расходившиеся волны и ветер так трепали наскоро сколоченный и связанный плот, что находившиеся на нем с трудом удерживались на своих местах. Вдруг громкий крик и страшные вопли заставили дрогнуть сердца находившихся на шлюпках. Первым оглянулся Филипп и увидел, что связки плота не выдержали напора волн, и плот разорвался пополам: одна половина, оставшаяся на привязи, быстро удалялась от оборвавшейся; мужей оторвало от жен и детей; некоторые кидались в воду, чтобы остаться вместе, и тут же тонули прежде, чем им успевали оказать помощь. Между тем и остальные скрепы плота стали расходиться: люди цеплялись за обломки, за отдельные доски, цеплялись друг за друга, отчаянно взывая о помощи.

Находящиеся на шлюпках спасали кого могли, хотя шлюпки были до того перегружены, что с трудом и опасностью для самих себя могли принимать спасенных.

На глазах у всех женщины и дети тонули, и ничего нельзя было сделать для их спасения.

Можно себе представить весь ужас этой катастрофы, но описать его нельзя. Матросы, незадолго перед тем хотевшие предоставить плот на волю волн, теперь плакали, как дети. Филипп был подавлен, убит; он закрыл лицо руками и долгое время не произносил ни слова, не давал никаких распоряжений и даже как будто не сознавал, что происходит вокруг него.

Было пять часов вечера, когда случилось это страшное несчастье, а перед закатом все шлюпки благополучно пристали к берегу и высадились на песчаной отмели. Шлюпки вытащили на берег, и изнемогающие люди улеглись тут же на песке, еще теплом от солнца, и, забыв, что они не ели и не пили, заснули крепким сном. Капитан Барентц, Филипп и Кранц, убедившись, что шлюпки убраны, несколько минут совещались, затем последовали примеру остальных.

Проспав очень долго, они, наконец, проснулись к печальной действительности, мучимые жаждой и голодом. По предложению Филиппа все разошлись по разным направлениям искать пресной воды. Но сколько они ни искали, воды нигде не находилось; нашли только широколистое растение, на листьях которого собиралась роса, и мучимые жаждой люди жадно слизывали эту росу, утоляя хоть отчасти свою жажду. А пищи никакой не было. Некоторые, однако, догадались не только слизывать росу, но и сжевывать самые листья и таким образом утолили и свой голод. По совету Филиппа набрали очень много этих листьев, сложили их в шлюпки, которые затем спустили на воду.

До Столового залива было не более пятидесяти миль, и хотя у них не было парусов, но ветер был попутный. Филипп доказал им, что бесполезно оставаться здесь, когда они до утра, вероятно, пристанут там, где найдут все, что нужно. Все сели на шлюпки и машинально стали грести.

На другой день перед рассветом они были у входа в Ложный залив; им оставалось еще много миль пути, да и то прошли они весь этот путь благодаря попутному ветру; гребцы же очень мало могли сделать, так как были истощены и изнурены до последней крайности.

Однако подбодряемые близостью берега, они около полудня добрались до берега в глубине Столового залива, близ домов населения и небольшого форта, служившего для них защитой. Едва только люди на шлюпках завидели широкую в эту пору года реку, как повыскакивали по пояс в воду из своих шлюпок и принялись утолять свою жажду. Но некоторые благоразумные дождались момента высадки и тогда, стоя на сухом берегу, пили в свое удовольствие.

Утолив свою жажду, потерпевшие крушение направились к жилищам поселенцев, которые сами вышли им навстречу и узнав, что все эти несчастные в течение двух суток ничего не ели, тотчас озаботились накормить их, после чего Филипп и Кранц подробно рассказали историю постигшего их несчастья.

– Ваше лицо мне знакомо! – сказал один из поселенцев, обращаясь к Филиппу. – Вы уже раньше когда-нибудь были здесь? Ну да, теперь я припоминаю! Ведь вы были единственный человек, спасшийся во время гибели «Тер-Шиллинг»!

