Избранная духом Осени
- -
- 100%
- +
Воздух вокруг внезапно густеет. Мир перед глазами идет рябью, как отражение в воде, в которую бросили камень.
Картина в окне меняется. Врач исчезает. Вместо него у постели я вижу свою маму — живую, смеющуюся! И еще каких-то людей, детей... Внуки? В комнате вспыхивают яркие огни, на столе дымится пирог, а сама бабушка — в нарядном платье, бодрая и румяная — раскладывает угощения по тарелкам. Это сцена из будущего, которое я только что создала.
Я отступаю на шаг, хватая ртом воздух.
Богатырь дергает меня за руку, вырывая из оцепенения. Его голос звучит как приказ:
— Уходим, Василиса! Нельзя чтобы нас тут увидели!
Я бреду назад, не разбирая дороги. Я не смогла бы принять силу бабушки вместе с ее жизнью, я ведь сделала все как надо, но чувствовать себя выкинутой из жизни невыносимо.
Мы минуем границу миров и я тут же запинаюсь ногой о коварный, торчащий из земли корень. Алеша ловко ловит меня, не давая упасть. От него исходит запах луговых трав. И от этого… спокойно. Я тут же вспоминаю, что Алеша — охотник на нечисть и тут же отталкиваюсь от его груди.
— Заночуем в лесу, — решает богатырь и я не сопротивляюсь — слишком устала.
Я соглашаюсь на нехитрый ужин и заворачиваюсь в плащ, но вскоре земля под ногами начинает дрожать. Сон рвется в клочья. Стоны и крики доносятся отовсюду, и я с ужасом понимаю, что это уже не видение.
Я вскакиваю. В серых лучах рассвета я вижу Алешу. Он стоит у углей прогоревшего костра, сжимая в руках меч. Лук брошен на землю. Вокруг нас, в тумане, мечутся тени, издавая дикие визги.
— К костру! Ближе! — кричит мне Алеша, заметив, что я очнулась.
Я на четвереньках подползаю к нему и наконец вижу тех, кто на нас напал. Умертвия. В клочьях истлевшей одежды, с синюшной, пергаментной кожей, они движутся неестественно. Но их глаза... они горят голодным, злым огнем.
Я инстинктивно хватаю тяжелое обгорелое полено и выставляю перед собой, когда одна из мертвых девиц бросается на меня. Но Алеша быстрее. Он кидает тот самый нож, которым вчера чистил картошку — и попадает ей точно в глазницу. Мертвячка заваливается назад, увлекая за собой остальных.
— Господи... — шепчу я, поджимая ноги.
— Молитва тут не поможет, — бросает Алеша, не оборачиваясь. — Раз восстали навьи, значит, Волх совсем перестал с работой своей справляться. Тут только один способ — бить твердой рукой!
Я наблюдаю, затаив дыхание, как он рубит один из живых трупов — от макушки до самого низа. Какая чудовищная сила! Руки у меня дрожат, но вид Алеши успокаивает. Он не просто сражается, он словно исполняет жуткий, выверенный танец. Каждое движение четкое, экономное. Он подныривает под удары скрюченных пальцев, толкает, рубит и неизменно выходит победителем, не подпуская их ко мне ни на шаг.
Навий все еще много, они лезут из теней. Я хватаюсь за брошенный лук, надеясь помочь, но мои пальцы бессильны — я не могу ни тетиву натянуть, ни стрелу приложить.
Наконец, когда солнце поднимается выше, освещая лесную чащу, покойники начинают отступать обратно в овраги. Алеша тяжело дышит, потирая руки. Он весь перемазан в черной, густой жиже — в это превращается кровь тех, кто давно должен был истлеть. Его грудь высоко вздымается под рубахой.
Я едва жива от пережитого ужаса. Алеша подходит, забирает у меня из рук лук и колчан. Он молча позволяет мне привалиться к своему плечу, и это единственное, что не дает мне упасть — ноги совсем не держат. Я неожиданно для самой себя обнимаю его, утыкаюсь носом в его плечо и вздрагиваю, зажмурившись, чтобы не видеть изуродованных тел вокруг.
