Моцарт
- -
- 100%
- +
По возвращении в Зальцбург Вольфганг получил при архиепископе Сигизмунде незначительную должность, определявшуюся пустым званием капельмейстера. Это не значило почти ничего, за исключением того, что его будут вызывать время от времени для написания церковной музыки, к которой он «привык с самой ранней юности».
В свите епископа место Вольфганга во время важных церемоний было несколько ниже, чем у домашних слуг и лакеев. До самого отъезда в Италию с Леопольдом в декабре 1769 года его сочинения включали главным образом Missa Breve[11] для исполнения в соборе, и сюиты, дивертисменты и кассации[12] для струнных ансамблей, то есть «музыку к случаю», исполнявшуюся на приемах и обедах архиепископа. Было еще несколько арий и других вокальных произведений, но все они юношеского уровня, который неизмеримо вырос, когда автор получил возможность по-настоящему изучить итальянскую песню. Вольфганг сделал, конечно, феноменально большой шаг к подлинному искусству серьезных композиций. Гениальный мелодист, он черпал вдохновение из своей прирожденной жизнерадостности. Его великолепное музыкальное мышление также являло собой природный дар. Замечательная способность к музыкальным характеристикам в вокальном жанре проявилась у него несколько позже, когда он занял присущее ему место в музыкальном мире.
Итальянский тур был тщательно спланирован. Моцарты проехали привычным путем на юг из Зальцбурга в Милан, затем еще южнее по полуострову, останавливаясь в каждом важном городе, причем продолжительность пребывания в каждом из них варьировалась. В Милане они побыли довольно долго, чтобы завести сердечную дружбу с графом Фирмианом, важным местным вельможей, который подтвердил свой интерес к Вольфгангу, заказав ему оперу к Рождественским праздникам следующего сезона. Затем навестили Мантую и Парму, где Вольфганг слушал всемирно известное итальянское пение в его наивысшем выражении, вначале в мантуанской опере, а затем в доме скандально известной Бастарделлы (намек на внебрачное происхождение) в Парме. То была знаменитая Лукреция Агуяри, которая исполняла невероятно высокие ноты с совершенной легкостью и чистотой. «Я не предполагал, что возможно спеть самое верхнее “до”, если бы не слышал собственными ушами… Она не так хороша, но и не дурна, но временами в ее глазах есть что-то дикое, как у людей, подверженных припадкам; при этом она хромает на одну ногу. Ее поведение формально было хорошим, вследствие чего у нее доброе имя и репутация». Так пишет отец, надменный, как всегда; Вольфганг же взял перо и добавил ноты и пассажи, которые на самом деле спела Бастарделла. Они почти невероятны.
Рим был заветной мечтой Леопольда, и он настойчиво желал прибыть туда на Святой неделе. Вольфганг уверял Наннерль, что этот город ей бы, «без сомнения, очень понравился, и церковь Святого Петра – она regolare (строгая), и многие другие вещи в Риме regolare, тоже! …Я только что нарисовал Святого Петра с ключами, Святого Павла – с мечом, вместе со Святым Лукой, моей сестрой и проч.; и я имел честь поцеловать палец на ноге Святого Петра, но, поскольку я имею несчастье быть таким маленьким, кому-то пришлось поднять нижеподписавшегося старого негодяя,
Вольфганг Моцарт».
Ватикан – никак не меньше – был целью Леопольда, туда они и отправились.
«Наше красивое платье, немецкий язык и свобода, с которой я пожелал, чтобы мой слуга попросил швейцарского гвардейца дать нам пройти, скоро помогли нам двигаться без затруднений. Кто-то принял Вольфганга за немецкого дворянина, кто-то – за принца, и слуга не смог их разубедить. Меня принимали за его наставника. Таким образом, мы пришли к столу кардиналов. Там получилось так, что Вольфганг разместился между стульями двух кардиналов, один из которых, кардинал Паллавичини, кивнул ему и сказал: “Не скажешь ли ты мне откровенно, кто ты есть? ” На что Вольфганг ответил: “А вы разве не кардинал Паллавичини? ” Кардинал сказал: “Да, а почему ты спрашиваешь? ” Вольфганг тогда сказал, что “у нас есть письма к Его преосвященству, и мы хотели бы служить ему”. Услышав эти слова, кардинал выразил величайшее удовольствие, похвалил Вольфганга за его итальянский и добавил: “Ick kan auck ein benig deutsch sprekken[13]”. Перед нашим уходом Вольфганг поцеловал ему руку, и кардинал, сняв с головы свою шапку, сделал ему очень любезный комплимент.
