Шепот кружевных берез

– Да бог с тобой, – Мария Сергеевна устало вздохнула. – Какой психолог в пять лет. Он же еще ребенок. И все с ним нормально. Это я тебе как дипломированный психиатр говорю.

Она подошла ко мне и протянула грушу раздора.

– На, держи. Только не испачкайся, чтобы мама тебя не ругала.

Вряд ли какое-то предположение могло быть более диким. Мама не замечала пятен на моей одежде, пока та не начинала стоять колом. Она вообще стирала нечасто. Я сделал еще шаг, потом еще и наконец подошел к тете Маше, чтобы взять грушу с ее ладони. Судорожно сглотнул, когда она оказалась в моих руках.

– Спасибо, – шепотом сказал я, потому что в детском саду нас учили быть вежливыми.

Из-за пересохшего горла вышло тихо и не очень вразумительно, но тетя Маша поняла и ласково мне кивнула.

– На здоровье, малыш.

Мышонок у скамейки снова топнул ногой и одарил меня взглядом, в котором было столько ненависти, что, умей я тогда размышлять подобными категориями, сразу бы понял, что только что заполучил заклятого врага. Однако все мои мысли были заняты грушей. Я держал ее в маленьком кулачке: круглую, золотисто-желтую, с красным бочком, похожую на маленькое солнце.

Кожица у нее была твердая, чуть шершавая, а сама груша внутри казалась мягкой, словно налитой соком. Она была совершенно не похожа на яблоки, которые мне перепадали нечасто, но были самым лучшим угощением, следующим за калачом и конфетами. И на картошку не похожа, и на морковь тоже.

На пару минут я отвлекся от происходящего во дворе, потому что поднес грушу к носу. Запах ударил неожиданно – сладкий, свежий, разительно отличающийся от привычных запахов моего дома: вареной капусты, постоянной сырости, старого несвежего одеяла. Пожалуй, это был запах праздника. Мне даже на миг показалось, что я слышу музыку и смех.

Съесть или сохранить на потом? Искушение вонзиться в сладко пахнущую мякоть зубами было таким сильным, что я даже зажмурился. Если я сейчас ее съем, на потом не останется ничего, кроме воспоминаний. А если немного потерпеть, то все удовольствие останется впереди.

Нет, терпеть я не мог. Я поднес грушу ко рту и сделал первый укус, аккуратный, чтобы волшебный фрукт уменьшился всего на маленький кусочек. Кожура подалась легко, почти без усилия. Несмотря на все мои старания, груша брызнула соком во все стороны. Прохладные сладкие капли попали на подбородок, закапали на рубашку.

Я замер от удивления. Внутри было не твердо, как у яблока, а сочно, мягко, с крошечными крупинками. Я откусил еще кусочек, стараясь удержать губами текущий сок. На вкус груша была бесподобна, я никогда не пробовал ничего похожего. Не просто сладкая, как сахар, который мама клала в чай, если он был, а с какой-то глубиной: чуть цветочно, чуть свежо, с легкой кислинкой на кончике языка.

Я закрыл глаза и откусил еще раз, уже смелее. Сок тек по подбородку. Я вытер его ладонью и облизал ее, хоть и не совсем чистую. Подумаешь, какие мелочи. Все мое внимание было внутри, во вкусе. В животе разливалась теплота.

– Вкусно? – спросила тетя Маша.

Я кивнул, будучи не в силах выговорить ни слова.

– Вот и славно, – прекрасная женщина улыбнулась и повернулась к сыну:

– Мышонок, пойдем домой. Я покормлю тебя ужином, а потом дам еще одну грушу.

Он насупился, размышляя, требовать ли желанное сейчас, но, видимо, все-таки решил, что избавиться от меня будет нелишним. Для этого нужно уйти домой, куда мне нет хода. Осознав это, я чуть не заплакал от острого чувства горечи. В этот момент мне страшно хотелось, чтобы Мария Сергеевна, тетя Маша, была моей мамой и сейчас вела домой меня, одетого в чистенький костюмчик с мышатами из мультфильма про кота Леопольда. Опять мыши! Впрочем, я был согласен и на мышей.