Он не отталкивает. Его рука ложится мне на спину, успокаивающе гладя.
— Не переживай, — говорит он тихо. — Первые петухи прокричали, до вечера их здесь не будет.
Я выдыхаю и чуть отстраняюсь, чувствуя неловкость. Смотрю на него снизу вверх. Его лицо снова такое, как прежде — доброе, открытое.
— Что это было? — спрашиваю я, стараясь не смотреть на трупы.
— Заложные покойники, — отвечает Алеша. — Осень в этом году странная. Нечисть творит что хочет.
— Чего они хотели? — шепчу я.
— Может, у огня погреться, — Алеша пожимает плечами. — А может, голову кому оторвать. Им все одно.
Он отступает на шаг, расправляет плечи и сурово смотрит в ту сторону, где скрылись тени.
— Я должен найти их гнездо и выжечь подчистую. А ты здесь обожди.
Я вздрагиваю. Остаться одной в этом лесу, где только что были мертвецы?
— Но... если они всего лишь хотели обогреться?.. — голос мой обрывается, когда я встречаюсь с ним взглядом.
В его глазах сталь.
— Нечисти не место на белом свете, — чеканит он, поправляя меч на поясе. — Богатыри поставлены, чтобы людей от нее избавлять.
И, не оглядываясь, он уходит в чащу.
Я провожу полдня с лошадьми на поляне, не в силах заставить себя сделать даже шаг в лесную чащу. Стою на единственном пятне солнечного света, словно это защитный магический круг. Страх леденит изнутри, а обида на Алешу горько закипает где-то под сердцем. Он просто ушел. Оставил меня одну среди трупов и теней.
— Чертов русский богатырь, — цежу я сквозь зубы, зябко обнимая себя за плечи.
Наконец, когда тени начинают подозрительно удлиняться, из кустов появляется Алеша. Богатырь выглядит хмурым, но я замечаю, что его руки и лицо чистые — видимо, по пути умылся в ручье. Меня это странно радует: значит, он все-таки позаботился о том, чтобы не возвращаться ко мне перепачканным в чужой крови.
Он молча подхватывает наши вещи и навьючивает их на коня. Ни улыбки, ни бодрого «пошли», ни вопроса о том, как я тут вообще не сошла с ума за эти часы. Я стою в стороне, не понимая, можно ли сейчас к нему хотя бы приближаться.
— Думаешь, мне нравится уничтожать тех, кто еще недавно был одним из нас? — вдруг глухо говорит богатырь, похлопывая коня по мощной холке. — Но выбора нет. Если боги не справляются с тем, чтобы мертвые спали, должны потрудиться такие, как я.
И я вдруг проникаюсь уважением к тому, что он делает. Начинаю понимать, что им движет. Возможно, Яга была не так уж и права.
«Яга», — всплывает в памяти. Страшно подумать, что она скажет мне теперь. Алеша тем временем подставляет ладонь, помогая мне вставить ногу в стремя.
— А от Яги сможешь меня защитить? — спрашиваю я, когда он уже легко вскакивает в свое седло.
Богатырь обращает ко мне вопросительный взгляд. Я набираю в грудь воздуха, не зная, как объяснить свои страхи. В это время его конь спокойно переступает через чью-то отрубленную руку, так и оставшуюся валяться на тропе. Я непроизвольно жмурюсь и отворачиваюсь.
— Лучше спроси, смогу ли я защитить тебя от Волха, — хищно скалится Алеша.
— Что? — вырывается у меня.
— А ты думаешь, зачем Яга меня наняла? Чтобы я тебе тропки в лесу показывал да мечом от веток махал? Здесь есть кое-что пострашней.
Я чуть ударяю лошадь пятками по бокам — уже поняла, что это верный способ заставить ее прибавить темп.
— Объясни! — требую я, нагоняя богатыря.
