Котокафе запрещенной магии

ГЛАВА 4. ЗА ЗАКРЫТЫМИ ДВЕРЯМИ

Дождь почти прекратился, оставив после себя ту особую петербургскую сырость, когда улицы кажутся темнее обычного, а свет из окон старинных особняков ложится на мокрый асфальт длинными слитками золота.

Алиса стояла перед тяжёлыми коваными воротами. Холодный ветер уже пробрался под воротник плаща, влажные пряди липли к щекам, но она не спешила тянуться к латунной ручке. Ещё полчаса назад мечтала лишь о том, чтобы оказаться в тепле, сбросить насквозь промокшие туфли, забраться с ногами в кресло и забыть обо всём на свете. Но сейчас, глядя на безупречно освещённый фасад фамильного дома Озерских, поймала себя на совершенно детском порыве: развернуться и сбежать.

И она слишком хорошо знала, куда именно.

Эта мысль ударила её током. Алиса сердито тряхнула головой и толкнула калитку.

Ещё не хватало возвращаться к мужчине, которого она знала меньше часа. К человеку, который спас её от удушья, вывел из себя, вытащил наружу секреты, которые ему знать не полагалось, присвоил материализованного ею фарфорового кота и не рассказал о себе ровным счётом ничего.

Больше всего раздражало то, что именно этот последний факт не давал ей покоя.

*Максим Громов.*

Имя пульсировало в висках всю дорогу по вымощенной дорожке. Алиса злилась на себя за то, как намертво оно въелось в память. Ей совершенно не нравилось, что в деталях запомнились его руки — длинные, уверенные пальцы, поворачивающие ключ в механическом камине. Помнит небрежные складки на закатанных рукавах тёмной рубашки. Помнит его мимолётную, дразнящую улыбку, которую он словно держал на коротком поводке, позволяя ей мелькнуть лишь на секунду. И уж совсем нелепым было то, как в ушах до сих пор звучал его голос. Тот самый момент, когда он произнёс её имя.

Но хуже всего было другое. Рядом с ним, в пропахшем корицей и старыми тайнами кафе, она больше не чувствовала себя должной.

Она была просто девчонкой, промокшей под дождём. Девчонкой, которая по глупости забрела в котокафе, едва не заработала анафилактический шок и случайно создала из пустоты фарфоровую статуэтку. Ничего особенного.

Алиса невесело усмехнулась своей мысли.

Тяжёлая дубовая дверь распахнулась прежде, чем она успела достать ключи.

— Алиса Сергеевна, да вы насквозь мокрая! Плащ давайте.

Мария Павловна помогла ей высвободить руку из прилипшего рукава и потрогала ткань на плече.

— И туфли снимайте. Я полотенце принесу.

— Спасибо. Только бабушке не говорите.

— Она сама увидит. Я вам сколько раз говорила: в такую погоду…

— Знаю. Пожалуйста, хоть вы сейчас не ругайте.

Алиса благодарно улыбнулась экономке, но улыбка угасла, стоило ей поднять глаза и оглядеть знакомый холл.

После хаоса «Кошкиной лавки» собственный дом казался декорациями к фильму. Здесь было тепло, но это тепло предназначалось для сохранности антиквариата, а не для живых людей. Высокие своды с идеальной лепниной, холодный мрамор, строгие портреты предков в массивных рамах — дом дышал абсолютным, мёртвым совершенством. Иногда Алисе хотелось швырнуть на диван раскрытую книгу или сдвинуть вазу, просто чтобы доказать: в этом музее ещё кто-то дышит.

В котокафе кресла стояли вразнобой, на стойке валялись бумаги, а рыжий кот дрых на подоконнике, плевать хотев на законы композиции. Здесь же даже свежие лилии, казалось, выстроились по стойке смирно.

Алиса медленно стянула влажные перчатки. Ей до одури захотелось обратно, в запах кофе и корицы.

— Ты, наконец, вернулась.

Холодный, властный голос разрезал тишину холла.

Серафима Львовна застыла в дверях малой гостиной. Тёмно-зелёное платье в пол, безукоризненная укладка седых волос, тяжёлый кулон на тонкой золотой цепи. В свои годы она обладала той сокрушительной, хищной красотой, которая не зависит от возраста. Она держалась на осанке и абсолютном праве владеть любым пространством, в котором она находилась.

— Как видишь. — Алиса наклонилась, расстёгивая ремешок туфли. — Петербург пытался меня утопить, но я оказалась упрямее.

