Избранная духом Осени

Часть 1. Богатырь

Глава 1. Найденыш

Камень со звоном влетает в окно, осыпая пол осколками. Я распрямляюсь и несколько мгновений смотрю на зияющую дыру в раме, не в силах поверить. В горле стоит тугой, горячий ком.

Снаружи доносится заливистый мальчишеский смех.

Я еще несколько мгновений пребываю в оцепенении. Еще бы сантиметр в сторону, и этот булыжник угодил бы мне прямо в голову!

Наконец я откладываю в сторону блюдце, которое только что мыла, сбрасываю с плеча кухонное полотенце и выбегаю наружу. На ходу скидываю домашние тапочки и втискиваю ноги в первые попавшиеся калоши.

— Эй, вы, детвора! — кричу я во все легкие, останавливаясь у самой калитки.

Но на улице уже никого нет, только пыль клубится там, где сверкают пятки местных сорванцов.

— Ведьма! Ведьма! — доносится из-за соседского забора, за которым они успели спрятаться.

Я часто дышу, тяжело облокотившись на деревянную ограду. Легкие горят огнем, а на глаза наворачиваются слезы обиды. Я так сильно закусываю губу, что во рту появляется металлический привкус.

— Нет на вас… — я путаюсь, не зная, что сказать, чтобы прозвучало хоть немного грозно. — Нет на вас участкового!

Тени за забором затихают и притаились — явно слушают.

— Вы могли бы моей бабушке в голову попасть! — продолжаю я, чувствуя, как дрожат колени. — Она и так старая!

— Это она проклятие на урожай наслала! — выкрикивает самый звонкий голос, и с этими словами сорванцы с гиканьем улепетывают вглубь улицы.

Я разворачиваюсь к калитке, на которой красуется кривая, наспех нарисованная красным баллончиком надпись. Вздыхаю, вытирая лицо рукавом, и закрываю за собой дверь во двор.

Идя по дорожке к дому, я бросаю взгляд на грядки. Урожай действительно погиб: листья кабачков поникли, а лук и вовсе покрылся странной желтизной. Яблоки на ветках в саду чернеют и гниют прямо на глазах.

Я подхватываю лейку у крыльца и выливаю остатки воды на грядку, но желтые стебли только трескаются с неприятным, сухим звуком.

Я снова закусываю губу, понимая, что на деревню напала какая-то хворь. Надо вызвать кого-то из города — агронома или санэпидемстанцию. Я оглядываюсь через плечо на улицу и с досадой думаю о том, что местным по привычке удобнее винить во всем нас с бабушкой Агатой. Нет, в лицо они ничего такого не говорят. Но вот эти «детские шалости» красноречивей любых тихих шепотков.

Я поворачиваюсь к дому и вижу, что в дверях стоит бабушка. Она опирается на ходунки, щурясь на дневной свет.

— Василиса, — говорит она, — я слышала, на кухне что-то звякнуло.

Я натягиваю на лицо дежурную улыбку и притворно-спокойным голосом отвечаю:

— Это я, бабушка, блюдце выронила. Случайно.

Агата смотрит куда-то сквозь меня, хотя уже плохо видит, и произносит:

— Не-е-ет, я чую, это детвора. Опять хулиганят?

Я подхожу к бабушке и бережно беру ее под руку, провожая к телевизору в гостиной. Усаживаю в кресло и укутываю плечи теплым пледом.

— Съезди в город, — неожиданно говорит Агата, глядя в пол.

— Я тебе тут нужна, — мягко отвечаю я.

— Я и без тебя справлюсь, — продолжает она упрямо.

— Да уж, конечно! — я фыркаю и возвращаюсь на кухню прибирать осколки разбитого стекла.

— Мне не нравится, что ты из-за меня учебу-то оставила.

Я замираю, чуть выпрямившись. Перед глазами вновь встают майские дни. Я ведь просто сбежала. Так глупо попала в ситуацию: самый красивый парень на курсе вдруг начал за мной ухаживать, а потом оказалось, что это был проигранный спор. Весь курс втайне делал ставки на то, как именно отреагирует уродливая девчонка, когда узнает правду.

Я машинально касаюсь большого черного родимого пятна на левой щеке, которое занимает почти половину лица. Того самого пятна, которое так безжалостно портит мою внешность.

— Нечего тебе здесь делать, — доносится из ее комнаты голос бабушки.

С улицы, сквозь разбитое окно, снова раздается мерзкий, насмешливый смех.