— Знаешь, кто твой суженый? — хмыкает он, глядя на меня через плечо.
Я фыркаю:
— Какой еще…
— Он был первым из нас, — мрачно роняет Алеша, уставившись на гриву коня.
— Волх — богатырь?! — я даже поперхиваюсь от неожиданности.
Алеша кивает:
— Да. Волх Всеславович. Он человек не до конца. Родился от змеиного укуса, потому он — оборотень. Чародей, каких поискать. Однажды на заре веков он со своей дружиной победил самого Чернобога и выгнал его за границы мира. Но в том бою полегла вся его рать, а сам Волх получил рану, которая не заживала. Он носился по лесам безумным зверем, не зная покоя от боли, пока не утратил все чувства. С тех пор стал жестоким. Кто на суд его позовет, непременно пожалеет. Потому что никто с этого суда целым не выходит.
Лошадь подо мной вдруг взбрыкивает, я подаюсь вперед и едва не вываливаюсь из седла.
— Эй! — Алеша мгновенно протягивает руку и перехватывает меня. Как всегда, очень своевременно.
Богатырь без видимого труда водружает меня обратно в седло, а я с ужасом вспоминаю о том, что, кажется, вернула Волху кое-что из этих чувств. И это «кое-что» причинило ему жуткую боль. Он так кричал тогда, на капище...
— Боги не забыли его подвига, — продолжает Алеша, убедившись, что я держусь крепко. — Пообещали ему новую рать. А Волх взамен стал беспристрастным судьей, властным над временем.
— Это те три всадника?
— Это чудовища Чернобога, — усмехается богатырь. — А рать… — он смотрит куда-то вдаль. — Ее уже нет.
И в этих словах звучит такая глухая, застарелая боль, что, сложив в уме недавние слова Яги и его горькое выражение лица, я внезапно все понимаю.
— Вы! — вырывается у меня. — Это вами он должен был командовать, так?!
На лице Алеши появляется кривая, ничего хорошего не предвещающая улыбка.
— Теперь с ним рядом никто не встанет.
Я отвожу взгляд. Значит, богатыри восстали против своего предводителя, и из-за этого начались проблемы в Тридевятом царстве.
— Вы… сами отказались ему подчиняться? — спрашиваю я, чувствуя, как повисшее молчание становится колючим.
Алеша горько фыркает:
— Как же, отказались! Сначала он нас проклял. Сказал, что в Тридевятом царстве нам места не найти. Будем мы вечными странниками на границе.
Я резко вскидываю голову. Пальцы леденеют, и я невольно до побеления костяшек сжимаю поводья.
— Из-за этого ты и попал в неприятности? Из-за которых оказался дубом у дома Яги? — шепчу я.
Алеша медленно кивает. Но внезапно в его синих глазах снова вспыхивает то самое знакомое, лукавое озорство:
— Ну, а ради тебя Яга меня освободила. Так что зла я на тебя не держу, Василиса.
«Пока», — настойчиво шепчет внутренний голос.
Больше Алеша со мной так и не заговаривает, пока с неба не начинаю валится рыжие листья. Это кажется мне таким красивым: самое начало осени и вот уже листопад. Пахнет чем-то прелым и сладким.
И тут богатырь неожиданно хватает под уздцы мою лошадь, пришпоривает своего коня. Так, во весь опор, мы добираемся до уже знакомого мне частокола.
Алеша загоняет мою лошадь внутрь, спрыгивает на землю и какое-то время напряженно смотрит в лес.
«Ты его боишься?» — застывает у меня на губах, когда я ловлю ладонью ярко-алый дубовый лист.
— Ну как успехи, девица? — слышится позади скрипучий голос Яги и я вспоминаю, где оказалась.
Глава 5. Нечистая сила
Алеша следом заводит в ворота своего коня. Яга фамильярно хлопает богатыря по плечу.
— Ступай, защитничек, снова в баньку. А то тиной от тебя разит и требухой.