– Дорогой, помоги, – Мария Сергеевна кивнула на большую сумку, стоящую у скамейки.

Ее муж велел солдатам заканчивать, легко поднял сумку и понес, а я стоял и смотрел, как эти трое идут к своему подъезду. Да, именно в тот момент я и осознал, как должна выглядеть идеальная семья: высокий мужчина с отличной выправкой, чуть уставший от того большого дела, которым он занимается, но надежно оберегающий близких от житейских бурь, стройная красивая женщина с нежным голосом и ласковыми глазами, и маленький мальчик, доверчиво держащий мать за руку и уверенный, что весь этот мир вращается вокруг него.

Я смотрел им вслед и доедал свою грушу, нежданный подарок небес, свалившийся на меня. Я ел медленно, стараясь растянуть каждый кусочек, запомнить всё: как хрустит кожура на зубах, как тает мякоть, как остается послевкусие – будто ветерок с какого-то другого, чужого мне мира. Когда от груши остался только хвостик, я долго держал его в ладони, а потом заботливо положил в карман, дав себе зарок сохранить на память.

Груша закончилась, но ощущение осталось, поселившись где-то под ребрами, теплое, светлое, ароматно пахнущее. Я обвел глазами знакомый двор. Мне показалось, что мир стал чуть больше, чем был еще совсем недавно. Теперь он вмещал не только картошку, капусту и петушка на палочке, но и мягкое солнце с запахом и вкусом праздника.

Я ошивался во дворе, пока солдаты не закончили разгрузку и не уехали на пустом грузовике. Почему-то я ждал, что Мария Сергеевна вспомнит про меня и спустится во двор, чтобы позвать к себе, к ним. Но до самого вечера никто из подъезда так и не вышел. Когда я опомнился, то побежал домой, не без основания опасаясь, что меня неминуемо накажут за долгое отсутствие.

Однако его никто даже не заметил. Мама и дядя Валера спали, положив головы прямо на липкую клеенку стола, заваленного стаканами, грязными тарелками, обрывками газеты, пахнущими селедкой, и окурками. Все это так не походило на красочную картинку, прочно поселившуюся у меня в голове, что я прошел за занавеску, отделяющую мой уголок от остальной комнаты, бросился ничком на кровать и заплакал. Отчаянно, навзрыд, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не разбудить маму и ее собутыльника.

С того самого дня я, когда только мог, бегал в соседний двор. Не для того, чтобы меня угостили, вовсе нет. Я просто хотел увидеть их, всех троих, свой идеал семьи, которой у меня никогда не было. Иногда мне это удавалось, и тогда я весь день был беспричинно счастлив, но чаще я видел только Марию Сергеевну, возвращавшуюся домой со своим Мышонком.

Если она замечала меня в зоне видимости, то всегда махала рукой. Если же мне везло и вовсе оказаться в непосредственной близости, то я удостаивался печенья, конфеты или снова какого-нибудь фрукта. Летом это могла быть клубника, зимой мандарин или даже апельсин. При этом тетя Маша всегда называла меня по имени, и мне отчего-то страшно льстило, что она запомнила, как меня зовут.

Смешно, но имени Мышонка я по-прежнему не знал. О том, что у этого домашнего мальчика были и имя, и фамилия, мне стало известно только спустя два года, когда я пошел в школу. По иронии судьбы, мы с Мышонком оказались в одном классе, и между нами – залюбленным ребенком из благополучной семьи и фактическим беспризорником, которым я только и мог стать при пьющей матери-дворничихе, – установилась какая-то странная, местами болезненная и крайне своеобразная дружба.

По крайней мере, теперь я частенько бывал у них дома. Мария Сергеевна по-прежнему чрезмерно опекала сына, а потому каждый день встречала его из школы и за руку вела домой, обедать. Несколько раз в неделю за ними увязывался и я. Меня сажали за стол в кухне, накрытой кружевной скатертью, наливали тарелку наваристого супа, в котором, о боже, плавало мясо. На второе подавалась жареная картошка в хрустящей корочке или взбитое в мягкую воздушную пену пюре с котлетой.

Я уминал все это с такой скоростью, словно шел на мировой рекорд, в то время как Мышонок с недовольным лицом размазывал еду по тарелке.