– Нет, не единственный! – поправил его Филипп. – Сначала я и сам думал, что это так, но впоследствии увидел нашего бывшего лоцмана, одноглазого Шрифтена, который, вероятно, прибыл сюда после меня. Вы, наверно, видели его!

– Нет, не видал, и никто здесь не видал: никто из экипажа «Тер-Шиллинга» не был здесь после вас! Я живу здесь неотлучно уже много лет и, конечно, помнил бы этого человека.

– Он, вероятно, вернулся в Голландию каким-нибудь другим путем!

– Право, это едва ли возможно! – заметил переселенец. – Дело в том, что наши суда после захода сюда никогда нигде больше не пристают, так как берег слишком опасен!

– Но я все-таки видел его после!

– Ну, если вы видели, то, конечно, говорить не о чем! Может быть, какое-нибудь судно отнесло ветром к восточному берегу и оно подобрало его; туземцы на том берегу не пощадили бы его жизни: это чрезвычайно злобные и кровожадные кафры, очень враждебные ко всем европейцам!

Этот разговор заставил Филиппа призадуматься. Ему всегда казалось, что в появлении бывшего лоцмана было нечто сверхъестественное; теперь оказывалось, что здесь его никто не видал, и что спасение его представлялось мало вероятным.

Прошло два месяца прежде, чем в залив зашел небольшой бриг компании «Вильгельмина», который принял на борт команду и всех людей, спасшихся от гибели «Фрау-Катрины», всех, кроме капитана Барентца, который не захотел вернуться на родину, а решил поселиться на Капе.

– Зачем я вернусь на родину? – говорил он Филиппу. – У меня нет ничего на свете, ради чего мне стоило бы вернуться! – Нет ни жены, ни детей! У меня была только одна привязанность в жизни, моя дорогая «Фрау-Катрина», которая была и моей женой, и моим ребенком, и всем на свете. Ее не стало, и я никогда не найду другого судна, подобного ей, а если бы даже и нашел, то не мог бы любить его так, как любил «Фрау-Катрину». Все мои привязанности погребены вместе с ней на дне морском! Как прекрасно она погибла, подобно легендарному фениксу! Нет, я останусь верен ей до конца дней моих, я вытребую сюда те небольшие сбережения, какие имею, и буду жить здесь как можно ближе к ее могиле! Я никогда не забуду ее и вечно буду оплакивать, а когда умру, то в моем сердце будет запечатлен образ «Фрау-Катрины».

Филипп ничего не сказал, но внутренне пожалел, что такая трогательная привязанность не нашла себе лучшего и более достойного применения.

Сердечно простившись, Филипп расстался с капитаном, обещав ему передать директорам компании, чтобы причитающиеся ему деньги, обратили в предметы, наиболее потребные для переселенца, и прислали сюда с следующей флотилией, отправляющейся из Зюйдер-Зее в Ост-Индию. Однако это поручение суждено было исполнить не Филиппу. «Вильгельмина» благополучно достигла острова Св. Елены и, возобновив свои запасы воды, продолжала путь.

Миновав Западные острова, Филипп уже предвкушал близость свидания с Аминой, когда их вдруг застигла страшная буря; здесь судьба столкнула их с голландской флотилией, состоящей из пяти судов, под командою адмирала, которая чуть не два месяца была гонима бурями взад и вперед; за это время от излишнего истощения и плохой пищи экипаж жестоко пострадал от скорбута, так что имевшегося сейчас наличного экипажа не хватало для маневрирования судов. На доклад капитана «Вильгельмины», что у него на борту, кроме своего экипажа еще часть экипажа погибшей «Фрау-Катрины», адмирал немедленно потребовал, чтобы этот экипаж перешел на его суда; возражения оказались бесполезными, и Филипп едва имел время написать Амине о постигшем их судно несчастии и о перемене в его планах возвратиться к ней и поручить это письмо вместе с рапортом о гибели «Фрау-Катрины» директорам компании, капитану «Вильгельмины». Наскоро собрав свои вещи, он вместе с Кранцем и экипажем своего судна перебрался на борт адмиральского судна, после чего бриг, приняв депеши адмирала, пошел своим путем.