Алеша без единого слова разворачивается и уходит. Я провожаю его взглядом, пока его широкая спина не скрывается в темноте. Он не оборачивается. Мне хочется думать, что если мне сейчас действительно понадобится помощь, то он не изменит своим словам.
Я стою посреди двора, сжимая в похолодевших пальцах мамину куколку. Яга буравит меня взглядом.
— Я думаю, что кое-что могу сама… — мямлю я.
— Это был оберег, — бросает Яга, глядя на куклу. — И мог только три желания исполнить, как все волшебные вещи. Что дальше-то делать будешь, а?
Мне кажется, что в ее голосе не звучит осуждения.
— Защитить он тебя пообещал? — спрашивает старуха. — Это уже кое-что.
Я сначала киваю, а потом спохватываюсь.
— Что? Откуда?...
Яга кивает на козырек крыши и я вижу как с него срываются несколько птиц, отдаленно похожих на лебедей.
— Соглядатаи мои. Отправишься завтра к черту, — безаппеляционно Яга.
Я невольно делаю шаг назад.
— Что? Куда?
— К болотному, — усмехается Яга, и эта усмешка не предвещает ничего хорошего. — Раз не захотела чистую силу от бабки принимать по праву крови, придется тебе сделку заключать. С нечистым.
Сердце начинает стучать в ребра, как пойманная птица. Я выдыхаю, чувствуя, как последняя опора уходит из-под ног.
— Придется снова послать с тобой богатыря, — Яга кивает в сторону бани. — Без его меча да окрика тебе черта из топи не выловить. Да и обведет тебя рогатый вокруг пальца в два счета, и глазом моргнуть не успеешь.
Сказав это, она властным жестом указывает на дверь избушки.
— Ступай. Умойся как следует, поспи. И хорошенько подумай над тем, что я тебе сказала. Удача любит тех, кто зубы имеет.
Я плетусь к крыльцу, чувствуя себя бесконечно усталой. Завтра — болото. Завтра — сделка с чертом.
На утро Алеша уже ждет во дворе. Он с легкой, почти покровительственной улыбкой наблюдает за моими попытками навьючить лошадь. Когда я окончательно запутываюсь в ремнях, он подходит и молча помогает затянуть седельные сумки.
Алеша опускает стремя и привычно тянется к поводу, но я перехватываю его руку.
— Нет. Я хочу научиться сама.
Алеша кивает, и всю дорогу терпеливо объясняет мне азы управления. Я быстро выдыхаюсь — это только со стороны кажется, что ехать верхом легко.
— Что меня там ждет? — спрашиваю я на привале. — Яга ничего не сказала, но раз она отправила со мной тебя, значит, прогулка не будет легкой.
Алеша поднимает голову. Его голубые глаза в свете костра кажутся непривычно глубокими и… хитрыми.
— Что ты знаешь о чертях? — спрашивает он, откидываясь назад.
— Я думала, они бывают только в сказках, — честно признаюсь я. — Хотя после умертвий меня уже мало что удивит.
— Черт не даст тебе силу просто так, — Алеша прикусывает хлеб. — Он мастер обмана и искушения. Его главная задача — заморочить тебе голову так, чтобы ты сама отдала то, что ему нужно.
Я подаюсь вперед, забыв о еде.
— А ты их встречал?
Улыбка мгновенно стирается с его лица, взгляд уходит куда-то в небо.
— Мой батюшка… — он осекается. — В общем, я знаю, как с ними обращаться. Поэтому к нему ты пойдешь одна.
Я замираю. Страх липким холодком проходится по спине. Алеша замечает мою реакцию и добавляет:
— Черт не покажется, если почует меня рядом. Ему нужно, чтобы ты была уязвима. Я буду приглядывать, — обещает он. — Не дам ему зайти слишком далеко.
— И что против него помогает?
— Молитва, крест, святая вода, — перечисляет Алеша. — А если из старого, то соль и железо.
— Железо?
Я хлопаю себя по пустым карманам. Алеша усмехается, отстегивает со своего пояса нож в ножнах и протягивает мне.