Я резко оборачиваюсь и вижу силуэты тех самых мальчишек. Я аккуратно притворяю дверь на кухню, разворачиваюсь, чувствуя, как к горлу подступает ярость. Нас в деревне считают ведьмами, но, кажется, совершенно не боятся.

И тут мне в голову приходит сделать то, чего я всегда избегала, чтобы лишний раз не подтверждать дурные слухи: проклясть их.

Я набираю полные легкие воздуха, но с губ срывается совсем не то, что я собиралась сказать:

— Вот увидите, я найду того, кто мою силу оценит!

Мальчишки за окном, видимо, не ожидав услышать от меня хоть что-то, замирают на секунду, а потом начинают смываться. А я продолжаю, обращаясь уже скорее к самой себе:

— И того, кто меня полюбит…

Затем я снова повышаю голос и кричу им вслед с надрывом:

— И соберу компанию хороших парней, которые таким, как вы, уши-то надерут!

Я выдыхаю, опустив плечи:

— Как жаль, что это не работает.

В этот момент с полки что-то гулко падает. Я всплескиваю руками: оказывается, от удара камнем стекло старого шкафа треснуло, и оттуда на пол вывалился наш семейный альбом и куколка, которую мне в детстве связала моя мама. Я опускаю игрушку в карман и начинаю бережно собирать пожелтевшие фотографии. Листаю их и внезапно осознаю: в альбоме нет ни одной из роддома.

Я поднимаюсь, сжимая альбом в руках, и выхожу к бабушке:

— Бабуль, а почему ты нас с мамой никогда на выписке не фотографировала?

Агата мрачно смотрит перед собой. Она долго молчит, а потом поворачивается ко мне.

— Не здешняя ты.

— Что это значит? — удивляюсь я.

Агата тяжело вздыхает и произносит то, от чего внутри все холодеет:

— Бросили тебя родители. Прямо там, в окрестном лесу. А мы… нашли, когда с твоей матерью за грибами пошли.

Уши затапливает глухой шум. Это совсем не то, что я хотела услышать. Это не то, к чему я была готова.

— Поэтому и говорю тебе, — звучат слова Агаты как будто сквозь толщу воды. — Что тебе здесь не место. Меня-то давно и за дело ведьмой зовут. Уезжать тебе надо… туда, где ты нужна...

Я срываюсь с места. Ноги несут сами. Не могу сейчас смотреть в глаза бабушке. Мне нужно побыть одной. Я почти не замечаю, как выбегаю со двора и углубляюсь в темную, густую чащу леса.

Я бегу, не разбирая дороги, пока в груди не начинает жечь от нехватки воздуха. Ветки хлещут по лицу, цепляются за одежду, словно хотят остановить. Наконец, споткнувшись о толстый древесный корень, я с размаху лечу на землю.

Удар выходит болезненным — колени мгновенно простреливает острой болью. Я морщусь, сажусь прямо на сырой мох и принимаюсь растирать ушибленное место. Тяжело дыша, я оглядываюсь по сторонам. Лес вокруг кажется подозрительно густым и молчаливым. Ветки деревьев смыкаются над головой, почти не пропуская лунный свет.

Что-то не так. Мои руки странно гудят, а кончики пальцев покалывает, словно после слабого удара током. Я подношу ладони к лицу и дую на них, пытаясь остудить, но странное ощущение не проходит.

Наконец, вспомнив про телефон, я судорожно нашариваю его в кармане куртки. Экран загорается холодным светом. Я смотрю на верхний угол, но там красуется перечеркнутый кружок — сети нет совсем.

— Ну же, давай, — шепчу я, встряхивая аппарат.

Я пытаюсь набрать номер экстренных служб, но динамик выдает лишь короткие гудки, а затем экран гаснет. Паника медленно, но верно подступает к горлу. В голове начинают всплывать пугающие истории из новостей про потерявшихся людей, которые замерзали насмерть или пропадали без вести в таких вот чащах.

Я плотнее запахиваю куртку и заставляю себя успокоиться. Вспоминаю уроки ОБЖ и советы из интернета: искать мох на северной стороне деревьев, прислушиваться к звукам. Я всматриваюсь в стволы, пытаясь определить стороны света по коре и мшистым наростам.

Сделав несколько шагов наугад, я замечаю едва заметную, заросшую бурьяном тропинку. Решив, что любая дорога лучше, чем блуждание вслепую, я ступаю на нее, надеясь, что она выведет меня к людям.

