Песни розового озера

3. Глава 3

Три слепых прыжка к краю карты «Стриж» прошёл, как проходят по чужому двору мимо спящей собаки: быстро, не оглядываясь и с неприятным холодком между лопатками. Каждый раз всё начиналось одинаково. Сначала сбившееся мгновение в темноте, потом несколько минут на мостике, пока навигация выясняла, куда их вынесло, и наконец сорок часов жары. В ободе ходили в майках, насосы охлаждения гудели на одной ноте, а в машинное Бажена пускала только в защитном костюме и только тех, кого сама считала нужным пустить. Перед каждым прыжком Арви глотала лишнюю капсулу, сверх расписания, и в миг провала в голове у неё было тихо, ровно и ватно, как и положено. Жар от радиаторов ей не нравился, но жару вообще мало кто любит.

Йона и Ксан почти не вылезали с мостика. Сигнал «Ориентира» так и лежал у красного края спектра, и из этого сдвига они вытаскивали всё, что можно было вытащить: как глубоко борт сидит в колодце, сколько у него проходит за их час и с какой скоростью он туда сползает. Ксан чертил на планшете кривые, стирал их и чертил заново. Йона молча правила его цифры, и он молча соглашался.

— Ор-р-риентир — сказала Йона на второй вечер, когда Арви зашла на мостик за сводкой. — Исследовательский б-борт. Они там ск-к-копление изучали. Кристаллы.

— У чёрной дыры, — уточнил Ксан. — вот как так, у блуждающей черной дыры, летящей неизвестно куда.

— Интересно, почему у дыры? — с явным недоумением спросила Арви, почесав нос.

— Хороший вопрос, — сказал Ксан. — Спроси у Ориентира. Если они нам ответят, я съем свой планшет.

На этом обсуждение причин и закончилось, потому что ни у кого на «Стриже» ответа не было. Оставались цифры — хоть и плохие, но считаемые. Это Арви устраивало больше, чем устроило бы любое объяснение.

За те же двое суток, пока корабль остывал после прыжков, Фриша Калифа перезнакомилась со всеми. Не так, как знакомится новичок, назвав имя и кивнув, а так, будто прожила с ними лет пять и просто ненадолго отлучалась. Она узнала, что Нури ненавидит корицу, а Гвидо любит, когда спрашивают про его насос, и спросила про насос. Пилотов называла по именам, Ленни уже на второй день называл её «Фри», и Арви, услышав это в коридоре, остановилась и не сразу поняла, что именно её задело. Видимо, скорость.

Пиц продал ей три вещи. Первым был термос, стальной, помятый, с откручивающейся кружкой: Пиц утверждал, что это сарнская работа, а на донышке было выбито клеймо тесской фабрики. Вторым — пакет сушёного лука, настоящего, не порошка, из какого-то его тайника, о котором Тобиаш не знал, а Арви старалась не узнать. Третьим стал маркер с несмываемой краской, ярко-оранжевый, толстый, как палец.

Про маркер Арви узнала на второй день, когда шла мимо медотсека.

У переборки, где на «Стриже» испокон веку писали рекорды смен, собралась половина левой и часть правой. Надписи там шли слоями, старые никто не стирал, и по этой стене, как по кольцам на спиле, читалась вся жизнь корабля, включая ту, что была до Арви. Посреди переборки, поверх выцветшей синей строчки, которую оставил кто-то из экипажа прежнего владельца, теперь горело оранжевое: «ПРОГОН ЛЕВОЙ — 3:41. ФРИША». Буквы были в ладонь высотой, а последняя «А» заезжала на соседнюю строку.

Прежний рекорд, 3:58, стоял ниже, мелко и аккуратно, и под ним было написано «Мару».

Сама Мару стояла перед стеной, скрестив руки, и Арви ещё издали поняла, что сейчас будет громко.

— Ты что сделала? — спросила Мару.

— Побила твой рекорд, — с готовностью ответила Фриша. — На семнадцать секунд. Я вообще-то думала, будет пятнадцать, но на третьем люке срезала, там можно через кабельный короб, если ногу вот так…

— Я не про рекорд. — Мару ткнула пальцем в оранжевое. — Под этим что было?