Серафима открыла рот для дежурной реплики, но вдруг осеклась. Что-то в лице внучки насторожило её, она приблизилась.

Алиса внутренне подобралась. Заметила.

— Что с твоими глазами? — Вопрос прозвучал хлёстко, как выстрел.

— Ничего.

Серафима шагнула ближе. Не спрашивая позволения, она взяла Алису за подбородок, поворачивая её лицо к свету бра.

— Они воспалены.

— У меня в комнате есть зеркало, я в курсе.

— Алиса. — В голосе бабушки зазвенел металл. Тот самый, против которого у Алисы до сих пор не было иммунитета.

— Я зашла в место, где были кошки, — бросила девушка с деланной небрежностью. — Ничего страшного. Приступ уже купирован.

Пальцы Серафимы дрогнули и замерли на щеке внучки.

— Кошки?

— Я вроде бы говорю по-русски.

— Где?

— Бабушка, всё обошлось.

— Я. Спросила. Где.

Алиса осеклась. Властная маска Серафимы вдруг дала трещину. Лицо пожилой женщины побледнело — едва заметно, но для Алисы это было сродни землетрясению. Пальцы бабушки соскользнули с её лица и судорожно вцепились в ткань собственного платья.

— В кафе, — осторожно ответила Алиса.

— В каком?

— В обычном.

— Не заставляй меня клещами тянуть из тебя каждое слово, пожалуйста!

Это внезапное «пожалуйста» насторожило девушку куда сильнее приказов.

— Котокафе на Васильевском, — сказала она, внимательно следя за реакцией бабушки.

— Пережидала ливень.

(О человеке с серым зонтом она благоразумно умолчала).

— Котокафе, — выдохнула Серафима. Она закрыла глаза и потёрла переносицу, будто пытаясь унять внезапно накатившую головную боль.

— Боже, Алиса, о чём ты думала?

В её голосе больше не было властности. Только первобытный, голый страх. Этот страх заставил Алису смягчиться.

— Мне нужно было укрыться от дождя, — сдержанно ответила она. — Я думала, что пробуду там от силы пару минут.

— Ты с пелёнок знаешь, чем это может закончиться!

— Знаю.

— Тогда почему?!

Серафима перехватила её руки. Ладони оказались холодными, а хватка — непривычно крепкой.

— Посмотри на меня. — Алиса мягко сжала её пальцы. — Я здесь. Со мной всё хорошо.

— Сейчас — да.

— И завтра будет да. Я знаю свой организм.

Серафима вскинула на неё потемневшие глаза.

— Нет, Алиса. Не всегда.

Ответ прозвучал как приговор. Девушка нахмурилась, но бабушка уже отвернулась, явно пожалев о сказанном.

— Когда ты была ребёнком, один из твоих срывов едва не стоил тебе жизни, — произнесла Серафима, возвращая голосу прежнюю холодность, хоть он и слегка дрожал. — Ты забыла. А я помню каждую секунду той ночи. И не намерена проходить через это дважды.

Алиса помнила ту ночь лишь как смазанный кошмар. Чувство вины неприятно кольнуло где-то под рёбрами.

— Я поняла. — Она примирительно коснулась плеча бабушки. — Я туда не вернусь.

Она произнесла это подчёркнуто легко — только бы стереть с лица бабки эту страшную, нечеловеческую пустоту.

Но перед глазами тут же вспыхнул образ: Максим, стоящий в дверях кафе, окутанный мягким светом. Алиса поспешно отвела глаза.

— Это обещание? — припечатала бабушка.

— Торжественно клянусь избегать помещений с концентрацией шерсти выше нормы.

— Я не шучу, Алиса.

— Я тоже.

Серафима буравила её взглядом ещё несколько долгих секунд, сканируя на предмет лжи, а затем коротко кивнула.

— Иди в свою комнату. Ужин через сорок минут.

Алиса уже занесла ногу над первой ступенькой парадной лестницы, когда до неё дошёл смысл сказанного. Она обернулась. Лицо бабушки было подозрительно непроницаемым.

— Ужин? Кто-то придёт?

— Гости.

— Имена у гостей есть?

Серафима неторопливо поправила золотой браслет на запястье.

— Воронцовы.

Алиса глухо застонала и закрыла лицо руками.

— Ну разумеется.

***

Сорок пять минут спустя Алиса спускалась по лестнице. На ней было глухое тёмно-синее платье, а на лице — выражение обречённой готовности, с которым аристократы взойдут на эшафот. Глаза почти пришли в норму. Волосы она назло оставила распущенными, зная, как Серафима ненавидит «небрежность». Хоть какой-то протест.

