Моцарт

– У меня совсем небольшая роль, – пробормотала она.

– Согласен, – подтвердил он. – Но дело не в исполненной партии, а в том, как она была исполнена.

Алоизия ничего не сказала, только улыбнулась.

Вольфганг ухватился за подвернувшуюся возможность обеими руками:.

– Вы бы не смогли… спеть для меня?

– Здесь? Сегодня?

– Почему бы и нет? Я здесь. Клавир тоже здесь. И вы… тоже здесь… Не так ли?

Она снова улыбнулась.

– С какой стати мне петь? – Тень от ресниц упала ей на щеки, изгиб стройной шеи был очарователен, когда она отвернулась к буфету. Теперь настал черед Вольфганга чувствовать себя неуверенным.

– Я… не подумал… – пробормотал он.

– Не подумали? Пойдемте! – она почувствовала себя увереннее, даже чуть-чуть дерзкой. – Разве вы не сочиняли песен, господин Моцарт? Или арий?

Она разбила лед. Оба расслабились. Вольфганг засмеялся и схватил ее за руку, вновь чувствуя себя спокойным и странно счастливым.

– Пойдем! – сказал он, ведя ее к клавиру. – Что вы споете?

Она с минуту колебалась. Потом медленно проговорила:

– Я знаю ваши арии De Amicis (из «Луция Суллы»)

Вольфганг не смог скрыть своего удивления.

– Знаете?

Она кивнула, горделиво улыбаясь.

– Вот, – сказала она, указывая на стул, – это ваше место, милостивый господин!

Он взял аккорды вступления, и гул в переполненной гостиной стих. Младшие девочки смотрели на сестру с благоговением. Сейчас она будет исполнять самую трудную арию из всех, какие она знает. За инструментом сам композитор, а ей всё нипочем! Замечательно! Она спела первые «те самые ужасно трудные пассажи», и у нее получилось «просто отлично!» Голос её был высок, чист и гибок. И, помимо всего прочего, молод. Legato было исключительно хорошее. Никто не ожидал ничего подобного от этой неопытной девушки. Алоизия выводила округлые, гладкие фразы молочной чистоты, делая то, что умели очень хорошие, прирожденные певцы. Вольфганг никогда раньше не слышал подобной свежести. Он слушал важных сопрано в течение 15 лет – но это было другое. Нечто большее, чем очередной приятный голос. Здесь кто-то пел ему его мелодию так, как он хотел бы ее услышать, потому что он попросил, а ей захотелось петь.

Моцарт и Алоизия Вебер. Художник Карл Рёхлинг

Он по привычке продолжал играть, но ему хотелось обернуться, посмотреть на нее, снова коснуться ее руки. Ему хотелось наблюдать за выражением этого тонкого, подвижного лица, не спускать с нее глаз, когда она выводит каждую фразу так безупречно, как он даже не надеялся услышать. Вот она закончила петь. Он поднялся, взял ее руки в свои и посмотрел в ее веселые черные глаза, думая, что улыбается.

– Ваше пение! – он запинался. – Ваше пение… Ах, мадемуазель Вебер! Алоизия!

Глаза его затуманились, губы задрожали.

Вольфганг влюбился.

Ему не свойственно было хранить секреты, да он не хранил свой секрет! Перед тем как уйти, он излил Фридолину свой ликующий бред о том, как поет Алоизия. Худшее пришлось изведать Каннабиху, пока они шли вдвоем по широким заснеженным улицам:

– Не только голос, Кристиан, но чудо! Красота! Какое прелестное юное лицо – эти черные кудри – белая шейка… какие хорошенькие руки и восхитительная фигура… и… как же она поет!

Каннабих соглашался. Девушка мила, и ее непременно ждет прекрасная карьера.

– Но до чего бедна, Вольфганг. Бедняга Фридолин старается для них изо всех сил. Как она попадет куда-либо? Ты знаешь, что бывает с девушками, когда они бедны?

Подумав об этом, Вольфганг содрогнулся.