Понятно, что люди, мечтавшие о возвращении на родину, были весьма недовольны идти снова в море, но в открытом море, кто сильней, тот и прав; кроме того адмирал имел полное основание поступить так, как он это сделал, так как его суда не могли – продолжать плавания без посторонней помощи, и присутствие нескольких десятков человек со свежими силами могло спасти сотни из его людей, лежавших в самом беспомощном состоянии на своих койках.

На адмиральском судне «Лев» старший капитан умер, а второй лежал больной, так что, кроме юных помощников, у адмирала не оставалось никого из старших офицеров. Командор, то есть старший из командиров нескольких судов эскадры, командовавший судном «Дорт», умер. Старший капитан оставался еще при исполнении своих обязанностей, но совершенно без офицеров; на остальных судах положение было еще того хуже.

Выслушав доклад о гибели «Фрау-Катрины», адмирал назначил Филиппа капитаном на командорском судне, а капитана произвел в командоры, Кранц же был оставлен на адмиральском судне в качестве второго капитана, так как адмирал сразу заметил, что оба они очень дельные офицеры и хорошие люди.

Глава XVIII

Флотилия, которую командовал адмирал Римеландт, должна была идти через Магелланов пролив, Тихим океаном в Ост-Индию. Она состояла из следующих судов: адмиральского судна «Лев» с сорока орудиями, командорского судна «Дорт» с тридцатью шестью орудиями, «Зюйдер-Зее» с двадцатью орудиями точно так же, как и «Юнг-Фрау» и кетча (род канонерской лодки) с четырьмя орудиями, носившего название «Шевеллинг».

Вновь назначенный командор Авенхорн, видя, что люди у него мрут с каждым днем, что число заболеваний все увеличивается, отправился на адмиральское судно с донесением о положении дел и с предложением пристать к южно-американскому берегу и постараться хитростью или силой достать свежих припасов у туземцев или у испанцев, заселивших побережье. Но адмирал и слушать не хотел. Это был человек заносчивый, честолюбивый и упрямый, которого никак нельзя было уговорить последовать чьему-либо совету. Исходи эта мысль от него, он бы, конечно, немедленно осуществил ее; поэтому командор принужден был вернуться на свое судно с самым решительным отказом.

– Что мы будем делать, капитан Вандердеккен? – обратился он к Филиппу. – Вам достаточно хорошо известно наше положение! Мы не можем долго оставаться в море; сейчас у нас еще есть 40 человек команды, но через неделю останется только двадцать! Не лучше ли нам рискнуть даже вступить в бой с испанцами, чем помирать здесь, как паршивые овцы в загоне?

– Я с вами согласен, но мы должны повиноваться предписаниям начальства! Адмирал – человек непреклонный!

– И жестокий! А потому я подумываю нынче же ночью уйти от него, а если он станет меня обвинять, я сумею оправдаться перед директорами компании!

– Не делайте ничего сгоряча! Быть может, через день, другой, когда он увидит, что и его судовая команда редеет с каждым днем, он сам убедится в необходимости последовать вашему совету!

Прошла, однако, целая неделя со времени этого разговора; на всех судах смертность возрастала, и заболевания учащались. Командор снова отправился с донесением к адмиралу и вторично повторил ему свое предложение. Но адмирал Римеландт, сознавая, что его подчиненный прав, не считал возможным все-таки изменить свое решение – и потому вторично отказал наотрез.

Флотилия находилась в трех днях пути от берега, и командор, вернувшись на свое судно, мрачный и недовольный поведением адмирала, дождался ночи, и когда Филипп сошел вниз, поднялся на палубу и приказал изменить курс судна на несколько румбов. Ночь была темная, и из всех судов эскадры только на «Льве» были кормовые огни, так что уход «Дорта» остался незамеченным. Когда на утро Филипп вышел наверх, то был удивлен, не видя нигде остальных судов флотилии. Взглянув же на компас, он убедился, что судно изменило направление. Узнав, что это было сделано по приказанию его начальника, он ничего не сказал, а, когда немного спустя, командор вышел наверх, то, подойдя к Филиппу, заявил, что считал себя в праве не сообразоваться с приказанием адмирала, в виду того, что это значило бы пожертвовать жизнью всего экипажа его единоличному упорству. И это, действительно, было так.

