Корабль-призрак
- -
- 100%
- +
Около полудня «Дорт» встал на якорь в рейде, вне пушечного выстрела от города, и разрешил некоторым из пассажиров съехать на берег, чтобы привезти требуемый выкуп за себя и за остальных, тогда как призовое судно было притянуто к борту «Дорта», на которого теперь перегружали его груз. Под вечер целых три баркаса привезли скот, овощи, плоды и всякие другие припасы, потребованные Филиппом, а также и сумму, долженствовавшую служить выкупом за судно. Когда один из баркасов был разгружен, Филипп разрешил пленным воспользоваться им, чтобы съехать на берег, за исключением только одного лоцмана испанца, которому было обещано, что его отпустят, как только «Дорт» выйдет из испанских вод, и невольника негра, которому разрешено было остаться на «Дорте» по его собственной просьбе, к великому огорчению тех двух знатных пассажиров, которые вели все переговоры. Последние требовали возвращения этого негра, как их частной собственности.
– Вы сами подтверждаете мое право удержать его у себя, – отвечал им Филипп. – Было уговорено, что за известный выкуп я отпущу всех пассажиров, но отнюдь не их собственность, а потому ваш невольник останется здесь.
Видя, что ничего добиться нельзя, испанцы надменно простились и уехали. «Дорт» простоял еще эту ночь на якоре, приводя в порядок свою оснастку и все остальное, а поутру, когда они стали сниматься, они увидели, что отпущенное ими за выкуп судно ушло, и след его простыл; очевидно, оно ушло еще ночью, незаметно пройдя мимо них.
Как только «Дорт» снялся с якоря и распустил свои паруса, Филипп спустился вниз в свою каюту, чтобы посоветоваться с Кранцом, куда им держать курс. За ними крадучись последовал невольник-негр и, притворив за собой дверь и предварительно оглядевшись кругом, сказал, что имеет сообщить им нечто. Сообщение его оказалось чрезвычайно важным, но, к сожалению, запоздавшим: он сообщил, что судно, отпущенное Филиппом за выкуп, было испанское правительственное разведочное судно, самое быстроходное из всех испанских судов. Те двое мнимых пассажиров, что вели переговоры, были переодетые испанские офицеры, а остальные пассажиры, кроме нескольких человек, – экипаж судна. Оно было послано забрать золото в слитках и песке и доставить его в Лиму и в то же время ему было поручено выследить прибытие голландской флотилии, весть о которой дошла сюда несколько времени тому назад с материка. Разведочному судну было предписано, как только появится голландская флотилия, немедленно спешить в Лиму с предупреждением, вслед за тем грозные военные испанские силы будут высланы против голландской флотилии. Далее негр сообщил, что часть мнимых мешков с мукой содержат две тысячи золотых дублонов каждый, другие же содержат чистое серебро в слитках. Зашиты они были в мешки с мукой из предосторожности, на случай захвата неприятелем. Не подлежало сомнению, что судно это пошло теперь прямо в Лиму. Теперь причина, почему испанцы так не хотели оставить негра на «Дорте», становилась ясна: они боялись, что он откроет голландцам все, что ему было известно, как он это и сделал.
Что же касается испанца-лоцмана, то на него испанцы вполне могли положиться, и потому негр рекомендовал Филиппу и Кранцу не доверять ему, так как этот человек непременно постарается вовлечь их в беду.
Посоветовавшись с Кранцом, Филипп решил уведомить обо всем команду, рассчитывая на то, что в случае встречи с неприятелем, они, зная, сколь ценный приз ими был взят в этот раз, будут лучше драться, в надежде на дальнейшие прибыли. Узнав о громадном количестве золота, доставшемся им от испанцев, команда пришла в неописанный восторг и бралась драться с вдвое большим числом неприятеля. Тогда все мешки были вынесены на палубу, вскрыты в присутствии всей команды; в общей сложности получилось по полумиллиона долларов, насколько можно было определить; чеканная монета была раздана всем на руки на другой день, слитки и остальной металл оставлен в трюме до тех пор, пока они будут обращены в деньги и также разделены между всеми.