Из столовой доносились приглушённые голоса. Бабушка, дядя Аркадий Петрович и ещё один — бархатный, уверенный, до зубовного скрежета правильный. Даниил.

Алиса притормозила у огромного антикварного зеркала.

— Всего один ужин, — прошептала она своему отражению. — Ты пережила встречу с Марципаном, переживёшь и Воронцовых.

— Я должен оскорбиться, что ты поставила меня в один ряд с кондитерским изделием?

Алиса обернулась.

Даниил Воронцов стоял в паре метров от неё, прислонившись плечом к дверному косяку. Если бы дьявол носил Prada, Даниил бы шил для него костюмы. Высокий, темноволосый, с серыми глазами и мягкой улыбкой — живое воплощение мечты любой матери.

Его было бы так легко ненавидеть, окажись он самовлюблённым кретином. Но Даниил, к её глубокому сожалению, был умён.

— Давно подслушиваешь? — Алиса изогнула бровь.

— Достаточно, чтобы понять, что ты репетируешь речь для зеркала. — Он тихо рассмеялся и шагнул ближе. — Уйти было бы дурным тоном.

— Твои манеры тебя когда-нибудь прикончат.

— Мне часто это обещают.

Он протянул руку.

— Я правда рад тебя видеть.

Алиса посмотрела на его широкую ладонь и, сдавшись, вложила в неё свою.

— А вот это откровенная ложь.

— Почему же?

— Потому что мы оба знаем, зачем нас сегодня собрали за этим столом.

Даниил не отпустил её руку. Напротив, его пальцы чуть крепче сжали её ладонь.

— Если тебе от этого станет лёгче, — заговорщицки понизил голос он, — моя мать три дня выбирала галстук, который должен был сразить тебя наповал. Алиса невольно отметила тёмный блеск его шёлка.

— И?

— Я назло надел другой.

Она не сдержалась и фыркнула.

— Ладно. За это я буду ненавидеть тебя процентов на десять меньше.

— Роскошный аванс на вечер.

Даниил предложил ей локоть, и они вместе шагнули в столовую.

Сцена была выстроена идеально. Серафима во главе стола. Воронцовы-старшие справа, Аркадий Петрович слева. А для них с Даниилом, естественно, оставили два стула в опасной близости друг от друга. Алиса остановилась у своего места и криво, насмешливо усмехнулась прямо в лицо бабушке.

Серафима ответила ей полным игнорированием, грациозно расправляя льняную салфетку.

Первые двадцать минут прошли как по нотам. Погода, выставка в Эрмитаже, реконструкция центра, благотворительный фонд. Алиса даже расслабилась. Особенно когда Даниил, наклонившись к самому её уху, шепнул:

— Только не оборачивайся. Моя мать уже второй раз прикидывает, как мы будем смотреться на свадебных фотографиях.

Алиса тут же обернулась. Госпожа Воронцова с панической скоростью уткнулась в свой салат. Алиса до боли прикусила губу, сдерживая смех.

— Я же просил, — простонал Даниил, пряча улыбку за бокалом.

— Именно поэтому я и посмотрела.

На секунду ей показалось, что они смогут пережить этот вечер. А потом Аркадий Петрович отложил вилку и откашлялся. По столовой разлилось тяжёлое ожидание.

— Вы посмотрите, что с молодыми происходит, — заговорил Аркадий Петрович. — С каждым поколением дар слабее. Скоро и передавать будет нечего.

— За Воронцовых прошу не беспокоиться, — отозвался отец Даниила.

Аркадий повернул к нему бокал.

— Я говорю в целом.

— А прозвучало иначе.

— Господа, — произнесла Серафима.

Оба замолчали. Алиса положила вилку.

— Продолжайте. Мы с Даниилом как раз сидим достаточно близко, чтобы решить проблему.

Госпожа Воронцова поспешно улыбнулась.

— Алисочка, ну зачем ты так? Никто ничего от вас не требует.

— Тогда можно я пересяду?

Улыбка осталась на месте. Воронцова посмотрела на Серафиму.

— Ты прекрасно понимаешь, о чём речь, — сказала бабушка.

— Понимаю. Поэтому и спрашиваю.

Даниил расправлял салфетку на коленях. Один и тот же угол, уже несколько раз.