Тропинка петляет сквозь густой ельник, и вскоре я замечаю как ясно вокруг пахнет осенью. Золотой свет пробивается через ветви деревьев. Пахнет медом и яблоками, так что у меня даже сводит живот. В ветвях деревьев пестреют алые ленты. Они трепещут на ветру, словно маяки. Продвигаясь вперед, я начинаю различать на коре древние знаки: вырезанную медвежью лапу и колосок.

Я нервно сглатываю. Все это выглядит странно. С другой стороны, это значит, что я не заблудилась окончательно и где-то поблизости есть люди.

Я аккуратно продвигаюсь вперед, раздвигая ветки, и наконец выхожу на просторную поляну. Посреди нее возвышается воистину огромный дуб, ствол которого тоже покрыт ритуальными знаками. К моему удивлению, они слегка мерцают. Я моргаю и встряхиваю головой. Наверное, кажется от усталости. Очень странный оптический эффект!

Я осторожно подхожу ближе, так как меня завораживает это сияние, да и просто хочется все рассмотреть. Ветви дерева тоже украшены ленточками, и вблизи это выглядит красиво и совсем не опасно.

Но стоит мне сделать еще пару шагов, как я резко торможу: на плоских камнях у основания дуба разложены чьи-то кости.

Я отступаю на шаг, чувствуя, как внутри все холодеет. Это же какое-то языческое капище! Но любопытство пересиливает страх. Слишком уж необычно светится кора. Я протягиваю руку и прикладываю ладонь к стволу. На вид это самый обычный дуб, но вырезанные на нем знаки пульсируют, словно дерево дышит.

И что самое удивительное, я чувствую идущее от коры тепло. Оно такое мягкое, приятное, что хочется постоять здесь подольше, забыв про все страхи. Я забираюсь на самый большой плоский камень, чтобы было удобнее, и шепчу себе под нос:

— Я, наверное, просто заснула...

Позади вдруг раздается красивое хоровое пение, от которого щемит сердце.

Я невольно улыбаюсь. Мне приходит в голову мысль, что камень, запущенный мальчишками, все-таки попал мне в висок, и теперь я валяюсь без сознания. Я грустно думаю: «А как же теперь бабушка Агата?».

Но тут пение резко обрывается, и следом раздается испуганный женский крик.

Я рывком оборачиваюсь и вижу людей, одетых как родноверы — в длинных славянских рубахах, расшитых алыми оберегами. Двое мужчин ведут под руки полненькую розовощекую девушку в венке из колосьев. Это она сейчас кричала.

Мужчины при виде меня тут же хватаются за ножи на поясах. А самый старый из них закрывает ладонями лицо и восклицает так, словно небо вот-вот упадет на землю:

— Не ее должны были привести! — выкрикивает женщина в венке. — Не ее!

— Осень сама выбрала, — шепчет кто-то.

— Ведьма на месте невесты Хозяина! — воет старик.

Пришедшие с ним начинают испуганно перешептываться, а я тихо произношу себе под нос:

— Вы серьезно?

Но кажется, они не шутят. Мужчины с яростными оскалами кидаются вперед.

Я отступаю, а руки предательски дрожат.

— Это сон. Всего лишь сон, — твержу я себе.

Но кора под пальцами ощущается слишком рельефной, слишком реальной.

— Может, хватит играть в древних славян?! — набравшись смелости, бросаю я.

А затем меня осеняет: а вдруг это не ролевики, а настоящие маньяки, которые убивают своих жертв в лесу и приносят их богам? Ноги от этих мыслей подкашиваются, а тело перестает слушаться.

Поднимается сильный ветер, отбрасывающий вооруженных мужчин назад. В воздух взмывает вихрь из сухих, побуревших листьев, закружившись прямо передо мной. Я сглатываю и убираю с лица черные, как вороново крыло, волосы.

— Ну вот, — бормочу я, — во сне нельзя умереть по-настоящему.

В этот момент из вихря перед нами возникает высокий мужчина в кожаном доспехе, с грубой медвежьей шкурой на плечах. Его лица не видно, так как на голову накинут капюшон из головы медведя. Портной даже не стал убирать верхнюю челюсть, и в полумраке капища желтоватые звериные клыки смотрятся пугающе реалистично. Воздух вокруг него мгновенно холодеет, а дышать становится труднее.

— Господи... — выдыхаю я, оценивая размах его плеч.

— Я Волх, Хозяин Осени, — произносит он. Голос у него оказывается глубоким, бархатным, от него вибрирует сама земля под ногами.

Я делаю шаг в сторону, гадая, для чего я могла понадобиться в этом странном ритуале.