В течение шести недель Филипп крейсеровал вдоль берега, но не встречал ни одного судна. Наконец, он решил идти в Батавию, как вдруг у берега показалось судно под всеми парусами идущее в Лиму. За ним тотчас же погнались, но вода стала заметно мелеть. Спросили у испанца-лоцмана, который должен был знать эти места, можно ли идти дальше; тот ответил утвердительно, заверив, что это самое мелкое место, и что дальше будет глубже. Однако Филипп приказал бросить лот. Но едва его начали тянуть, как канат порвался и упал в воду. Послали за другим лотом, а «Дорт» продолжал идти вперед на всех парусах. В этот момент негр подошел к Филиппу и сказал, что видел, как испанец ножом перерезал лотовый канат, и что его словам доверять нельзя. Моментально повернули руль; но в тот момент, когда судно заворачивало, оно коснулось мели, проползло по ней и тотчас же снова сошло, так как задело только краем.
– Негодяй! – крикнул Филипп. – Так ты перерезал лот!
Филипп не успел докончить своих слов, как испанец с проклятием кинулся на негра и всадил ему нож в грудь по самую рукоятку.
Негр упал, не издав ни звука, мертвым; испанца тотчас же схватили и обезоружили. Экипаж был вне себя от злобы и негодования: негра все успели полюбить, так как, благодаря ему, все разбогатели и теперь избегли несчастия.
– Пусть они сделают с ним, что знают! – сказал Кранц Филиппу. – Уж они с ним расправятся!
– Да, – сказал Филипп, – отдаю его на вашу волю! – обратился он к команде и пошел вниз.
Не долго думая, матросы привязали негодяя к телу убитого им негра и, связав их крепко, бросили за борт; все это было делом одной минуты.
Филипп решил идти в Батавию и, находясь теперь всего в нескольких днях пути от Лимы, имел полное основание предполагать, что испанцы выслали свои суда, чтобы перехватить его. Пользуясь благоприятным ветром, он держался вдали от берега и в течение трех дней сделал громадный переход. На четвертые сутки на рассвете увидели два судна, идущих прямо на «Дорт». Что это были крупные военные суда, не подлежало сомнению, а то, что они шли под испанским флагом, ясно говорило об их намерениях. Оказалось, что одно было фрегат, значительно больших размеров, чем «Дорт», а другое – корвет с двадцатью двумя орудиями. Экипаж «Дорта», однако, ничуть не смутился этим и поспешил к своим орудиям. Филипп приказал поднять голландский флаг, и когда испанские суда, продолжая идти ему навстречу, достаточно приблизились, послал им несколько продольных выстрелов, которые до известной степени нарушили порядок на испанских судах. Тем не менее они заворотились на расстоянии приблизительно одного кабельтова и удачно открыли действия, выстроившись таким образом, что фрегат встал на траверсе, а корвет на крамболе Филиппова судна. После получасовой энергичной бортовой стрельбы с той и другой стороны, передняя мачта испанского фрегата упала, увлекая за собой грот-марсель, что помешало его стрельбе. Воспользовавшись этим, «Дорт» тотчас же подошел к корвету и наградил его несколькими бортовыми выстрелами, причинившему тому серьезные повреждения, затем, захватив его с собою, притащил и поставил рядом с фрегатом, у которого все подветренные орудия были загромождены упавшей мачтой. Теперь оба судна стояли друг подле друга голова в голову, корма в корму, на расстоянии десяти фут друг от друга, и снова возобновили враждебные действия, причем счастье было не на стороне испанцев, не прошло четверти часа, как паруса упавших мачт, свесившиеся через борт вдруг загорелись от выстрелов, и пламя скоро сообщилось судну. Между тем «Дорт» не переставал стрелять всем бортом, на что с неприятельского судна из-за пожара, на тушение которого были направлены все силы, не могли отвечать.
После тщетных попыток загасить пожар на своем судне, капитан фрегата решил, что оба судна, и его, и неприятельское, должны разделить ту же участь и с этой целью направил все свои усилия, чтобы, подойдя к самому «Дорту», сцепиться с ним баграми.