По прошествии двух дней «Дорт» бросил якорь в устье широкой реки вблизи большого испанского города и поднял английский флаг. Когда с берега была выслана шлюпка, чтобы узнать, кто они такие и каковы их намерения, командор заявил, что они английское судно, встретившие в пути потерпевший крушение испанский бриг, команду которого, больную скорбутом, он принял на свой борт, и теперь уклонился от своего пути, чтобы оставить этих больных на попечении их соотечественников. Но так как в данный момент эти люди в таком состоянии, что их нельзя тронуть, то он просил прислать шлюпку со свежими припасами, чтобы восстановить силы больных в течение нескольких дней, после чего он их высадит, а сам будет продолжать свой путь. При этом он добавил, что надеется, что губернатор местного города, в благодарность за оказанную им испанцам помощь, пришлет свежих припасов и для его команды.

Всю эту ловко сочиненную историю командор придумал, отлично зная, что ненависть испанцев к голландцам была до того сильна, что он ни в коем случае не мог бы рассчитывать получить припасы даже за деньги, если бы стало известно, что он и его команда – голландцы.

Присланный губернатором на судно офицер, убедившись в положении дела, подтвердил своему начальнику слова командора, и, спустя два часа, пришла шлюпка, нагруженная до краев свежим мясом, овощами и другими припасами, которых могло хватить с избытком на три дня всей судовой команде. Припасы эти тотчас же были распределены на всех, и командор отправил губернатору письмо, в котором благодарил его за присылку припасов и извинялся, что по нездоровью не может лично принести ему свою благодарность. При этом письме он препроводил губернатору поименный список мнимых испанцев, якобы находящихся у него на судне. В заключение командор выразил надежду, что дня через два он будет в состоянии представиться губернатору, чтобы обсудить способ высадки больных испанцев, которые к тому времени, быть может, оправятся.

По прошествии трех дней губернатор прислал новый транспорт припасов, и как только они были получены, командор надел английский мундир и отправился с визитом к губернатору. Последний обещал отдать ему визит на другой же день в случае, если погода будет благоприятная, но погода оказалась настолько неблагоприятной, что пришлось отложить визит еще на два дня. Наконец губернатор с целой свитой явился на судно и был встречен со всем подобающим почетом.

Нет, быть может, болезни более ужасной, чем скорбут, столь быстро разрушающий организм человека; но с другой стороны, нет болезни, более быстро и легко излечивающейся, как только является необходимое против нее лекарство. И нескольких дней было достаточно, чтобы лежавшие без движения больные были в состоянии встать и выйти на палубу, так что в те шесть дней, которые «Дорт» простоял на якоре, почти вся его команда успела выздороветь.

Когда прибыл губернатор, капитан пригласил его в свою каюту, где было приготовлено угощение. Но едва только губернатор очутился в каюте наедине с капитаном, как последний с величайшей вежливостью и почтительностью заявил, что он – его пленник, что судно это не английское, а голландское военное судно, что больные скорбутом были также голландцы, а не испанцы, но при этом заверил губернатора, что его плен не продолжится долее того момента, когда по распоряжению его превосходительства на судно будет доставлено известное число быков и известное количество овощей, необходимое для пропитания его экипажа. В заключение командор заметил, что он счел за лучшее прибегнуть к этой хитрости для получения необходимых ему припасов, чем прибегать к кровопролитию с той и другой стороны. Кроме того, командор ручался, что за время пребывания губернатора на его судне, его превосходительство, а равно и свита, не подвергнутся ни малейшему оскорблению или обиде со стороны голландцев.