Он расстался с Каннабихом у дверей его дома и поспешил дальше, сквозь снег, на постоялый двор Пфальцихенхоф (Pfälzichen Hof), где они с матушкой остановились. Он взбежал наверх по лестнице в их маленькую комнатку, еле слышно повторяя: «Алоизия! Алоизия!» Мама была одна, закутанная в шаль, с ногами на печке, в которой теплился огонь. Она писала письмо, но, как раз когда вошел Вольфганг, она положила гусиное перо и терла руки, чтобы их немного согреть, – они посинели от холода.

– О, мама, – воскликнул Вольфганг, целуя её, – любимая мама!

– Что с тобой, Вольферль? – спросила она. – Какие у тебя новости?

Он собрался было рассказать, обрушить на неё свой рассказ о чудесной черноволосой девушке. И вдруг представил: она посмеется над ним. Или рассердится, или начнет упрекать. Она напишет отцу. Будет жаловаться и причитать: «Вольфганг влюбился!» Папа будет вне себя. Напишет очередное ужасное, ругательное письмо. Невозможно! Вольфганг медленно снял с себя тяжелый плащ, а милый образ Алоизии, ее смех и теплый голос растворились в серости сыновнего повиновения.

– Так что с тобой, Вольферль? – мама повторила вопроса. – Почему ты ничего не говоришь?

Он отбросил всякие абстракции и улыбнулся ей с выражением бессмысленной радости.

– Хотят, чтобы я сочинил шесть трио к концерту, – сказал он, успешно изобразив энтузиазм, – и симфонию. А Вендлинг сказал…

Какое дело Вольфгангу, что сказал Вендлинг? Не всё ли равно, сколько концертов было дано? Концерты мгновенно потеряли всю свою важность. Теперь – только опера! Такие голоса, как у Алоизии, должны принадлежать сцене. Для Алоизии он мог написать всё, что угодно. Он будет писать для неё. Он тщательно выполнит свои планы, будет благоразумен и осторожен, он не даст отцу поводов для беспокойства, и всё счастливо завершится. В этом он был уверен. Могло ли быть иначе? Он влюблен!

Вольфганг переоделся, надел свежую рубашку, которую ему выдала мать, новое жабо с воланами и свои лучшие башмаки с пряжками, проверил прическу и решил, что этим вечером можно лишний раз не пудрить волосы, надел сюртук, поцеловал маму и вышел в ночь. Она слышала, как он мурлычет что-то себе под нос. Она слегка улыбнулась. Быть может, у Вольфганга действительно намечалось новое начинание? Он немного повременит и расскажет ей, как все устроилось. Возможно. Но Вольфганг сейчас спешил по улице к дому Вендлинга. Там он может увидеться с Алоизией!

Мать не решилась подбросить в печку побольше дров и с сожалением ограничилась маленькой щепочкой, чтобы пламя не совсем погасло. Затем она взяла перо с замершими на кончике чернилами и продолжила писать письмо мужу: «Вольфганг как всегда у Вендлингов. Я сижу одна, как большую часть времени, и здесь ужасный холод, потому что тех дров, которые мы можем себе позволить, явно не хватает, чтобы обогреть эту комнату. …Целую тебя и Наннерль миллион раз. И поцелуйте Бимперля».

Добрые друзья Вольфганга, которых привели Каннабих и Вендлинг, пытались получить для него при дворе пост сочинителя камерной музыки. Несколько дней все были захвачены планами. Им нужно было застать курфюрста в нужном настроении, в нужный момент; так они между собой договорились. Они бы позаботились, чтобы герцог услышал все те замечательные слова о Вольфганге, которые ему необходимо было услышать. В качестве посредника выступит дипломат, граф Савиоли, ждать которого они уговорили Вольфганга со всеми возможными любезностями и обхождением. Савиоли был человеком сердечным, беспечным и лицемерным. Сегодня ему помешал говорить с курфюрстом Карлом Теодором праздник, завтра – охота, в следующий раз – рандеву. Вольфганг с матерью вынуждены были платить большие суммы за свою комнату на постоялом дворе, но все их планы держались на возможном решении курфюрста. Ожидания Вольфганга были велики: «Я, в самом деле, верю, что проведу здесь всю зиму. Принц любит меня, думает обо мне очень хорошо и признает мои способности. Я вновь прошу вас не радоваться, но и не огорчаться раньше времени и не говорить об этом ни с кем, за исключением г-на Буллингера и моей сестры». Буллингер, все тот же верный друг детства Вольфганга, был посвящен в заботы семейства. Ну, а Наннерль с таким интересом относилась к делам Вольфганга, что малейший намек на дурные новости от него доводил ее до слез, и она уходила в свою комнату плакать.