Вы знаете, что знаменитое Miserere в этом месте ценится столь высоко, что музыкантам капеллы запрещено, под страхом отлучения от церкви, выносить наружу любую его часть, копировать самим или с участием другого человека. Тем не менее у нас оно уже есть… Сейчас мы не доверим эту тайну посторонним рукам; ut non incurremus mediate vel immediatein censuram ecclesiae»[14].
Тайна, которую нельзя было доверить, – это результат одного из присущих Моцарту деяний. Больше всего они желали заполучить Miserere Аллегри, которое исполнялось в Сикстинской капелле всю Святую неделю. Сочинение считалось настолько священным, что певцам было запрещено выносить ноты своих партий из капеллы под страхом отлучения от церкви. Вольфганг и Леопольд пошли в субботу после полудня, где, вместо того чтобы разглядывать потолок с росписью Микеланджело, Вольфганг сел и, глубоко сосредоточившись, запечатлел в своей памяти каждую ноту. После они поспешили обратно к себе. Вольфганг схватил бумагу и перо, взобрался на стул и записал весь нотный текст. Кое-что он все-таки пропустил: это ноты двухголосного хора, традиционные формы старинного церковного стиля и те места, где отсутствовал ощутимый ритм. В Страстную пятницу Вольфганг, спрятав ноты в шляпе, вновь пошел в капеллу, где украдкой сделал в партитуре необходимые исправления. Конечно, история стала известна, но, вместо отлучения, Вольфганга заставили принести рукопись на большой сбор, где Кристофори, один из певчих Сикстинской капеллы, подтвердил достоверность записи.
Перед отъездом из Италии Вольфганг получил от папы орден Золотой шпоры вместе с золотой медалью и званием Signor Cavaliere[15]. Глюк тоже получил эти регалии и цеплялся за титул Рыцаря всю свою жизнь, а Вольфганг забыл о них почти молниеносно и называл себя «кавалером» лишь только тогда, когда хотел поддразнить Наннерль и произвести на нее впечатление своей важностью. Леопольд, разумеется, использовал титул при каждом удобном случае. Гораздо большая честь ждала Вольфганга в Болонье, где его сделали членом Филармонической академии, подвергнув прежде обязательному и достаточно жесткому вступительному испытанию.
«Девятого октября, в четыре часа пополудни, ему надлежало прийти в холл академии. Там Принцепc академии и двое цензоров (все единовременные капельмейстеры) вручили ему, в присутствии всех членов академии, антифон из антифонария, который ему надлежало поделить на четыре части в соседней комнате, куда его проводил педель, заперший за ним дверь. Когда он закончил эту часть работы, она была тщательно проверена цензорами и всеми капельмейстерами и композиторами, которые затем голосовали черными и белыми шарами. Все шары оказались белыми, и его позвали, причем его появление сопровождалось рукоплесканиями и поздравлениями, а принцепс прежде объявил ему, от имени Общества, о его избрании. Он в ответ поблагодарил присутствующих, после чего заседание было закрыто. Тем временем мы с г-ном Prinsechi были заперты на ключ в комнате на противоположной стороне зала библиотеки академии. Все были поражены, с какой скоростью он выполнил задание, поскольку многие тратили не менее трех часов на антифон из трех строк. Вы должны, однако, знать, что это совсем не просто, поскольку множество вещей не дозволены в этом виде композиции, о чем его предупредили заранее. Он справился с этим чуть более чем за полчаса».
Также в Болонье Вольфганг попал под влияние одного из самых бесценных итальянских авторитетных персон – падре Мартини, великого теоретика, учителя и композитора. Он тщательно проэкзаменовал Вольфганга и «говорил с ним с изумлением», но он также признал, что у Вольфганга еще оставалось много пробелов, требовавших дальнейшего развития. Падре преподал Моцарту несколько уроков и выказал к нему такой искренний интерес, что Леопольд предался мечтам о новом могущественном союзнике в борьбе за счастливое будущее мальчика. Однако на этом Мартини остановился, вероятно полагая, что на первое время и того довольно. Он был сочувствующей стороной, но никак не влиятельным меценатом.
Падре Мартини (Джованни Баттиста Мартини).
Гравюра 1776 г.