– Ты ничего не ешь, – укоряла его Мария Сергеевна своим нежным ангельским голоском. – Брал бы пример с друга.

Я никак не мог набраться решимости, чтобы указать ей на явную несправедливость примера. Иногда тот обед, который я ел у них, был моей единственной едой за три дня. Если бы мне позволяла совесть, я бы столовался у них каждый день, но это явно было бы неприлично. А еще во мне говорила гордость. Я физически не мог становиться нахлебником, переходя ту грань, где простое угощение превращалось бы в меру социальной поддержки сирых и убогих. Я не хотел, чтобы тетя Маша меня жалела.

Именно поэтому предложение старухи Сильвестровны помогать ей по хозяйству стало для меня просто манной небесной. Теперь после школы я приходил к ней, чтобы убрать в квартире, вымыть полы, вынести мусор, сбегать в магазин за продуктами или купить лекарства в аптеке. Дважды в неделю я по-прежнему сначала заходил к Марии Сергеевне, а уже потом отправлялся на свой внезапный приработок. В остальные дни я сразу шел к Сильвестровне.

– Есть будешь? – с порога спрашивала она.

В те дни, когда обедом меня кормила тетя Маша, я отказывался от еды, делал все необходимое и, уходя, получал от старухи пятьсот рублей. Если я был голодным, то делил с Сильвестровной нехитрый ее обед, и в этом случае денег она мне не давала. Я работал за еду и считал это справедливым.

За первый месяц «работы» я скопил пять тысяч рублей. Я никогда не держал в руках таких денег. Мамина зарплата составляла двадцать две тысячи, большую часть которых она пропивала. Мысль отдать свой первый заработок ей даже не пришла мне в голову. Эти пять тысяч я принес Марии Сергеевне и выложил на белое кружево скатерти с гордым видом добытчика.

– Что это, малыш? – ласково спросила она.

– Деньги, – пояснил я, недоумевая, что она сама этого не видит.

– Я понимаю, – все так же ласково улыбнулась она. – Откуда и зачем?

– Я заработал, – торопливо пояснил я. Меня вдруг как будто кипятком ошпарила мысль, что тетя Маша может заподозрить меня в воровстве. – Мне бабушка Сильвестровна платит за то, что я ей помогаю по хозяйству.

– Вера Сильвестровна? Она наняла тебя для помощи по дому? Да, это действительно прекрасный выход и для нее, и для тебя. Какая же она молодец, – задумчиво произнесла Мария Сергеевна. – И ты молодец, разумеется. Забирай деньги, сейчас будем обедать.

– Это вам, – сказал я и, видя ее непонимающее лицо, объяснил: – На продукты. Вы же меня кормите. Это мой вклад.

– Малыш, – ее лицо изменилось. – Неужели ты думаешь, что я могу взять с тебя деньги за еду, зная, как вы нуждаетесь. Отнеси их лучше маме и попроси купить тебе новые ботинки. Хотя нет, на ботинки все равно не хватит.

– Вот именно, – согласился я. – Ботинки двадцать тысяч стоят, как минимум. А накопить мамка не сможет. Пропьет. Тетя Маша, вы заберите деньги, а то я у вас больше обедать не стану.

Пять тысяч Мария Сергеевна тогда взяла, и в следующие несколько месяцев брала тоже. На них в том далеком 1994 году можно было купить примерно двенадцать батонов, или четырнадцать буханок черного хлеба, или три литра молока, или семь килограммов сахара, или два десятка яиц. Впрочем, на яйца бы не хватило. Свою детскую наивность я осознал гораздо позже, но тогда, благодаря своему скромному вкладу в их семейный бюджет, по крайней мере, не чувствовал себя нахлебником.

Все оборвалось в середине июля, когда моя мать, по обыкновению выгнавшая меня из дворницкой, осталась проводить время со своим «другом». После дяди Валеры были дядя Слава, дядя Коля, дядя Савелий и дядя Олег. Очередного собутыльника велено было величать дядей Игорем, и они с мамой оба отравились принесенным им суррогатом. Мама умерла сразу, а дядя Игорь через два дня в больнице.