— Спасибо, — шепчу я.
— Пристегни к поясу, — советует он, поднимаясь.
Остаток пути проходит спокойно. Рядом с ним я ловлю себя на мысли, что почти забыла об опасности. И о том, что самая большая опасность может исходить от самого Алеши.
На закате мы снова устраиваем привал. Мой взгляд падает на его лук. Алеша перехватывает его.
— А это… сложно? Сражаться? — спрашиваю я.
Вместо ответа он протягивает мне оружие.
Я беру лук, но он такой тяжелый, что я едва не роняю его. Тетива кажется каменной. И вдруг за моей спиной оказывается Алеша. Его грудь касается моей спины, его щека почти вплотную к моей. Я чувствую его дыхание на своих волосах. Его сильные пальцы ложатся поверх моих, помогая натянуть тетиву.
Сердце пускается вскачь. Дыхание перехватывает. Он достает стрелу и вкладывает ее в лук. И это, пожалуй, именно то, чего я всегда и хотела: научиться защищать себя.
— Если задумала напасть — не медли, — негромко говорит он мне на ухо. — Рука должна быть крепкой, а ум — спокойным.
Он помогает мне выпустить стрелу. Свист — и она глубоко уходит в расщелину дерева.
— Ты никогда не сомневался? — спрашиваю я, оборачиваясь. Мы так близко, что я вижу каждую веснушку на его щеках.
— Я поступаю так, как велит сердце, — просто отвечает он. — И никогда себе не лгу.
Мы выпускаем еще несколько стрел. Я вхожу в азарт, чувствуя почти детский восторг. Последняя стрела летит в сторону болота. Вверх испуганно вспархивает утка, Алеша мгновенно вкладывает новую стрелу, ведет меня… спуск.
Птица падает замертво.
Весь мой восторг испаряется. Я прижимаю руки к лицу.
— Черт! — вырывается у меня.
Алеша спокойно забирает лук и направляется в заросли.
— Зачем ты ее убил?! — кричу я ему в спину.
— Потому что это наш ужин, Василиса, — он оборачивается через плечо. — Припасы не бесконечны, а путь долгий.
Я теряю дар речи. Мне физически плохо от мысли, что я только что приложила руку к убийству.
Когда он возвращается с добычей, я стою, обхватив себя руками, и дрожу.
— Ты должен был сказать, что собираешься…
Он усмехается. И в этой усмешке я вижу ответ на свой вопрос о том, легко ли сражаться.
— Сейчас осень, — перебивает он. — Птенцы уже выросли.
Вечер проходит в тягостном молчании. Алеша ловко разделывает птицу и жарит мясо на огне, посыпая его травами, что собрал в дороге. Запах такой аппетитный, что мой желудок, вот уже день не знающий ничего, кроме лука, начинает предательски урчать.
Алеша протягивает мне ножку. Я ломаюсь пару секунд, но голод побеждает.
— Жестокость не должна быть бесцельной, — говорит он, глядя на огонь. — Людям нужно есть.
Я молчу. Сказать на это нечего. Алеша ловит мой взгляд, и его лицо становится серьезным.
— Никогда не сомневайся в схватке, Василиса. Твоя слабость может стоить кому-то жизни. Завтра утром мы расстанемся.
Я набираю в грудь воздуха, чтобы возразить, но он перебивает, подкидывая веток в костер:
— Помни одно: ни на что не соглашайся. Что бы он ни предлагал. Я приду на помощь, но только тогда, когда черт поверит, что ты совсем одна.
Наутро мы расстаемся. Идти приходится долго. Обед уже позади, а пейзаж все тот же: заболоченный лес, колючий кустарник и хлюпающая под ногами жижа. Сапоги промокли насквозь, ноги гудят, и каждый шаг дается с трудом.
Вдруг из-за старой ели на дорогу вылетает мужчина. Глаза безумные, он мечется, хватается за шапку.