Длинная череда почестей и серьезных забот ни на йоту не изменила веселый, ребячливый характер Вольфганга. Его письма были полны чепухи и мальчишеских кривляний. Он рисовал на полях картинки, придумывал непроизносимые имена для людей, которых описывал, посылал нежные и любящие письма своему псу, канарейке и служанке. Он описывал события в самых возмутительных выражениях, какие только приходили в голову, и рассказывал Наннерли истории, какие могли возникнуть только в голове юного зальцбуржца.
«Дорогая моя сестра!
Везувий сегодня неистово дымится. <..> Я теперь начинаю писать рассказ о моей жизни. Я просыпаюсь в девять часов, иногда в десять, после чего мы выходим из дома, потом обедаем в трактире, а после обеда мы пишем, а потом совершаем прогулку, а после нее мы ужинаем. В скоромный день едим курицу или кусочек жареного мяса, в постный день – немного рыбы; а затем мы ложимся спать. <..> Я надеюсь, ты тоже чувствуешь себя хорошо, так же как и мама. Неаполь и Рим – два сонных города. A scheni Schrift! Net wor? Пиши мне и не будь такой ленивой… Король – неаполитанец с грубыми манерами, он всегда встает на скамейку в опере, чтобы казаться немного выше королевы. Королева прекрасна и любезна, ибо она меня приветствовала на Моло (это такое пышное торжество) по крайней мере шесть раз в самой дружелюбной манере.
P.S. Я целую мамину руку!»
Но гораздо более примечательными представляется его действительно существенная и умная критика вместе с анализом музыки, которую слышал повсюду. Так начиналась свобода суждений Вольфганга, которая снискала ему бесчисленных врагов в рядах музыкантов, менее одаренных, чем он. Всю жизнь у него был свой особенный способ обобщить все достоинства или весь вздор в музыкальном произведении или его сочинителе, и он мог отмахнуться от целого произведения замечаниями вроде «опера здесь прекрасна, но слишком сдержанна и старомодна для театра… Танцы убийственно помпезны. Театр красив». Или, по другому поводу: «Примадонна поет хорошо, но не громко… она не может открыть рот, а только что-то там ноет. У второй героини выправка гренадера… Первый герой поет хорошо, но голос неровный… Второй герой стареет, и мне он не нравится. Прима-балерина хороша, и она, как здесь говорят, не огородное пугало. …Остальные как все».
Когда Моцарты провели в Италии чуть меньше года, у Вольфганга появилась первая возможность показать, что ему дало изучение бельканто. Заказ графа Фирмиана для Миланской оперы не был забыт, и поэтому с середины лета до наступления осени Вольфганг писал речитативы и отсылал их в Милан директору. Восемнадцатого октября 1770 года он вместе с отцом прибыл туда и приступил к написанию финальной части работы. Опера называлась «Митридат, царь Понтийский» (К. 87). Хотя она выглядит юношески незрелой по сравнению с более поздними работами Вольфганга, тогда она не казалась таковой, в отличие от произведений местных композиторов. По праву её можно назвать его первой оперой, и это, безусловно, первое произведение, написанное с реальным владением оперной техникой, и первое, которое заслуживало полноценной постановки на сцене. Либретто написано поэтом Витторио Амаде Чинья-Санти из Турина, а классическая история, о которой оно повествует, была настолько печальна, что это повлияло на настроение Вольфганга. К тому же, писал он, «моя дорогая Мама, я не могу сочинять много, ибо от написания многочисленных речитативов мои пальцы очень болят. Прошу Маму молиться, чтобы моя опера прошла хорошо и чтобы после этого мы могли бы счастливо воссоединиться!»
Не всё, однако, прошло гладко. Вольфганг, казалось, не встречал трудностей в сочинительстве, но поднялось местное музыкальное сообщество, готовое освистать оперу и юного автора. Здесь, в Милане, он впервые столкнулся с завистью к своему таланту и ненавистью ко всему немецкому. Итальянцы отказывались верить, что немецкий юноша мог создать итальянскую оперу, а что он мог написать для немцев, не имело значения.
Либретто оперы Моцарта «Митридат, царь Понтийский».
Милан. 1770 г.