Фриша посмотрела на стену так, словно видела её впервые.

— Синее что-то. Старое. Там не читалось уже.

— Там читалось. Это стена, Калифа. Её не стирают и поверх не пишут. Ей лет больше, чем тебе на этом корабле часов.

— Так я же не стирала, — сказала Фриша. — Оно же там, под оранжевым. Оно никуда не делось.

Кто-то за спиной Арви хрюкнул. Нури, кажется. Пиц стоял ближе всех к стене и смотрел на маркер в руке у Фриши с таким видом, будто прикидывал, не продешевил ли.

— Три сорок одна, — сказал он с уважением. — Через кабельный короб. Кэп, ты слышала? Через короб!

— Слышала, — сказала Арви.

Мару повернулась к ней, и Арви увидела, что та злится всерьёз: её злило, что все вокруг улыбаются. Ленни улыбался, Нури улыбался, и даже у Гвидо, который пришёл из машинного в защитном костюме с откинутым капюшоном, лицо было довольное, как после удачно перебранного насоса. Весь корабль был в восторге, кроме Мару, и Мару это видела.

— Капитан, — сказала она. — Это правила стены.

— Знаю, — сказала Арви. — Фриша, правила стены такие: пишешь рядом, на свободном месте. Поверх ничего.

— Поняла, — сказала Фриша, и было видно, что поняла и что ей совершенно не стыдно. — Мару, хочешь, я его переделаю? Сбоку. И маленькими. А твоё обведу, чтобы виднее было, а то оно бледное.

— Не трогай моё, — сказала Мару.

Дверь медотсека открылась, и вышла Ирма. Она посмотрела на стену, потом на маркер и протянула руку ладонью вверх. Фриша отдала его, не споря, будто так и было условлено.

— И банку, — сказала Ирма.

— Какую банку?

— Ту, что у тебя в левом кармане. Кофейный концентрат, двойной. От тебя пахнет им с утра так, что у меня в отсеке слышно.

Фриша засмеялась, вынула из кармана плоскую банку и отдала.

— Это я на вахту берегла.

— На вахту получишь чай, — сказала Ирма и ушла обратно к себе, унося маркер и банку.

Мару ещё постояла перед стеной и ушла, ни на кого не глядя. Народ разошёлся не сразу, обсуждая кабельный короб. Арви задержалась у переборки. Оранжевые буквы торчали из истории корабля, как гвоздь из доски, и не замечать их теперь было невозможно. Наверное, Фриша этого и хотела. А может, ничего она не хотела, просто ей было весело и под рукой оказался маркер.

* * *

Проснулась Арви в начале четвёртого, сама не поняла отчего, и какое-то время лежала, глядя в потолок каюты. Капсула ещё держала, в голове было ровно и пусто, как в вымытой кастрюле. Потом до неё дошло, что разбудил её запах.

Пахло жареным луком.

Она полежала ещё, убеждая себя, что ей это снится, потом встала, натянула штаны и вышла в коридор. Свет горел ночной, вполнакала. Запах тянулся от камбуза, густой, тёплый, с чем-то ещё, сладковатым и горелым по краям, и чем ближе она подходила, тем меньше он походил на сон.

Год камбуз пах питанопаками, то есть ничем. Нури пробовал готовить, после каждой его попытки Ксана мутило, а остальные ели и хвалили, потому что Нури старался.

Дверь в камбуз была приоткрыта. В щель Арви увидела спину Фриши в майке, лопатки, острый локоть, сковороду, над которой поднимался пар. На доске рядом лежали два вскрытых питанопака, «Рагу домашнее» и что-то ещё в зелёной обёртке, а вокруг рассыпался лук Пица. Фриша жарила его на сухом масле из пайковых брикетов, пока он не начинал темнеть, и вываливала поверх рагу, отчего то шипело, плевалось и пахло так, как раньше по утрам, когда Мик ставил тесто. Почти так же. Фриша что-то тихо напевала, мимо нот, и одновременно вскрывала третий пакет зубами.