— Нечистая сила! — вопит он так, что моя кобыла взбрыкивает. Едва удерживаю ее.
Мужик падает на поваленное дерево, хрипло дыша.
— Три дня... три дня кругами меня черт водил! Покажи, девица, дорогу назад, Христа ради!
Я твердо качаю головой:
— Мне нужно на болото.
Он вскакивает, хватает меня за ворот куртки и едва не встряхивает.
— Нельзя тебе туда! Сгинешь! — его крик срывается на хрип.
Я всматриваюсь в его лицо — обычное, ничем не примечательное. Аккуратно отцепляю его пальцы.
— Дайте мне пройти.
— Ты что же, ведьма? — он щурится, не отступая. — Только ведьма сама пойдет черту в пасть!
— Ладно, я провожу вас, — сдаюсь я, лишь бы он перестал орать.
Я разворачиваю лошадь, решив довести его до того старого раздвоенного дуба, который мы проходили утром. Мужик рассыпается в благодарностях.
Мы идем, но он постоянно лезет с советами.
— Не туда берешь! Я тут уже был. Вон, гляди, лоскут от моих портов на сучке остался!
И правда: на ветке висит клочок синей ткани, а у него на штанах — дыра. Спорить не хочется. Но чем дальше мы идем, тем гуще становится бурелом. Воздух тяжелеет, становясь сладковатым, дурманящим. Лес замолкает. Тишина давит на уши — зловещая, магическая.
Мужик продолжает болтать, заглядывая мне под капюшон.
— А ты кто такая будешь? А ищешь кого? Уж не суженого ли?
Он забегает вперед, и на мгновение мне кажется странной его поза — какой-то он слишком скрюченный. В голове мелькает мысль о подвохе, но тут же растворяется в липком тумане.
— Думаешь, никто не позарится? — хихикает он. — Давай научу, как парней привораживать.
— Этому не научишь, — обрываю я его.
— Ошиба-а-аешься, — его голос вдруг меняется, становится надтреснутым, дребезжащим. — Руку дай! Погадаю! Люблю я гадать странникам...
Я запинаюсь о корень, которого секунду назад здесь точно не было. Мужик бросается ко мне, вытягивая когтистую руку, и в этот миг воздух прошивает свист стрелы. Она с влажным чавканьем вонзается ему в плечо, отшвыривая назад.
Я падаю на колени, едва успев выставить перед собой руки. Впереди что-то визжит — не по-человечески, дико. На месте мужика мечется нечто, покрытое черной жесткой шерстью.
— Ну что, образину свою показал? — раздается знакомый, спокойный голос.
Туман в голове рассеивается. Я вижу высокие сапоги Алеши прямо перед собой.
— Хорошую я засаду устроил? — продолжает он, и в его голосе слышится холодное торжество. — Добрую приманку выдумал?
Он протягивает мне широкую ладонь. Я хватаюсь за нее, как за спасительный круг, и он одним рывком ставит меня на ноги. Запах луговых трав, исходящий от его одежды, окончательно возвращает меня к реальности.
Перед нами, внутри круга из рассыпанной соли, беснуется настоящий черт. Все как на картинках: свиное рыло, козлиные ноги, рога и длинный коровий хвост. Его глаза горят, как два раскаленных угля. Стоит ему коснуться соли — он отскакивает с воплем. Железный наконечник стрелы в его плече шипит, обжигая плоть нечисти.
Я перевожу дыхание, чувствуя, как внутри все сжимается от отвращения. В этом существе нет ничего страшного, но оно все пропитано чем-то мерзким и неправильным.
— Давай подсоблю, а то до утра возиться будешь, — хмыкает Алеша.
Он легко перешагивает соляную черту, ловит черта за шкирку и рывком вынимает стрелу. Нечистый мгновенно обмякает в его кулаке. Алеша достает пеньковую веревку и начинает споро вязать ему лапы. Черт только шипит.
Богатырь смеется, глядя на свою добычу:
— Думал, я тебя ловил, чтобы просто так отпустить?