Певцы пошли на сговор с другими итальянскими интриганами и попытались втянуть в саботаж великое сопрано – Бернаскони, уговорив ее петь арии других композиторов, а не Моцарта. Она в результате отказалась это делать. Но, как только начались сценические репетиции, с оркестром из 60 инструментов, интриги и недоброжелательства «разом умолкли …они не могли сказать ни слова. Переписчик нот несказанно рад – хороший знак в Италии, поскольку, если музыка пользуется успехом, переписчик часто зарабатывает больше денег на распространении и продаже арий, чем капельмейстер получает за их сочинение». Премьера состоялась 26 декабря. Суждение графа Фирмиана подтвердилось: «Вы можете представить себе маэстро дона Амадео за клавиром в оркестре, собственноручно аккомпанирующим речитативам, а меня – в ложе в качестве зрителя и слушателя». Зритель и слушатель был несказанно обрадован энтузиазмом публики, внезапными взрывами аплодисментов и криками всех присутствующих: «Evviva il maestro! Evviva il maestrino!»
После была поездка домой в Зальцбург, однако затем срочно вернулись в Милан через 5 месяцев, поскольку граф Фирмиан прислал от Марии Терезии распоряжение сочинить Театральную серенаду к приближающимся свадебным празднованиям следующего из ее многочисленных потомков – эрцгерцога Фердинанда. Пьеса называлась «Асканио в Альбе» (К. 111), и Моцарт написал ее в помещении, столь плотно заселенном музыкантами, что скрипачи были и над ним, и под ним, певец – с одной стороны, гобоист – с другой. «Это самое важное для сочинения музыки; это приносит новые идеи» – такова была его невозмутимая реакция на подобную тесноту и шум.
То, что поэт затягивал подготовку либретто, оказалось очень кстати: это давало Вольфгангу возможность закончить партитуру за 12 дней, что он и сделал, правда, вновь с жалобами на боль в пальцах. К постановке были привлечены несколько замечательных певцов: Катерина Габриелли и Манцуоли, старый лондонский друг Вольфганга, которого он был рад снова увидеть. В кои-то веки прекратились интриги завистников.
Хассе, который годами занимал в итальянской опере господствующее положение, находился в Милане с великим поэтом Метастазио, и он открыто провозгласил Вольфганга равным себе. Добавив: «Этот юноша отодвинет всех нас в тень». Позже он писал своему венецианскому другу: «Юный Моцарт – безусловное чудо для своего возраста, и я уже чрезвычайно к нему привязан. Отец, насколько я понимаю, постоянно недоволен всем тем, на что я сам здесь жалуюсь. Он чересчур обожает своего сына и делает всё, чтобы его испортить, но я такого высокого мнения о врожденной доброте молодого человека, что надеюсь: он, невзирая на происки своего отца, не позволит себе испортиться и вырастет благородным человеком».
V
1771–1777
За эти последние шесть лет Зальцбург приобрёл новое качество – стал домом Вольфганга и заслужил его вечную ненависть. С 1771 по 1777 год вся семья держалась вместе на Гетрайдегассе, если не считать двух коротких путешествий в Мюнхен и Милан, которые отец совершил вместе с сыном, когда бывали заказы на оперы. Отец все еще числился вице-капельмейстером при дворе; должность Вольфганга была поменьше, а Наннерль, помогая матери по дому, давала несколько уроков на стороне. Приобрели пса – Бимперля, которого любили больше всех его предшественников. Семья участвовала в жизни своей общины, и распорядок дня у детей более или менее нормализовался.
Существовавшее распределение по социальным уровням было достаточно жестким. Архиепископ и несколько очень важных вельмож держались отчужденно. Несколько ниже находилась группа господ меньшего ранга, в их числе были, однако, и те, кто имел связи при дворе. Именно к ним Моцарты иногда обращались, но их истинные друзья принадлежали к более низкой ступени зальцбургского общества. То были добрые, состоятельные горожане, такие, как Лоренц Хагенауэр, владелец дома, и семья Хаффнера, того самого, кому Вольфганг по случаю его личного праздника посвятил чудесную «Хаффнеровскую» симфонию (К. 385) и не менее красивую серенаду (К. 250) – обе в ре мажор. Ниже этого моцартианского социального уровня располагался уже типичный низший общественный класс XVIII века, бедный и необразованный, интересовавшийся только ценами на соль и стоимостью колбасы. О городе и его нравах емко замечено, что «сельские господа охотятся и ходят в церковь; те, что ниже их, ходят в церковь и охотятся; следующие за ними на более низком уровне едят, пьют и молятся; а самые низшие – молятся, пьют и едят. Два последних класса ведут свои любовные дела на публике, два предыдущих – приватно; все в равной мере живут, потворствуя своим чувственным желаниям».