И вот завязалась отчаянная борьба; испанцы старались закинуть свои багры на «Дорт», чтобы не дать врагу уйти, а голландцы всячески препятствовали. Но пока шла эта упорная борьба, Филипп и Кранц делали свое дело. Поставив поперек задние реи и перенеся наперед все паруса, они достигли того, что «Дорт» рыскнул вперед по ветру и таким образом отделался от своего противника, а главное, избавился, благодаря этому маневру, от дыма и запаха гари, мешавшим людям работать. Имея преимущество хода перед неприятельскими судами, они завернулись так, что оставили испанцев с подветренной стороны, отчего дым и чад отбивало ветром на испанские суда; огонь, перекинувшийся на «Дорт», был теперь потушен, и испанцы не могли долее продолжать свою попытку сцепиться.
«Дорт» ушел вперед и избавился от своих врагов, которые теперь были объяты дымом и пламенем. Корвет, оставшийся в нескольких кабельтовых от фрегата, с наветренной стороны по временам продолжал еще давать выстрелы по «Дорту», на которые с этого судна отвечали огнем по всему борту, после чего спустил флаг.
Теперь можно было считать сражение оконченным; оставалось только спасать экипаж горевшего фрегата. С «Дорта» спустили шлюпки, но из них только две были в полной исправности; одну из них Филипп отправил на корвет с приказанием выслать все шлюпки на помощь фрегату, что и было сделано, так что большую часть оставшихся в живых из команды фрегата удалось спасти.
В продолжение двух часов орудия фрегата раскаленные огнем пожара, продолжали разряжаться сами собой, затем огонь перешел на пороховые погреба, и фрегат взлетел на воздух; из людей в это время на нем уже никого не оставалось после взрыва; то же, что осталось от фрегата, медленно затонуло и исчезло под водой.
В числе пленных, захваченных в этом бою Филиппом, оказались и два мнимых пассажира, отпущенных Филиппом у Сан-Мариа за выкуп; теперь они были в форме испанских офицеров, что подтвердило справедливость сообщений бедного негра. Оба эти военные судна были высланы из Лима с специальной целью захватить «Дорт» и, если возможно, вернуть отнятый у испанцев груз, причем испанцы рассчитывали, что с таким превосходством сил они легко справятся с голландцем.
Посоветовавшись с Кранцем, Филипп, видя корвет в самом жалком состоянии, согласился, в виду того, что Голландия и Испания в данный момент не воевали, отпустить это судно вместе со всеми пленными.
Спустя три недели «Дорт», продолжавший беспрепятственно свое плавание, благополучно вошел в рейд Батавии, где нашел три судна своей бывшей флотилии, отправленные адмиралом вперед. Они стояли здесь уже несколько недель, успели разгрузиться и принять груз и теперь были уже в полной готовности отправиться в обратный путь.
Филипп немедленно изготовил свои депеши и подробное донесение о всем случившемся, затем съехал на берег, чтобы поселиться на даче того самого негоцианта, у которого он жил в первый свой приезд в Батавию, в ожидании, пока «Дорт» примет груз и будет готов к отплытию.
Глава XX
Теперь мы должны вернуться к Амине, которую мы застаем опять на том же берегу, где она сидела с Филиппом в то время, как их задушевную беседу нарушило появление одноглазого Шрифтена с извещением компании.
– Увы! – воскликнула она про себя. – Таинственная наука моей матери погибла безвозвратно! Между тем, я не могу выносить долее этой тревоги, этой неизвестности, ни присутствия этих глупых патеров!
С этими словами она встала и пошла домой.
Патер Матиас не отправился в Лиссабон, как сперва намеревался, отчасти потому, что вначале не было оказии, а затем из чувства благодарности к Филиппу, считая себя не в праве оставить одну его молодую жену, которая, согласно его наблюдениям, с каждым днем все больше и больше отпадала от христианской религии. Она говорила, что отказывается верить в то, чего не может понять ее ум; она признавала красоту и возвышенность великих принципов христианского учения, но не соглашалась с патерами в способах понимания и применения этих высоких доктрин. Желая спасти столь молодую и прекрасную душу и обратить ее на путь истинный, патер Матиас совершенно отложил мысль о возвращении в Лиссабон и решил всецело посвятить себя святой задаче приобщения этой заблудшей души к лону христианской Церкви.
– О, обладай я искусством и знаниями моей матери, я бы могла увидеть теперь, где мой Филипп, и что ему грозит! – говорила Амина, входя в дом. – А как ясно мне помнится то время, когда мой отец находился в отсутствии, и я глядела на воду, которую мать зачерпнула рукой, и видела в этой воде на ее ладони и лагерь бедуинов, и боевую схватку, коня без седока и тюрбан, лежавший на песке! – И Амина глубоко задумалась.