Свой девятый день рождения и начало учебного года в четвертом классе я встретил в детском доме. Я до сих пор помню, как плакала тетя Маша, когда меня увозили туда. Я же вцепился в ее юбку крепко-крепко, пытаясь отсрочить ту печальную неизвестность, которая ждала меня впереди.

– Малыш, я постараюсь тебя забрать, – шептала она, шмыгая носом и гладя меня по голове. – Вот прямо завтра пойду в органы соцзащиты, узнаю, какие нужны документы, начну процесс оформления опекунства и, как только мне разрешат, заберу тебя. Обещаю.

В детском доме я ждал ее каждый день до Нового года, а потом перестал. Я вдруг понял, что тетя Маша не приедет и не заберет меня к ним, в ту идеальную семью, в которую я так стремился. Я понимал, почему она так поступила. Мария Сергеевна выбрала спокойную размеренную жизнь, в которой нет места сыну нищей пьянчужки, кончившей жизнь чуть ли не под забором. Она выбрала возможность не объясняться с мужем, не выдерживать ревность сына, не возиться с чужим ребенком, наконец. Она выбрала не меня.

Убийство, которое расследовал следователь Зимин, не выглядело сложным, в первую очередь потому, что убийцу задержали фактически над трупом. Генеральный директор крупной строительной фирмы, придя утром на работу, обнаружил распростертое на ковре тело своего заместителя, а рядом главного юриста фирмы с окровавленным ножом в руках.

Юрист раскачивался вперед и назад, стоя на коленях и недоуменно рассматривая собственные залитые кровью руки. Генеральный директор, хоть и был мужиком не робкого десятка, а подходить побоялся, аккуратно притворил дверь кабинета, выскочил из приемной, заперев ее снаружи на ключ, после чего вызвал службу охраны. Те уже, прибыв на место и оценив ситуацию, позвонили в полицию.

Через полчаса потенциального убийцу увезли, в кабинете работала следственная группа, а старший следователь Зимин допрашивал гендиректора, который, хотя и не мог до конца прийти в себя, показания давал четко и спокойно.

На работу в этот злосчастный день он приехал на час раньше обычного. Ему предстояла командировка в соседний регион, а потому он хотел спокойно подготовиться до того, как начнется ежедневная круговерть дел, совещания и планерки.

Именно потому, что до начала рабочего дня оставалось еще много времени, в офисе никого не было, кроме дежурного охранника на входе. Кивнув ему, гендиректор, которого звали Игорем Николаевичем Маклаковым, поднялся на второй этаж, где располагалась его приемная, прошагал по пустому коридору, достал из кармана ключи и в этот момент обнаружил, что дверь в приемную приоткрыта.

Это было странно, потому что секретарша Марина приходила на работу обычно минут за десять до начала рабочего дня. Делать в офисе в восемь часов утра ей было совершенно нечего, но факт оставался фактом. Игорь Николаевич вошел в приемную, которую он, вместе с секретаршей, делил со своим заместителем Олегом Петровичем Никоновым, и обнаружил, что дверь в кабинет Никонова распахнута настежь, и оттуда доносятся какие-то странные звуки, похожие на собачий скулеж.

Из дверного проема его глазам открылась страшная картина, заставившая стремглав выскочить обратно в коридор, трясущимися руками запереть дверь, чтобы раскачивающийся, стоя на коленях, главный юрист фирмы Матвей Дроздов, не сбежал, и заполошно позвать на помощь охранника.

– Вы знаете, почему ваш заместитель и юрист оказались в офисе в неурочное время? – спросил Зимин Маклакова.

– Понятия не имею, – замотал головой тот. – Рабочий день у нас в конторе начинается в девять утра. Все обычно приходят плюс-минус к этому времени.

– Никакого срочного задания у Никонова и Дроздова не было? – уточнил Зимин. – Может, они готовили какие-то документы к вашей командировке, о которой вы упомянули?

Ему показалось или перед ответом Маклакова возникла совсем короткая заминка?

– Нет, никакого моего задания они точно не выполняли.

– Хорошо. Над какими проектами сейчас работает ваша фирма? Чем занимались ваш заместитель и юрист?