Фартук висел на крючке у вытяжки. Тот самый. Фриша его не надела.

Арви стояла у двери и держалась за край проёма. Можно было войти, сесть, взять вилку и сказать что-нибудь вроде «что это у тебя». Фриша бы обрадовалась и наговорила с три короба. Запах был такой, что от него сводило под языком.

Она отпустила проём и ушла обратно в каюту. Там легла, не раздеваясь, и лежала, пока запах не выветрился через вентиляцию, и потом ещё немного.

* * *

На следующий вечер Арви ушла к оси.

Место у неё было своё, о нём знали, может быть, Бажена да Гвидо, но им было не до того. На стыке обода со спицей, в техническом переходе, куда лазили раз в полгода проверять уплотнители, был лючок визуального контроля — круглое окно в две ладони, толстое, мутноватое по краю. Тяжесть здесь была уже не та, что в ободе, ноги становились лёгкими, и сидеть можно было прямо на решётке пола, привалившись спиной к кожуху. Свет в переходе не горел, только зелёные огоньки датчиков вдоль стены. В окне был космос, тот, что на краю карты, редкий, с пустотами, в которых ничего не было, сколько ни смотри.

Но Арви смотрела. Вечернюю капсулу она уже приняла, и тишина в голове была полная, ни шороха.

Сначала она услышала шаги, потом бряканье металла о металл и только потом голос:

— Ой.

Фриша стояла в проёме с термосом в обнимку и щурилась в темноту.

— Я думала, тут никого. Простите, капитан. Я тут хожу, ищу, где сесть, чтобы было видно. В ободе всё в стенах, а тут Гвидо сказал, есть окошко. Он сказал, сюда никто не ходит.

— Гвидо не знает, — сказала Арви.

— Я пойду.

— Садись. Раз пришла.

Фриша села не напротив, а рядом, у того же кожуха, так, чтобы обеим было видно в окно, и сразу стала откручивать кружку от термоса.

— Чай, — сказала она. — Ирма велела пить чай, я и пью чай. Будете? Он с сушёным яблоком, это не от Пица, это моё, у меня ещё с Тессы.

Арви взяла кружку. Чай был горячий и действительно пах яблоком. Фриша налила себе в крышку от термоса и какое-то время молчала, что для неё было почти подвигом. Потом сказала:

— Я хотела сказать спасибо. Что взяли. Я знаю, что старпом был против.

— Да, старпом был не то чтобы за, — согласилась Арви.

— А вы нет.

— А я взяла.

Фриша кивнула, повертела крышку в пальцах.

— Меня ещё ни разу так быстро не брали. Обычно сначала месяц смотрят, а потом всё равно не берут. А тут сразу, и такое дело, и вообще. — Она засмеялась. — Я когда в первый раз сюда пришла, к стене, я подумала: тут всё настоящее. Тут люди живут, а не служат.

— Ну да, Мару так и думает, — сказала Арви. — Поэтому злится.

— Я извинюсь. Я уже придумала как. Я ей завтра… — Фриша оборвала себя. — Неважно. Извинюсь.

В окне ничего не менялось. Арви сделала глоток и спросила, глядя туда, а не на Фришу:

— В твоём деле написано, что ты отказалась от лечения.

Фриша не дёрнулась, только перестала крутить крышку.

— Да, — сказала она.

— Почему?

— Вы же читали. Там всё написано.

— Там написано «отказ». Почему — там не написано.

Фриша помолчала. Потом подтянула колени и обхватила их рукой, свободной от крышки.

— Сейчас хорошие лекарства, — сказала Арви. — Я знаю. Они отлично справляются. Люди с ними работают, летают, живут. Никто ничего не замечает.

— Вот, — сказала Фриша. — Никто ничего не замечает. И я тоже.

Арви повернула к ней голову.