Всё это, конечно, преувеличение. Зальцбуржцы – люди добродушные и веселые, любящие музыку, игры и танцы. Они не так чувственны, как невежественны и провинциальны. Притом что они имели собственный королевский двор, но, при всем его великолепии, сам двор был мал и не выдерживал сравнения с другими дворами в глазах искушенной публики. Зная толк в развлечениях, критикуя вульгарность, Вольфганг стал проявлять склонность к парадоксальности. У него был тонкий вкус ко всем видам искусства, однако в его шутках отчетливо слышался грубоватый юморок. Он мог отпустить остроту и побалагурить с остроумнейшими из соседей, и все же иногда был на грани того, чтобы испытывать к ним отвращение. Любил и есть, и пить, играть с ними в игры и все-таки мог внезапно развернуться и уйти, порицая за грубость. Он воспринимал необычайную красоту окружавшей природы как должное, и потому, казалось, был к ней равнодушен, однако любовь к природе проявлялась в его непомерной любви к птицам и к окрестностям города. Он всегда предпочитал работать в садах, по возможности, и безмятежная ясность его музыки была, несомненно, связана с этим ранним влиянием Зальцбурга.
Любимым спортом Моцартов было метание колец – этим они занимались по воскресеньям в гостях у некоторых друзей. Иногда играли в карты или исполняли дома камерную музыку. За исключением Великого поста, танцевали постоянно, и Вольфганга всегда просили что-нибудь сочинить. При ратуше имелся карнавальный зал, и там часто проводились маскарады, в которых Вольфганг открыто присутствовал. Примерно в это время был построен театр, куда из ближайшей столицы – Мюнхена – прибыла отличная труппа, чтобы выступать со спектаклями. То было самое яркое событие в общественной жизни города. Вольфганг наслаждался ею, но не от всего сердца: он не мог общаться с соседями, не критикуя их. Тем не менее ему было шестнадцать: веселый, живой и красивее, чем он когда-либо будет в дальнейшем. У него был яркий румянец, оттененный большими серыми глазами и прекрасными светлыми волосами, которые, конечно же, в официальных случаях скрывались под париком. Вольфганг любил хорошо одеваться, и одежда у него была добротной, как часть необходимой повседневной формы. Он был грациозен, и его раннее (хоть и поверхностное) знакомство с широким миром наделило его самообладанием и достойным уважения умением себя вести. Пришла пора взросления, и Вольфганг начинал прислушиваться к шороху платьев.
Вольфганга слишком часто сравнивали с Керубино[16] – пылким, влюбчивым юношей, выражающем нежную страсть в форме изысканной жалобной мелодии. В каком-то смысле так и было, ибо, что бы там ни говорилось о юной любви, всё это должно случиться в жизни юноши. Однако представить себе Вольфганга в праздном амурном поиске, пытаться увидеть его постоянно убегающим в маске на рандеву в залитые лунным светом сады – это признать его типичной марионеткой XVIII века, а не юношей из плоти и крови. Он ловил и целовал девушек и что там еще, и всё это примет свои очертания в воображении каждого, кто хорошо его знал. Но невозможно думать о нем, как о похотливом юнце в поисках приключения, ведь неустанным ментором его был Леопольд.
При всей своей напыщенности, высокопарности и меркантильности, в глубине души Леопольд был заботливым и любящим отцом. Ему удалось, несмотря на все его ложные амбиции, с младых ногтей привить Вольфгангу уважение к добродетели и воздержанию (просто удивительно, учитывая, в каком веке он жил), и изысканную утонченность. Безусловно, расчетливый меркантилизм и холодное резонерство отца заходили еще дальше в приучении молодого Моцарта. С самого раннего возраста Вольфганг понимал, что распущенность почти неизбежно приводит к болезни. Он видел, как это происходит вокруг, и, не будь у него своего персонального стандарта непорочности, – а он был у него перед глазами, – собственный здравый смысл всё равно помог бы ему остаться таким же целомудренным, как в юности.
Впоследствии случались иногда проказы, что правда, то правда. Но тут совсем неожиданным образом проявила себя мудрость Леопольда, который в период ранней зрелости Вольфганга писал:
«Я не буду распространяться насчет женщин, в коих сама природа – наш враг, а тот, кто решительно не воспротивится сразу же, будет тщетно пытаться выбраться из лабиринта, и не найдет окончательного выхода, за исключением смерти. Как часто человек слепо поддается шуткам, лести и т. д., до тех пор пока возвращающееся здравомыслие не пробудит в человеке стыд, который ты, возможно, уже испытывал. Я не хочу тебя ни в чем упрекнуть. Я знаю, что ты любишь меня не только как своего отца, но и как своего ближайшего и самого верного друга».