— Союзы всегда заключались с учётом интересов рода, — вмешался Аркадий. — В этом нет ничего…

— Моего? — подсказала Алиса.

— Предосудительного. Дай мне закончить.

— Аркадий, довольно, — сказала Серафима. Затем повернулась к внучке: — От тебя требуется познакомиться с Даниилом ближе. Пока только это.

— Мы знакомы.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Знаю. Но ты почему-то не хочешь это произнести.

— Может быть, поедим? — предложила госпожа Воронцова. — Всё остывает.

— Прекрасная мысль, — сказала Алиса. — Давайте поедим, а моих будущих детей обсудим как-нибудь без меня. Вам так привычнее.

— Алиса.

Она посмотрела на бабушку.

— Что? Опять не те слова?

Серафима положила ладони на стол.

— Ты можешь сердиться. Оскорблять гостей я тебе не позволю.

Алиса перевела взгляд на Даниила. Он поднял глаза, но ничего не сказал.

— Я не его оскорбляю.

— Тогда перестань вести себя так, словно семья желает тебе зла.

Несколько секунд Алиса смотрела на бабушкины руки.

— Я хочу сама решить, за кого выходить замуж. Почему для этого мне каждый раз приходится с вами ссориться?

— Потому что ты не желаешь слышать ничего, кроме собственных желаний, — ответила Серафима.

Алиса отодвинула стул.

— Слышать я вас научилась давно.

— Мы не закончили.

— Прошу меня извинить. Я неважно себя чувствую.

Серафима не сказала ни слова. Алиса развернулась и вышла из столовой, чувствуя, как десятки глаз прожигают спину. Только оказавшись в пустом коридоре, она привалилась к стене и судорожно выдохнула. Ей хотелось возненавидеть Даниила. Это решило бы половину проблем. Но он не сделал ничего плохого. Он понимал её. И это бесило почти так же, как его чёртов идеальный галстук.

***

Сон не шёл.

Алиса ворочалась в огромной постели, глядя в высокий потолок, расписанный тенями. Когда она закрывала глаза, перед ней возникало лицо. И это определённо было не то лицо, о котором приличной наследнице рода Озерских следовало думать после знакомства с идеальным женихом.

Максим.

Перед глазами стояли его руки, бережно держащие фарфоровую фигурку. То, как изменилось его лицо, когда он увидел свечение вокруг Марципана.

Алиса со стоном натянула одеяло на голову.

— Хватит.

Мозг, разумеется, проигнорировал команду. *Что он сейчас делает с этим котом? Изучает? Расколотил, чтобы проверить структуру? Или просто закинул на полку и забыл?*

Последняя мысль царапнула так больно, что Алиса рывком села на кровати.

— Это просто кусок фарфора, — сообщила она темноте. — Мне плевать.

Она отшвырнула одеяло. Если спать не суждено, можно хотя бы спуститься в библиотеку за книгой.

Ночью особняк менялся. Без суеты прислуги и дневного света он окончательно превращался в склеп. Луна бросала на мраморный пол холодные, вытянутые квадраты света. Предки с портретов смотрели в спину осуждающе. Тиканье часов разносилось эхом, напоминая, чьё время на самом деле течёт в этих стенах.

Алиса почти бесшумно спускалась на первый этаж. До библиотеки оставалось всего несколько метров, когда она услышала голоса.

Они доносились из малого кабинета Серафимы. Полоска жёлтого света выбивалась из-под массивной дубовой двери. Алиса хотела пройти мимо — она ненавидела шпионить, — но тут до неё донёсся голос бабушки.

— …она не должна была там оказаться!

Алиса побледнела. Ответил мужчина. Голос был низким, слова сливались в неразборчивый гул. Девушка сделала мягкий, кошачий шаг вперёд.

— Я сказала, что этого больше не повторится, — отчеканила Серафима.

В очередной раз мужской баритон. На этот раз Алиса смогла разобрать концовку фразы:

— …Громова?

Сердце пропустило удар и сорвалось в бешеный галоп. Осторожно, боясь скрипа паркета, Алиса подобралась почти вплотную к двери.

— Сбавь тон! — зашипела бабушка.

Пауза. Алису охватило дикое, иррациональное чувство, будто Серафима смотрит прямо на неё сквозь дубовые панели. А затем мужчина заговорил вновь, тихо, почти шёпотом, от которого по спине пробежал мороз:

— Если он её узнал… это может стать огромной проблемой.

В кабинете скрипнуло кресло. Чьи-то тяжёлые шаги направились к двери.