— Я пила, — быстро заговорила Фриша, будто боялась, что её перебьют. — Год пила, честно, всё по схеме. Всё было ровно. Утром ровно, вечером ровно. Еда вкусная, но не очень. Музыка хорошая, но не очень. Я сидела на прогонах и делала в норму, минута в минуту, и мне было всё… никак. Я не могла придумать ни одной своей штуки. Ни злости, ни радости, ни… ничего. Я смотрела в окно, вот как сейчас, и видела, что там звёзды. И всё. Звёзды, и ладно.

Она махнула крышкой на окно, и чай чуть не плеснул на решётку.

— А сейчас я смотрю, и меня прямо… — Фриша прижала кулак к груди. — Вот тут. Понимаете? Я чувствую, что живая. Я вижу, как можно сделать, чего никто не видит. Я сильная, продуктивная и креативная. Я за двое суток с вами со всеми… У меня в голове столько всего, что не помещается. Я это на таблетках не могу. Совсем. На таблетках ни любви, ни печали, сплошной пастельный мир вокруг.

— А потом? — спросила Арви.

Фриша опустила кулак.

— А потом я плачу, — сказала она просто. — Провалами. Бывает, лежу. Бывает, неделю лежу. Это тоже правда, я не вру и не делаю вид. — Она подумала. — Но я учусь. Правда учусь. Я уже знаю, когда начинается. Например, я вообще перестала принимать алкоголь, потому что он депрессант, в любой фазе он до добра не доводит. И еще я стараюсь не вовлекать людей в свои проблемы. Раньше я не могла различить плохое состояние и хорошее, мне казалось, что все вокруг портятся. Сейчас я злюсь на людей, но понимаю что это скоро изменится и что не надо срываться. — Фриша посмотрела на Арви — И мои хорошие фазы длятся намного дольше плохих. Я очень буду стараться чтобы никто не заметил.

Арви смотрела в окно. Там, в пустоте на краю карты, была тишина, и в голове у неё тоже, а капсула держала её надёжно, как ремни при прыжке. Глубже, вросшее в нервы вдоль позвоночника, лежало кружево, усыплённое, укрытое ватой, и если его не глушить, оно будет слышать хор, голоса, всё то, что год назад звучало для Арви так ярко, что она не могла спать. Фриша платила провалами за то, чтобы чувствовать, а Арви — серостью за то, чтобы не слышать. Звёзды, и ладно, — это она знала лучше, чем хотела бы.

Только она этого и хотела. Чтобы было звёзды, и ладно.

Фриша ждала. Арви поставила кружку на решётку рядом с собой.

— Я тебя оставлю, — сказала она.

Фриша выдохнула и улыбнулась, но Арви ещё не договорила.

— Оставлю, пока это не во вред делу. И пока это не во вред экипажу. Если на прогоне ты срезаешь через короб — хорошо. Если внизу, на вызове, ты увидишь решение, которого не видит никто, а риска не увидишь — плохо. Если ты ляжешь на неделю в тот день, когда мне нужен спасатель, — плохо. Если кто-то здесь пострадает, потому что тебе было ярко, — ты сходишь на первой станции. Без обсуждений.

Улыбка у Фриши ушла не сразу, а по частям, и лицо осталось какое-то потерянное, как у ребёнка, которого посреди праздника поставили в угол. Она посмотрела на Арви, словно проверяла, не шутка ли это и не скажет ли капитан сейчас что-нибудь мягкое, чтобы сгладить.

Арви ничего мягкого не сказала. Она взяла кружку, допила чай и протянула её обратно.

Фриша взяла кружку, повертела, закрутила на термос. Руки у неё были быстрые, ни одного лишнего движения.

— Это честно, — сказала она наконец. Голос был тише, чем раньше, но не обиженный. — Это нормально. Вы же не сказали «нет». Вы сказали «посмотрим».

— Посмотрим, — сказала Арви.

— Я поняла. — Фриша помолчала и вдруг хмыкнула. — Старпом бы сказал «нет».

— Ну он так и сказал.

— А вы более рисковая. — Она опёрлась затылком о кожух и посмотрела в окно. — Я буду говорить. Если начнётся. Я вам скажу, а не Тобиашу. Ладно?