Но у молодого парня всегда на уме любовное увлечение – не одно, так другое. Объятия украдкой, мимолетные прикосновения рук, игры с поцелуями, в которых он нередко бывал заводилой, непристойные намеки, а порой и столь же непристойные действия, нередко даже в открытую. Какая-то девушка обычно занимала его мысли, «милая», к кому он был страстно привязан несколько недель подряд, после чего кто-то из них двоих неизбежно находит себе новую любовь. Он сделал Наннерль своим доверенным лицом в этих столь мелких, но ужасно захватывающих делах. Когда он уезжал вместе с отцом, то писал большинство своих писем домашним на имя Наннерли, а не матери, заполняя послания шифрованными аллюзиями к своим временным возлюбленным. «Скажи мадемуазель фон Мельк, что я ожидаю от нее той же награды, что и за последние квартеты. Она знает, что это было». Половина всей этой чепухи была плодом фантазий. «Прошу, передай мои комплименты Рокселане – её приглашают сегодня вечером пить чай с Султаном. Передай мой сердечный привет, пожалуйста, мисс Мицерль и скажи ей, что она не должна сомневаться в моей любви и что она всегда у меня перед глазами в ее очаровательном неглиже; я видывал многих хорошеньких девушек, но не столь красивых, как она».
Он писал не только о всяких глупостях. «Моя опера “Царь-пастух”, благодарение Господу, была вчера поставлена» – 13 января 1775 г. – и всё прошло так хорошо, что я никак не могу описать маме весь этот гвалт. Прежде всего, весь театр был настолько переполнен, что многих людей силой заставили уйти. После каждой арии стоял ужасный гвалт, с аплодисментами и криками “Viva Maestro! ”… Интервал между окончанием оперы и началом балета был заполнен рукоплесканиями и криками, которые не успевали затихнуть, как начинали бушевать снова и снова… Мы с папой по окончании пошли и поцеловали руки курфюрсту и курфюрстине, а также другим знатным особам, которые были все очень любезны… Мои комплименты всем добрым друзьям обоего пола. …Адьё! Тысяча поцелуев Бимперлю». Предыдущее письмо он закончил так: «Прощай, мое сердечко, я целую тебя, моя маленькая печенка, а сам я, как обычно, – желудочек, твой недостойный.
Фратер
Братец Вольфганг
Умоляю, моя дорогая сестренка! Что-то меня кусает – почеши меня!»
Эти поездки в Милан и Мюнхен предпринимались не только ради новых опер и заработка, но и ввиду растущей уверенности, что для Вольфганга в Зальцбурге будущего нет. Было жизненно необходимо, чтобы его талант стал известен за пределами города, там, где были более именитые покровители. Прежний наниматель Леопольда, престарелый архиепископ Сигизмунд фон Шраттенбах, умер в 1772 году, когда Вольфгангу исполнилось 16 лет; преемником архиепископа стал известный Иероним, граф Коллоредо. С Сигизмундом возникали неприятности из-за его деспотизма и понятного нежелания, чтобы Леопольд получал жалование и проводил большую часть времени, разъезжая по Европе. Однако неприятность с Иеронимом оказалось еще более тягостной. Новый архиепископ был ненавидим зальцбуржцами по целому ряду причин, и он сам отвечал им злобным отношением, в особенности к таким людям, как Моцарты. Он роздал все желанные должности при своем дворе иностранцам, причем большинство хороших музыкальных мест достались итальянцам. Тем не менее Коллоредо был умным человеком. Зальцбург при Сигизмнде был задавлен церковью, уныл и полон лицемерия, зато при новом архиепископе город стал свободен, весел и радостен. Иероним не был глуп, он не слишком высоко ценил музыку, но прекрасно сознавал, чего стоит Вольфганг, опровергая тем самым привычное мнение горожан о своем невежестве. Однако он думал, что сможет удержать Вольфганга при дворе даром и так, чтобы юноша создавал всё, что ему предложат, но без достойного вознаграждения и признания. Основанием для этого у Иеронима было обычное презрение к Зальцбургу и его горожанам, а не особая нелюбовь именно к Вольфгангу.