– Да, мать моя, ты одна можешь мне помочь! Открой мне во сне твое всезнание! Да… да… теперь я припоминаю это слово, имя духа; кажется, это было «Торшун»… да, да… мне думается, это было именно Торшун. Мать моя, помоги мне! Помоги, молю тебя!
– Ты взываешь к Пресвятой Деве, дитя мое? – сказал патер Матиас, вошедший в комнату в тот момент, когда у Амины вырвалось последнее восклицание. – Это ты хорошо делаешь. Она может явиться тебе во сне и укрепить тебя в правой вере!
– Я взывала, отец мой, к моей усопшей матери, которая теперь в стране духов! – сказала Амина.
– Да, но как неверная, она едва ли в стране блаженных духов, пребывающих на лоне Божием!
– Едва ли, думается мне, справедливый Бог будет карать бедную женщину за то, что она жила и умерла в вере своих отцов и своей страны, где другой веры не знали. Она никакого зла в своей жизни не делала! Почему же должна она страдать за незнание той веры, которой она никогда не имела даже случая отвергать, потому что никогда не слыхала ничего о ней?
– Не будем говорить об этом, дитя мое, но возблагодари Небо за то, что оно дало тебе возможность быть приобщенной к святой Церкви Христовой.
– Я благодарна Небу за очень многое, отец мой, но теперь устала и пожелаю вам спокойной ночи!
С этими словами Амина удалилась в свою комнату, но не с тем, чтобы лечь спать, а с тем, чтобы еще раз повторить те приемы, к каким, насколько ей помнилось, прибегала ее мать. Снова она зажгла курильницу и пыталась вызвать чары; снова комната наполнилась дымом, когда она стала кидать в огонь разные травы. «Но слово, самое слово заклинания я не могу припомнить! Первое я знаю, но второе… Мать моя, помоги мне!» восклицала Амина, сидя подле своей постели в комнате, заполненной дымом до такой степени, что ничего нельзя было различить. «Нет! Все напрасно! – подумала она, наконец, безнадежно опустив руки в колени. Я забыла это искусство моей матери! Мать моя, помоги мне сегодня ночью в сновидении!»
Дым постепенно рассеивался, и когда Амина подняла голову, то увидела стоящую перед ней темную фигуру.
В первый момент у нее мелькнула мысль, что ворожба ее дала желанные результаты, но по мере того, как зрение ее прояснялось, она увидела, что то был патер Матиас. Он стоял перед ней, скрестив на груди руки со строгим и гневным выражением лица и наконец проговорил:
– Несчастное дитя, что ты здесь делаешь?
Дело в том, что Амина давно уже возбудила в душе старика подозрения, и однажды во время спора на эту тему и патер Сейсен, и патер Матиас оба призывали самые страшные проклятия на головы всех, кто прибегает к чарам и колдовству, и предостерегали ее против этого страшного греха. Теперь запах горящих трав и дым курильниц проникли в комнату патера Матиаса и вновь возбудили его подозрения; он пошел в комнату Амины и вошел, не будучи замечен ею.
Увидав его, она сразу поняла всю опасность, грозившую не только ей, но и Филиппу и ради него решила ввести старика в заблуждение.
– Я не делаю ничего дурного, отец мой, – ответила она совершенно спокойно, – но мне кажется неприличным, что вы позволили себе войти в спальную молодой женщины ночью в отсутствие ее супруга! Я могла быть в постели и, признаюсь, не ожидала с вашей стороны подобного вторжения!
– Ты не можешь предполагать ничего подобного, женщина! – сказал он мрачно. – Мой преклонный возраст и мое звание священника ограждают меня от подобных подозрений! – добавил он, все-таки, видимо, смущенный этим неожиданным упреком.
– Не всегда, отец мой, если верить тому, что рассказывают о старых монахах и священниках, и что вы сами, вероятно, не раз слышали, – проговорила Амина, – и я снова спрашиваю, зачем вы пришли в такую пору в комнату беззащитной женщины?
– Потому, что я был убежден, что эта молодая женщина предается греховному и преступному искусству колдовства!