— Никто не смеет тронуть ее, — Волх поворачивает голову, и люди у алтаря разом оседают, будто под тяжестью его взгляда. — Не вы ее привели. Осень привела. Ко мне.

Вот это уже звучит опасно. Я делаю движение, чтобы побежать, но ноги внезапно прилипают к земле. Я смотрю вниз и с ужасом вижу, как из-под земли поднимаются корни и плотно обвивают мои лодыжки, словно живые змеи.

В этот момент Волх делает несколько широких шагов навстречу. Я крепко зажмуриваюсь и шепчу:

— Надо проснуться...

Разлепляю глаза и встречаюсь с его взглядом. Глаза мужчины сияют мягким, холодным желтым светом.

Дыхание в груди замирает, потому что лицо, которое я могу разглядеть из-под капюшона, оказывается невероятно красивым: мужественным, с идеально выточенными чертами. Мое сердце пропускает удар.

На миг я даже забываю про корни у моих ног, которые в этот момент аккуратно врастают обратно в землю. Мне кажется, я сама хочу его прикосновения.

— Ты пришла ко мне, — произносит Волх, в его голосе звенит уверенность зверя, напавшего на след.

Завороженная, я выдыхаю.

Он протягивает руку и касается моего подбородка.

А следом происходит то, чего никто из нас, наверное, не мог ожидать: лицо Волха искажает гримаса боли, словно он коснулся раскаленного металла. Он резко отшатывается, хватается за левое плечо и шипит сквозь зубы:

— Прочь!

Я только что почувствовала, как внутри него, скрытое, сидит что-то очень плохое. И теперь я вижу это воочию: из тела Хозяина Осени вырываются клубы мрака. Всюду на поляне вырастают едва заметные тени, под их ногами трава жухнет и оборачивается пеплом. Родноверы разворачиваются и с криками: “Гниль!” бросаются в чащу.

Я вижу, что тени обращают в пепел все, чего касаются.

— Беги! — кричит Волх, разрывая ближайшую к нему тварь, внезапно выросшими из его пальцев когтями.

Сердце стучит как бешеное, обливаясь кровью от ужаса. Я ныряю в густые заросли, бегу так быстро, как никогда в жизни.

Глава 2. Ведьма

Лес выглядит сплошной непроглядной стеной. Мне кажется, что и его сейчас тоже населяют тени. Машинально опускаю руку в карман, надеясь отыскать там сотовый и зажечь фонарик. Но это не получается. Аппарат падает вниз и теряется между корнями.

Зато другой рукой я нащупываю куколку, которую положила в куртку, когда убиралась на кухне у бабушки Агаты.

И тут происходит странное: я чувствую тепло, исходящее от ткани, почти такое же, какое я чувствовала когда мама гладила мою щеку перед сном.

— Мамочка, — шепчу я, чувствуя, как вокруг становится все темней, а позади страшно ревет Волх — и это уже не человеческий голос, это рык зверя. — Помоги мне добраться домой!

Деревья неожиданно расступаются, образуя впереди тропинку.

— Слуги мои! — это последнее, что я слышу, прежде чем побежать.

Тропинка обрывается у частокола, за которым видно поросшую мхом крышу. Я расправляю плечи и выдыхаю, глядя на куколку.

Довела-таки до жилья.

Я оборачиваюсь и вижу, как за моей спиной стремительно сгущается тьма. Тени! Я в панике отступаю к забору. Они всё-таки меня нагнали!

Но в тот же миг меня отсекает от лесаневидимая стена. Мощным потоком воздуха меня отшвыривает назад, и я больно ударяюсь спиной о грубо отесанные колья частокола.

— Ай! — невольно вырывается у меня.

— Нашла дорогу? — звучит из полумрака двора скрипучий старческий голос.

Я резко оборачиваюсь и вижу скрюченную фигуру, закутанную в серую холщовую рубаху и подпоясанную передником. По плечам рассыпаны седые, спутанные волосы. В голове помимо воли яркой вспышкой бьет узнавание: Баба Яга!

— Значит, не совсем бестолковая, — продолжает старуха.

Она разворачивается ко мне всем корпусом, и я с ужасом понимаю, что навершием её тяжелого посоха служит настоящий человеческий череп. В его пустых глазницах мерцает жуткий синий огонь.

— Что застыла? Проходи, раз уж добралась.

— К-кто вы? — бормочу я, завороженно глядя, как безликие тени снаружи беззвучно бьются о невидимый барьер.