— Мне, — согласилась Арви. — И у нас принято обращаться на «ты», иначе ты всю нашу теплую семейную атмосферу портишь.

Они посидели ещё. Фриша, кажется, хотела заговорить о чём-то ещё, несколько раз набирала воздух и не начинала. Потом поднялась, легко, по-осевому, придерживаясь за стену.

— Я там на камбузе, — сказала она уже из проёма. — Нажарила. Ты не пробовала? Нури сказал, съедобно. Ксана не тошнило.

— Не пробовала, — сказала Арви.

— Я ещё сделаю.

Шаги ушли по переходу вниз, к ободу, бряканье термоса стихло. Арви осталась у окна. В пустоте на краю карты ничего не прибавилось и не убавилось. Где-то там, за этой пустотой, в колодце у дыры, летящей неизвестно куда, торчал «Ориентир», и время у него шло намного медленнее, чем здесь. Йона и Ксан утром скажут, насколько глубоко.

Тишина в голове была полная. Арви посидела в ней, пока не начали затекать ноги, и пошла спать.

4. Глава 4

Последние сутки шли обычным ходом.

Йона ещё на прошлой вахте вывела на общий экран расчёт: слепой прыжок отсюда выбрасывает корабль в область размером с планетную орбиту, и где-то в ней, если не повезёт, окажется то, из чего не возвращаются. Объяснять никому ничего не пришлось.Тобиаш прочёл, уверенно кивнул и констатировал: «Значит, ногами». Ленни на вский случай переспросил, сколько это ногами. Двадцать два часа, ответила Йона, не поднимая глаз, и слегка улыбнулась, хотя вопрос он задавал экрану.

Теперь оставалось меньше трёх, и в рубке набралось столько народу, сколько она вмещала, не считая тех, кто стоял в проёме. Все объявились без вызова. Ксан держался за поручень у входа, Бажена и Гвидо явились прямо из машинного, оба в защитных костюмах, расстёгнутых до пояса, рукава болтались за спиной. Фриша пристроилась у навигационного пульта, на самом неудобном месте, где на голову капало с теплообменника, и даже не замечала этого.

Никто не разговаривал.

Сначала Арви решила, что экран барахлит. Звёзды по краям лежали как обычно, мелкой ровной солью, а ближе к центру начинали ползти, вытягивались в дуги и сливались, и посередине, вокруг пятна, где не было вообще ничего, даже темноты, горело кольцо, тонкое и неровное, то ярче, то почти пропадающее. Сама дыра не показывалась, и видно было только, что она делает со светом всего, что лежит за ней.

— Вон, — тихо произнес Ленни и постучал пальцем по стеклу. — И вон.

Арви проследила за пальцем. Слева от кольца горела голубоватая звезда, яркая, с лёгким зелёным краем. И справа, по другую сторону пустого пятна, горела точно такая же. Тот же цвет, тот же зелёный край, только чуть тусклее и сплющенная, будто её прижали ладонью.

— Это одна, — сказала Йона. Она не отрывала глаз от приборов, но, видимо, знала, куда смотрит Ленни. — Свет об-обходит с двух сторон.

— Одна звезда в двух местах, — повторил Ленни. — И которая настоящая?

— Обе.

Ленни хотел, кажется, пошутить, но не стал. Арви поймала себя на том, что ждёт этой шутки и что без неё в рубке стало ещё тише.

Капсулу она приняла четыре часа назад, вторую сверх нормы, и в голове было ровно и глухо, как в ватном коконе. Ничего не тянуло, ничего не звенело. Она знала, что где-то там, у самого горизонта, висит «Партенит» со своими кристаллами, а может быть, и не только со своими. Знала головой и радовалась, что только головой.

Тобиаш стоял у неё за плечом. Она не оборачивалась, но слышала его дыхание, ровное, чуть с присвистом, и это почему-то успокаивало больше, чем капсула.

— Сто тысяч солнц, она по мощности как сто тысяч солнц! — воскликнул он наконец, ни к кому не обращаясь. — И крутится.