В этот момент меня словно обухом по голове бьет. Я смотрю на Алешу и вижу не защитника, а охотника на нечисть. Это не просто слова. Я видела, как он рубил умертвий. Видела, как отправился жечь их гнездо.
Черту от него не уйти.
И мне — тоже.
Я стою и смотрю на его руки, затягивающие узел. На спокойное лицо человека, который делает привычное дело.
Три задания Яги. А потом он будет свободен. И я буду — нечистью без защиты. Черт под его руками хрипит.
Алеша затягивает последний узел и оборачивается ко мне. Голубые глаза — ясные, спокойные.
— Ну, — говорит он, — спрашивай. Время пришло.
Я сглатываю вязкую слюну и заставляю себя сделать шаг вперед. Рука сама тянется к существу, но в последний миг я отдергиваю ее, словно от раскаленного железа. В голове вспыхивает отчетливая, ледяная мысль: если я прикоснусь к нему сейчас, этот мерзкий, пропахший тиной и серой черт навсегда станет частью моей жизни. Ценой, которую платит каждая ведьма за свою силу.
Я не хочу такой силы.
— Отпусти! — блеет черт, извиваясь в стальной хватке Алеши. — Чего хочешь сделаю, девица, только отпусти!
Алеша встряхивает его так, что у нечисти лязгают зубы.
— Суженого тебе наворожу! Красавца, какого свет не видывал! — не унимается черт, вращая горящими глазами.
— Ополоумел? — басит Алеша, и в его голосе вибрирует такая неприкрытая угроза, что даже у меня мурашки бегут по коже.
Черт вжимает голову в плечи, переводя взгляд с богатыря на меня и обратно. Его тактика меняется на ходу, голос становится тонким, заискивающим:
— Только убери этого… воина! Не дай ему издеваться над моей душенькой, Василисушка!
Я стою как вкопанная. Язык словно прирос к небу. Я смотрю на Алешу и вижу в его глазах холодный блеск праведного гнева. Он не просто наказывает — он вершит суд.
— Алеша! Алешенька, ясный сокол, — завывает черт, извиваясь. — Хочешь, правду скажу? Про братьев твоих? Расскажу, где искать их, как из беды вызволить… не все ведь живы-то сейчас, ох не все!
— Рыло свое поганое заткни! — рявкает Алеша, и я вздрагиваю от силы его голоса. — О злодеяниях своих сказывай. Кайся!
— Да что я… я ничего… — черт скулит, и от него начинает исходить едкий дымок. — В трясинушке дом обустраивал, свадебку играть думал…
Алеша начинает читать молитву. Тихо, размеренно, словно вбивая гвозди:
— Господи, просвети тьму мою… Да сокрушатся силы вражии…
Черт взвизгивает, его шерсть начинает дымиться, а по лесу разносится вонь паленой кожи.
— Прав ты, Алеша, прав! — перекрикивает он молитву, захлебываясь собственным визгом. — Топил я путников! Кругами водил! На мерзости науськивал! Детей воровал…
В этот миг его горящий взгляд впивается в меня. В ушах начинает шуметь, словно от приближающегося поезда.
— Подменышей матерям оставлял, — шепчет он, и этот шепот перекрывает голос Алеши. Мир вокруг меня пускается в пляс, деревья качаются, как пьяные. — В другом мире… в твоем мире…
Меня накрывает такая волна тошноты и ужаса, что я не выдерживаю. Разворачиваюсь и бегу. Просто бегу прочь, не разбирая дороги, лишь бы не слышать этого нечеловеческого визга. Мне страшно до судорог. Я не хочу знать правду о подменышах. И я боюсь Алешу — боюсь того, как легко он причиняет боль, даже если речь о черте.
Мне не нужен такой защитник! Даже если… если меня найдет Волх!
Я влетаю в густой бурелом, ветки хлещут по лицу, легкие горят огнем. Я останавливаюсь только тогда, когда прямо передо мной, преграждая путь, начинает кружиться знакомый вихрь.