— А кто еще может жить на лесной опушке за таким забором? — старуха недовольно цыкает зубом и поворачивается к калитке.

В этот самый момент из лесной чащи бесшумно выезжают три всадника: один в ослепительно-белом, второй в сияющем золотом, а третий — в глухом черном. Я замираю. Передо мной разворачивается абсолютно сюрреалистичная картина: время прямо на моих глазах начинает течь вспять. Тени стремительно втягиваются обратно в лес, словно на кинопленке, пущенной в обратной перемотке.

— Это Утро, День и Вечер, — равнодушно поясняет старуха. — Слуги Хозяина Осени.

Я вздрагиваю, вспомнив того пугающего мужчину, которого встретила у ритуального дуба. Он показался мне диким, могущественным, но… выходит, он еще и хозяин времени?!

— Заходи, пока и тебя не настигли, — ворчит хозяйка избушки. — С Волхом тебе говорить не понравится. Не умеет он с женщинами толковать.

Я отлепляюсь от забора и, стараясь не смотреть в ту сторону, где только что скрылись всадники, прохожу во двор.

Моим глазам предстает избушка на курьих ножках. Только сейчас она, кажется, крепко дремлет: огромные чешуйчатые лапы согнуты и аккуратно подобраны под деревянное брюхо сруба.

Увидев это, я окончательно теряю дар речи. Старуха тем временем притворяет калитку и что-то тихо шепчет, едва касаясь дерева узловатыми пальцами.

— Вы… Баба Яга?! — всё-таки срывается с моих губ.

— Зови просто Ягой, — отмахивается она. — Не такая уж я и баба…

— А что это сейчас было? — дрожащей рукой указываю в сторону потемневшего леса.

Яга щурится и выплевывает одно-единственное слово, словно ругательство:

— Гниль!

— Что?

Она встает прямо передо мной, тяжело опираясь на посох. Синий огонь в глазницах черепа пульсирует, и я невольно сглатываю: вблизи это выглядит еще страшнее.

— Осень в этом году испортилась, — глухо говорит Яга. — Гниет. И даже Волх ничего с ней не может поделать.

— Кто он такой? — выдыхаю я.

— Судья надо всем Тридевятым царством, — объясняет она таким тоном, будто это прописные истины. — Тот, кто урожаем одаривает, и тот, кто по осени спрашивает за дурные дела, причем строго. Многие боятся его имя вслух произносить.

Горло пересыхает. Я судорожно сглатываю.

— Говорят, что Гниль впервые явилась, когда он на празднике в честь рождения дочери Зимы яриться стал и карами всем грозить. Прогневил, мол, богов своим самоуправством, так что мир терпеть его выходки отказался, — глаза Яги странно, испытующе блестят. — Но я-то чую: все сложней.

Старуха делает несколько тяжелых шагов по двору, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Я стою, чувствуя себя невероятно глупо и… жутко. За мной только что гнались хищные тени, а теперь я переминаюсь с ноги на ногу во дворе у сказочного персонажа, который, если верить легендам, любит запекать детей в печи!

— А я тут при чем?! — в отчаянии бросаю я ей в спину.

Яга останавливается и медленно оборачивается через плечо.

— А ты, возможно, Осень выручишь. Будет у тебя только три месяца чтобы загадку Хозяина Осени решить.

Сердце пропускает удар.

— Почему я?!

Яга усмехается, разглядывая меня с головы до пят.

— Хороша ведьма!

— Я не ведьма!

— Еще какая! — говорит старуха. — Сегодня почувствовать его что-то впервые за много-много лет заставила. Не спустит он тебе это так. Придет следом.

— Почему это, придет? — я прижимаю руки к груди.

— Столетиями не чувствовать это тебе не шутки! — хитро щурится Яга. — Всех судит, а его никто! Вот и одичал. Не замечает, что все его боятся. Но ты-то ровня ему по силе.

— Что это значит?

— Сможешь заставить Волха одуматься. А нет — Гниль сожрет и тебя. Станешь хуже последнего мертвеца.

Я вздрагиваю. Угрозы старухи со светящимся черепом в руках выглядят вполне реальными. В голову непрошеными гостями врываются слова, которые я в сердцах бросила тогда в саду: «Найду того, кто оценит мой дар». Что ж, похоже, действительно нашла на свою голову.

— И что же мне делать? — проглотив ком в горле лепечу я.

— Силу возвращать… — пожимает плечами Яга, — от дара ты слишком долго отказывалась. Теперь чтобы вернуть его, придется постараться. Да и рать будет недурно собрать.