– Колдовства? Что вы хотите сказать? Разве искусство врачебное греховно? Разве греховно приносить облегчение страждущим, заговаривать лихорадку, исцелять от горячки, в этом ужасном климате, где от них страдает столько людей?!
– Все заговоры и колдовства преступны!
– Я сказала «заговоры» вместо лечебные средства; если знание целебной силы известных трав, которым обладала моя мать, греховно, или преступно; если желание из участия к страждущим припомнить состав этих лечебных средств преступно, тогда и то, что я делаю, преступно, но не иначе.
– Я слышал, что ты призывала на помощь свою мать!
– Да, потому что ей хорошо был известен состав этого лекарства, а я не обладаю столь большими познаниями, как она! Так неужели – это грех?
– Так ты желаешь найти состав лекарства? – спросил патер. – А я думал, что ты предаешься занятию, нечестивому и грешному, делу проклятому церковью!
– Разве сожжение нескольких трав и корешков может быть нечестивым делом? Что ожидали вы увидеть здесь, отец мой? Взгляните вот на эту золу; смешав ее с маслом, можно изготовить мазь, которая при втирании в поры больного может дать ему облегчение. Что она может сделать еще? Неужели этот пепел или зола могут вызывать духов? – и Амина рассмеялась.
– Я поражен, – сказал патер, – но не убежден.
– Я также поражена, но не убеждена! – наивно отозвалась Амина. – Я не могу поверить, чтобы такой человек, как вы, действительно предполагал, что в сожжении трав и корней может заключаться нечто греховное, ни тому, что это было причиной вашего прихода сюда, в комнату одинокой женщины в такой поздний час ночи. Во всяком случае прошу вас, отец, оставить эту комнату: непристойно вам оставаться здесь. И если бы вы снова позволили себе такой поступок, вам пришлось бы покинуть этот дом! Я думала о вас лучше! Впредь я не буду оставаться одна ни днем, ни ночью!
Эти слова Амины были слишком жестоки. Старик, глубоко огорченный, тотчас же вышел из комнаты, шепча про себя в то время, как спускался по лестнице: «Да простит тебе Бог твое ложное подозрение и твою обидную и жестокую несправедливость! Я пришел сюда только по той причине, на какую указал, и никакой другой мысли У меня не было, видит Бог!»
– Да, я это знаю и уверена в этом! – прошептала про себя Амина, прислушиваясь к его словам, доносившимся до ее слуха. – Я знаю, но я должна избавиться от твоего неуместного, непрошенного общества! Я не хочу иметь шпиона в своем доме, соглядатая, вечно вмешивающегося во все мои действия и поступки. В благодарность за помощь в нужде, за кров и пищу, ты, безумный старик, вздумал шпионить за мной! Вот она, ваша благодарность!.. И, убрав курильницу и уничтожив все следы своих занятий, Амина отворила дверь своей спальни и позвала одну из своих служанок, приказав ей остаться и ночевать вместе с ней, так как патер позволил себе войти к ней, и что она не может этого допустить.
– Святой отец! Да неужели это возможно! – воскликнула служанка.
Амина ничего не ответила, но легла в постель и заснула, а патер Матиас слышал все, беспокойно шагая взад и вперед по своей комнате; наутро он отправился к патеру Сейсену и сообщил ему о случившемся.
– Вы поступили необдуманно, – проговорил Сейсен, – нельзя было входить в комнату женщины в такое время ночи!
– Но я имел основание подозревать!..
– Да… А она будет иметь также основания подозревать: она так молода и так прекрасна!
– О… клянусь Пресвятой Девой!..
– О, я вам безусловно верю, но все же, если это станет известно, то будет скандалом для нашей религии!
И оно стало известным весьма скоро, так как служанка, которую призвала к себе в ту ночь Амина, не преминула упомянуть об этом обстоятельстве своим друзьям, а те – своим, и вскоре патер Матиас очутился в таком положении, что поспешил как можно скорее покинуть это местечко и возвратиться в Лиссабон, досадуя на себя и еще более на Амину за ее недостойное и несправедливое подозрение.