Но 10 декабря, когда мать была одна, скучала по дому и болела, страдала от холода, когда, казалось бы, не было проку в несбыточных мечтах о далекой Алоизии, когда небеса были серыми, а снег под ногами грязным, Вольфганг сообщил отцу: «Нет никакой надежды на курфюрста. Позавчера я был во дворце на концерте, надеясь получить ответ. Граф Савиоли определенно избегал меня. Я, тем не менее, подошел к нему. Когда он увидел меня, он передернул плечами.

– Как? – спросил я. – Всё ещё нет ответа?

– Мне очень жаль, – сказал он. – Но всё тщетно.

Вольфганг встретил крушение своих надежд с поклоном и улыбкой. Хрустальные капли люстр казались странно близкими к его глазам, когда он произнес:

– Eh bien. Но принц мог бы сообщить мне об этом раньше.

Последовало недолгое обсуждение.

– Но что до остального, я чрезвычайно признателен вам, господин граф, за то, что вы так рьяно действовали в моих интересах, и прошу вас поблагодарить электора за его любезное, хотя и несколько запоздалое извещение, а также уверить его, что он, конечно, не пожалел бы, если бы нанял меня.

– О, – ответствовал Савиоли, слегка скривив рот и отвесив свой самый безупречный поклон, – я еще более уверен в этом, чем вы, можете не сомневаться!»

Вольфганг покинул дворец и направился к Ведлингам. Когда он вошел, спокойный, бледный и молчаливый, Вендлинг пристально на него посмотрел. Слегка кивнув, Вольфганг подтвердил «вердикт». Вендлинг поднялся со стула, побагровел и сжал кулаки.

– Свинья, – пробормотал он. И ударил кулаком по столу. – Мы обязаны найти выход. Ты должен еще побыть здесь – по крайней мере, два месяца, а потом мы вместе съездим в Париж. Завтра Каннабих возвращается с охоты, потом мы сможем поговорить об этом еще.

Если эта часть письма Вольфганга огорчила и озадачила Леопольда, то следующая его разгневала. Ибо сутью ее стало то, что надежды на Мангейм разбиты, Вольфганг предлагает не ехать тотчас же в Париж с мамой, а оставаться в Мангейме до 6 марта, проживая у некого г-на Советника, а обедая у Вендлингов. Недорогую комнату с проживанием и питанием для мамы где-то нашли, пока не начнется зима, и тогда мама сможет вернуться в Зальцбург. А Вольфганг, вместе с Вендлингом и Раммом, поедет в Париж и там станет искать свою судьбу.

Как эти новости повлияли на Леопольда, едва поддается описанию. Он бегал по комнате, сжимал голову руками, падал на колени и молился, беспокойно метался без сна всю ночь. Он видел, как рушатся все его надежды. Он видел свою жену, забытую и опозоренную собственным сыном. Видел Вольфганга, слабого, бесхарактерного, под влиянием встреченных им третьеразрядных музыкантов. И в самом деле, всё, что он видел, было отчасти правдой. Но он не видел отчаявшегося молодого человека 21 года от роду, ищущего вслепую выход из невыносимей ситуации, по воле инстинкта рвущегося самоутвердиться, быть готовым к собственным решениям, действовать свободно без вечного вмешательства с советами и указаниями. Вольфгангу нечего было больше ждать в Мангейме. Зачем оставаться еще два месяца? Крайнее безумие всей этой непоследовательности может объяснить только знание того факта, что сердце Вольфганга принадлежало теперь Мангейму, что у него не было побуждения уехать отсюда и покинуть город. Но как раз этого (к счастью для его кровяного давления) отец пока не мог знать. Он написал длинное, письмо, в очередной раз подтверждающее его отцовскую власть:

Примечания