Она тяжело смотрит на лес.

— Какую еще рать?

— Богатырскую! Для чего-то эти остолопы все-таки пригодятся. — С этими словами Яга переводит взгляд на меня и прибавляет, как будто очнувшись. — Ты сначала пойди, приведи себя в порядок, да каши поешь.

Она указывает на избушку. Я передергиваю плечами, потому что Яга выглядит так, словно собирается не помощь мне дать, а назначить испытание.

Я вхожу в избушку. Под лавку тут же с недовольным шипением бросается черный кот, сбивая по пути глиняный горшок. Каша с противным чавканьем растекается по половицам, но это оказывается лишь началом неприятностей. Пол вдруг начинает ходить ходуном, а с полок с грохотом валятся плошки и пучки сушеных трав.

Я еле удерживаюсь на ногах, мертвой хваткой вцепившись в край стола. И только когда эта жуткая тряска прекращается, с ужасом осознаю: из печи на пол выкатилось горящее полено!

Бросаюсь к нему, в панике соображая, чем его потушить. В итоге просто хватаю тяжелую железную заслонку и, используя ее как поднос, ухитряюсь запихнуть пылающую головешку обратно в жерло печи.

Утираю со лба липкий пот. С пожаром покончено, но на домотканом половике теперь уродливо чернеют прожженные пятна.

Я в сердцах упираю руки в бока. Ну и какая из меня ведьма, если я даже с домом Яги совладать не могу?!

И тут происходит нечто еще более странное: огромное дерево за окном с оглушительным треском содрогается. Его толстые ветви на моих глазах втягиваются в ствол, а вокруг поднимается вихрь из золотых листьев, скрывая все за плотной шуршащей завесой.

Я припадаю к стеклу и вижу, как внизу прямо из грубой дубовой коры Яга выводит за руку... мужчину. В ту же секунду остатки дерева рассыпаются в воздухе мелкой трухой. Я в шоке отшатываюсь.

У Яги во дворе растет дуб-оборотень?!

Осторожно возвращаюсь к окну и разглядываю незнакомца. Он уже бредет к ветхому низкому строению — судя по пару из-под крыши, это баня. Я на мгновение заглядываюсь: густые русые волосы, потрясающе ладная фигура. Узкие бедра, разворот широких плеч... Это слишком бросается в глаза на фоне его рваной, перепачканной одежды.

Мелькает шальная мысль: если все дубы внутри такие же симпатичные...

Поток моих мыслей прерывает очередной толчок земли. Первое, что я успеваю сделать, — это надежно закрыть печную заслонку, а потом все-таки теряю равновесие и лечу на пол.

Дверь скрипит и отворяется как раз в тот момент, когда я судорожно пытаюсь подняться на ноги.

Яга смотрит на меня со смесью задумчивости и разочарования.

— Совсем силы своей не чуешь? — качает она головой и цокает языком.

Я только скриплю зубами. Когда всю жизнь тебе не говорили ни единого доброго слова, списывая на тебя все беды, еще не так захочешь отгородиться от всего непонятного и пугающего.

С трудом поднимаюсь, цепляясь за ножку стола, и выпрямляюсь, почему-то чувствуя себя нашкодившей девчонкой.

— Для колдовской силы нужна сила духа. — продолжает Яга, подходя к огромному, окованному железом сундуку. Она с натугой откидывает крышку, и я вижу внутри ворох одежды, ловя себя на мысли, что думать не хочу, с чьего она плеча. — Запомни, девка, Алеша — первый урок. Сумеешь приручить того, кто ведьм ненавидит, и других одолеешь.

— Приручить? — ошарашенно бормочу я. — Оживший дуб?

Яга заходится каркающим старушечьим смехом.

— Богатырь это, — говорит она, отсмеявшись и утирая слезу. — Алёша.

— А как он превратился в дерево? — глухо выдавливаю я.

Глаза старухи нехорошо блестят.

— За дела, которых с лихвой наделал. Знаешь, что это за порода? — Она пронзительно смотрит на меня.

Я сначала отрицательно качаю головой, потом неуверенно киваю, вспоминая обрывки былин, и в конце концов просто прижимаю ладонь ко лбу, окончательно запутавшись.

— Враги всей нечисти, — отчеканивает Яга, не сводя с меня глаз. — Защитники земли русской. Только под силу с Гнилью справиться. Только распустились в последнее время эти дурни. Собрать тебе их надо, а потом уже к Волху являться, коли хочешь остаться жива.