Алиса метнулась за угол и вжалась в холодную стену, зажав рот рукой. Сердце колотилось так, что ей всерьёз казалось: сейчас её услышат.

По холлу прозвучали мужские шаги. Она осторожно высунулась из-за угла — лишь на дюйм. Успела заметить только широкую мужскую спину, скрывшуюся в тени лестницы.

Алиса осталась одна в темноте. О книге было забыто. На негнущихся ногах она вернулась в свою спальню, заперла дверь и сползла по ней на пол.

*Если он её узнал, это может стать проблемой.*

Они знали его. Серафима знала Максима Громова. И, судя по ночным визитам и шёпоту за закрытыми дверями, знала куда лучше, чем Алисе хотелось бы.

Она медленно поднялась и подошла к окну, отдёрнув тяжёлую портьеру. Ночной Петербург тонул во мраке, лишь фонари бросали жёлтые блики на мокрый асфальт, а над крышами нависало тяжёлое, свинцовое небо.

Перед глазами с новой силой вспыхнул кабинет над котокафе. Чертежи на стенах. Механический камин. Мужчина, который даже не моргнул, когда из воздуха материализовался предмет. Как он произнёс слово *«материализация»*. Как наотрез отказался говорить о себе.

Всё, что ещё пару часов назад казалось забавным приключением, вдруг обросло опасными, тёмными тенями.

Алиса прижалась лбом к холодному стеклу. По логике вещей, она должна была испугаться. Должна была прямо сейчас побежать к Серафиме, во всём признаться и забыть дорогу на Васильевский остров навсегда. Забыть человека, одно имя которого заставляло её семью напрягаться.

Но вместо страха внутри разгоралось нечто совершенно иное. Яркое. Жгучее.

Любопытство.

И ещё одно чувство, гораздо более опасное, которому она пока не решалась дать имя. Вспомнив, как Максим смотрел на неё там, у камина, Алиса почувствовала, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

Она тут же стёрла её с лица и закрыла глаза.

— Чёрт возьми, — выдохнула она в тишину спальни.

Из миллионов мужчин в этом городе её, кажется, угораздило заинтересоваться именно тем, чьё имя произносили в её доме только по ночам. И только шёпотом.

ГЛАВА 5. КОРОБКА СОРОК СЕМЬ

Утро началось со стеклянной ясности, которая всегда приходит после бессонной ночи.

Когда ты уже не чувствуешь усталости — только звенящее напряжение от мыслей, ходящих по кругу. Фраза, брошенная вчера за закрытой дверью, въелась в сознание и отказывалась исчезать.

«Если он её узнал, это может стать проблемой».

Громов. Максим Громов.

Теперь, даже произнесённое мысленно, это имя пульсировало двойным дном. Алиса сидела перед туалетным столиком, механически проводя щёткой по волосам. Смотреть на себя в зеркало она не решалась.

Вместо спальни она видела кабинет над «Кошкиной лавкой»: приглушённый свет, шестерёнки механического камина, развёрнутые чертежи. И мужчину, который с абсолютным спокойствием смотрел, как в её руках из ничего рождается вещь.

Он осторожно, почти бережно принял фарфорового кота. Поднимал на неё глаза, отвечал с лёгкой усмешкой, но за каждым его словом тянулся шлейф невысказанного. И сейчас это невысказанное сводило её с ума.

Расчёска с сухим стуком полетела на трюмо. Если семья знает Громова, значит, где-то есть след. А если след ведёт в дом Озерских, найти его — лишь вопрос времени.

Алиса вышла из комнаты, ведомая холодной решимостью. Семейный архив прятался в самом глухом крыле особняка, за мёртвой библиотекой и гостиной, укрытой чехлами. Это не было тайником в прямом смысле — просто тяжёлая двустворчатая дверь, капризный старинный замок и параноидальная привычка Озерских прятать свои секреты так, словно завтра за ними придёт инквизиция.

Ребёнком она обходила это место стороной. Сегодня оно казалось единственным честным уголком в доме.

Повернув ключ, девушка шагнула внутрь и замерла, давая глазам привыкнуть к полумраку. Воздух здесь был густым, пропитанным сургучом, старой бумагой и высохшим деревом. Вдоль стен высились стеллажи, забитые кожаными папками и плотными коробками.

Алиса сняла с полки тяжёлый том каталога. Фамилии индексировались по доисторической системе, придуманной кем-то из прадедов, что лишь подтверждало родовую черту Озерских: усложнять всё, что можно сделать просто.