– Ничего такого, что требовало бы раннего прихода на работу. Мы возводим один жилой микрорайон, все давно налажено, и именно этот проект полностью курирует мой зам. То есть курировал, – поправился Маклаков и передернулся. – Господи, какой ужас. Я просто поверить не могу в то, что случилось.

Руки его тряслись.

– А Дроздов?

– Обычная юридическая текучка. Договоры, поставки, неустойки. Ничего криминального, я вас уверяю.

– Скажите, Игорь Николаевич, а у вас есть предположения, на какой почве могли поссориться ваши подчиненные?

Маклаков молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Зимин выжидал. Он годами вырабатывал в себе терпение, потому что тактика выжидании часто приносила гораздо больше, чем кавалерийский наскок.

– Ладно, вы все равно узнаете, – наконец сказал собеседник. – Больше всего на свете люди любят сплетни, и наверняка найдутся желающие потрясти грязным бельем. В общем, Никонов увел у Дроздова жену. Ну, как увел. Не совсем. Просто они встречались… Спали…

– То есть жена вашего юриста Дроздова была любовницей вашего заместителя Никонова, – опять уточнил Зимин, предпочитавший полную ясность. – Как давно?

– С Нового года. У нас в декабре был корпоратив, на который сотрудники могли приходить с женами. Вот Матвей и пришел с супругой, а Олег пригласил ту танцевать. Так все и завертелось.

– Простите, а как вы узнали об их романе?

Маклаков усмехнулся.

– Простите, как вас зовут? Вы представились, но я не запомнил. Простите.

– Михаил Евгеньевич.

– Михаил Евгеньевич, вы знаете особенности места, в котором мы с вами обитаем. Тут весь город фактически живет в одном подъезде и спит под одним одеялом. Олег разведен и живет один, то есть жил, – снова поправился он. – Так что встречались они у него в квартире. А в этом же самом доме, который мы, кстати, и построили, живет наша главбух, Елена Максимовна, очень глазастая женщина. И любопытная, как все главбухи. Она заметила, что Маша, то есть жена Дроздова, приезжает к ним во двор на машине, причем регулярно, а потом увидела, как Олег вышел ее провожать, и сопоставила два и два.

– И что же, она рассказала об этом Дроздову?

– Нет, что вы. Она поделилась со мной, но так, что слышала моя секретарша. Марина.

– Болтливая, как все секретарши, – картина произошедшего становилась все яснее. – И когда до Дроздова дошла информация о неверности его жены?

– Неделю назад, – Маклаков вздохнул. – Была ужасно некрасивая сцена, они чуть не подрались при всем честном народе. Начиналась планерка, зал был уже полон, Дроздов ворвался. Подбежал к Олегу, пытался его ударить, но тот оказался ловчее, вывернулся, отшвырнул Матвея и холодно велел ему убираться. Тот пытался кинуться еще раз, но его удержали и оттащили, вывели из кабинета, а он все вырывался и кричал, что Олег еще пожалеет. Вот и пожалел.

Что ж, у задержанного над трупом подозреваемого и мотив имелся. Да еще такой, железобетонный. К железобетонным мотивам следователь Зимин относился с подозрением. Однако опрос других сотрудников строительной компании «Орион» подтверждал первую версию – убийство из личной неприязни и мести. О том, что жена Дроздова изменяет мужу с заместителем генерального директора, знал, без преувеличения, весь коллектив. Никонова и Дроздова жалели, жену последнего осуждали.

Когда все следственные действия на месте преступления были закончены, тело жертвы и его убийцу увезли, Зимин поехал не в следственный комитет, а по месту жительства подозреваемого, чтобы переговорить с Марией Дроздовой. Та оказалась красивой хрупкой женщиной тридцати лет, испуганно дрожащей внутри теплой шали с бахромой, накинутой на плечи.

Шаль была дорогая, будучи мужем владелицы дорогого ателье, Зимин в этом разбирался. Большая, полтора метра на полтора, и в ее состав явно входили шелк и кашемир. Это была даже не шаль, а настоящее произведение искусства с ручной росписью, созданное каким-то известным брендом, и стоила она наверняка целое состояние.

– Подарок Олега Петровича? – спросил Зимин.