Глава XXI
Между тем, нагрузка «Дорта» шла успешно и быстро, и как только все было готово, Филипп без промедления вышел в море и, благополучно совершив обратное плавание, прибыл в Амстердам. Нет надобности говорить, что тотчас же по прибытии он поспешил домой к Амине. Та уже ожидала его, так как отбывшие из Батавии раньше «Дорта» мелкие суда адмиральской флотилии привезли ей письма от мужа. То были первые его письма за все его плавания.
Вскоре после получения этих писем приехал и сам Филипп. Директора компании были чрезвычайно довольны его поведением и тут же назначили его капитаном большого хорошо вооруженного судна, с которым он должен был отплыть в Индию будущей весной. Таким образом у него было целых пять месяцев спокойствия и отдыха впереди, и кроме того, на этот раз он имел утешение увезти с собой Амину.
Амина рассказала мужу о всем случившемся в его отсутствии, и о том, как она, наконец, избавилась от непрошенного надзора патера Матиаса.
– А разве ты занималась искусством твоей матери? – спросил Филипп.
– Нет, не занималась потому, что я не могла ничего припомнить, но я старалась вспомнить кое-что.
– Зачем? Этого не должно быть, Амина! Это занятие греховное, как тебе справедливо заметил святой отец! Обещай мне, что ты раз навсегда откажешься от этого!
– Но если это греховно, Филипп, то, значит, и твое призвание тоже греховно! Ты хочешь сноситься и действовать за одно с бестелесными духами, с выходцами с другого света. То же самое пытаюсь сделать и я. Брось свою погоню за призраками, откажись от своего страшного призвания оставайся со мной, – и я с радостью соглашусь на твое требование.
– Но я действую согласно воле Всевышнего!
– Если Всевышний не только допускает, но даже требует твоего обещания с существами иного мира, то почему же он не допускает это и по отношению ко мне? Ведь, все что я могу сделать, я могу только с Его соизволения!
– Да, Амина, но, с другой стороны, человеку дана свободная воля, и Бог попускает зло и грех. Мы должны будем отвечать перед ним за то и за другое.
– Зло и грех – условные понятия! Какое зло в том, что я сделала? Разве я с дурными целями прибегала к искусству моей матери? Нет, я хотела только следовать за моим возлюбленным супругом, хотела отыскать его в неведомых морях точно так же, как он сам отыскивал там своего отца… Но к чему нам спорить теперь о таких вещах, Филипп, когда ты здесь со мной, и когда я буду с тобой в будущем твоем плавании?! Пока я с тобой, я тебе обещаю не возобновлять более моих попыток, но в разлуке с тобою стану просить у невидимых духов открыть мне, где находится мой супруг, что он делает, и что его ожидает!
Зима незаметно прошла, и наступила весна; время было готовить судно к отплытию и грузить товары, и так как при этом нужен был хозяйский глаз капитана, то Филипп и Амина уехали в Амстердам.
«Утрехт», как звали судно, на которое был назначен капитаном Филипп, было совершенно новое судно вместимостью в четыреста тонн, вооруженное двадцатью четырьмя орудиями. Прошло незаметно еще два месяца, в течение которых Филипп и его любимец Кранц, получивший место старшего помощника на «Утрехте», надзирали за работами на судне и вместе заботились о предоставлении всех возможных удобств для Амины.
В мае получилось приказание идти в море и по пути зайти в Гамбрун, на Цейлон, спуститься мимо Суматры и оттуда пробить себе путь в Китайские воды. Компания при этом имела основание думать, что португальцы всячески будут противиться этому, а потому Филиппу дан был многочисленный экипаж и небольшой отряд солдат, который должен был состоять при суперкарге, везшем с собой большие деньги для приобретения товаров в Китайских портах на случай, если бы китайцы не пожелали принять в обмен их европейские товары.
Все меры для защиты судна и охраны его груза и ценностей были приняты.
С попутным ветром «Утрехт» вышел в море и скоро оставил за собой Англию и ее воды. Плавание обещало быть счастливым, так как благоприятный ветер сопутствовал им почти до самого мыса Доброй Надежды, и только здесь впервые они были застигнуты штилем.
Амина была в восторге. Уже стемнело; она ходила взад и вперед по палубе с Филиппом любуясь яркими южными созвездиями.
– Чьи-то судьбы написаны в этих южных звездах, которых жители севера не видят никогда! – промолвила она. – Хотела бы я знать, что говорят тебе и мне эти звезды!