– Вы уже знаете, – не спросила, а скорее, констатировала Дроздова. – Да, на Восьмое марта привез из Москвы. Сказал, что эта шаль создана известным итальянским домом моды, который уже сто лет славится своими эксклюзивными аксессуарами из редких материалов. Вот, смотрите.

Она скинула шаль с плеч и развернула, чтобы пришедший следователь мог полюбоваться ею. Это действие выглядело немного дико, но Зимин не прерывал молодую женщину, зная, что подобное поведение вызвано глубоким шоком, в котором та пребывала. На шали цвела нежно-розовая сакура, раскиданная по основному тону цвета слоновой кости, и, надо признать, Дроздовой вещь очень шла.

Зимин вдруг подумал, что ему бы хотелось иметь возможность подарить подобную шаль своей жене. Снежане она бы тоже очень пошла, но у следователя нет и не может быть таких денег. Впрочем, Снежана от него подобных подарков и не ждет.

Он вынырнул из привычных мыслей о жене и, отгоняя непрошенное сочувствие, спросил у Дроздовой:

– Мария Алексеевна, вы знали, что ваш муж в курсе вашей измены?

Отблеск розовой шали в ее глазах померк, она снова накинула ее на плечи, обхватив себя двумя руками за плечи.

– Да, он обо всем узнал. Мир не без добрых людей. На работе рассказали. Он сначала не поверил, вернулся домой, спросил у меня.

– А вы?

– А я не стала отпираться. Понимаете, это выглядит так пошло. Интрижка, адюльтер с начальником. Но мы с Олегом… с Никоновым, действительно полюбили друг друга. Вернее, это я влюбилась в него, как девчонка. Он так красиво ухаживал. Такие слова говорил. Подарки вот…

Она разжала руки, повела плечом, и невесомая шаль плавно скользнула к ее ногам.

– Вы собирались уйти от мужа? К Никонову.

Дроздова покачала головой:

– Он меня не звал. Точнее, мы вообще об этом не говорили. Только три дня назад, когда я во всем призналась мужу и Матвей ушел из дома, я позвонила Олегу, и тот сказал, чтобы я не переживала и, если захочу, приезжала к нему. Я отказалась, потому что переживала за Матвея, не понимала, куда он может пойти, да еще ночью. Холодно же. В общем, я осталась дома, а Матвей так и не пришел. Он вернулся часов в десять, весь взъерошенный, с разбитым носом. Сказал, что они с Олегом подрались на работе. Он весь дрожал, потом заплакал и сказал, что меня прощает, лишь бы я не уходила от него.

– И что было дальше?

– Ничего. Мне пришлось сказать, что я не уйду, чтобы его успокоить. Он до позднего вечера проспал на диване, свернувшись калачиком, как ребенок. А на следующий день пошел на работу, как обычно. Вернулся вечером, молча поужинал и лег снова спать. Я пыталась как-то начать разговор, но он не дал мне говорить, закрылся в гостиной, а потом снова ушел.

– Куда? Во сколько?

– Я не знаю, он ночевал в гостиной на диване. Когда я проснулась, его уже не было.

– Во сколько вы проснулись?

– В районе семи. Я решила, что Матвей ушел так рано, чтобы не пересечься со мной. А потом позвонили…

Она не выдержала, заплакала. Зимин немного переждал, дав ей выплакать немного горя. В ближайшее время этой женщине предстояло его черпать полными ложками. Любовник убит, муж в тюрьме. Есть о чем плакать.

Что ж, поведение Матвея Дроздова накануне убийства тоже явно говорило не в его пользу. Похоже, все эти дни он планировал отомстить обидчику за свою поруганную честь. Вот только как он заманил Никонова в офис в нерабочее время? Пригласил на разговор? Возможно, очень возможно.

Вернувшись в свой кабинет, Зимин вызвал подозреваемого Дроздова на допрос. Несмотря на то, что с момента преступления прошло уже несколько часов, выглядел юрист понурым, дрожал мелкой дрожью, не мог говорить, потому что во рту с трудом ворочался сухой язык. Он попросил воды, жадно выпил стакан, а потом и второй и выглядел человеком явно не в себе. Психиатрическую экспертизу ему назначить, что ли? Впрочем, это успеется.