Тени на бульваре

Глава 1. Кофе со вкусом хлора

Штормовой ноябрьский мистраль обрушился на Марсель со стороны Лионского залива сдикой, яростной мощью. Ледяной дождь вперемешку с морской солью сек базальтовые мостовые старого квартала Панье, превращая узкие крутые переулки в бурлящие желоба мутной, черной воды. Редкие кованые фонари надрывно раскачивались под порывами ветра, с протяжным металлическим стоном отбрасывая на осклизлые фасады вековых купеческих домов длинные, дрожащие тени. Со стороны Старого порта доносился тяжелый, надсадный гул туманных горнов, но город за каменными глухими стенами казался вымершим.

На улице Сен-Пьер стихия натыкалась на слепой гранит массивного старинного особняка. Здесь не было ярких неоновых вывесок, рекламных щитов или приглашающих огней. Фасад напоминал глухой склеп, и лишь одна едва приметная деталь выдавала скрытую изнанку его существования: маленькая медная заклепка, утопленная в массивное полотно тяжелой дубовой двери, да неприметный круглый зрачок оптического глазка, бесстрастно обозревавший пустой, залитый дождем переулок.

За этой дверью, на глубине трех метров под гранитным фундаментом здания, Марсель исчезал.

В полуподвальном лабиринте спа-клуба «LÉcume» — «Морская пена» — царил свой собственный, герметичный микроклимат, наглухо отрезанный от внешнего мира вековой каменной кладкой. Здесь не было окон, и время теряло ориентиры, растворяясь в тусклом люминесцентном свете. В узком служебном коридоре висел удушливый, плотный воздух: едкая взвесь горячего эвкалиптового масла из парных, въедливый запах хлорной извести из циркуляционных фильтров бассейна, застоявшийся табачный дым крепких сигарет и приторный, удушающий шлейф восточных духов, оставленный девушками на кожаных диванах холла.

Внешние звуки порта сюда не долетали. Пронзительный свист ветра над крышами гас в монотонном, утробном гуле чугунной водосточной трубы. Она уходила вертикально сквозь потолок прямо в скальное основание дома и непрерывно мелко вибрировала от стекавших с улицы потоков дождевой воды. К этому низкому басу примешивался лишь непрерывный плеск в чаше бассейна да жужжание компрессора приточной вентиляции.

Настенные часы с выцветшим пластиковым ободом над приемной стойкой показывали 01:40 ночи.

За массивным столом из темного матового стекла сидела тридцативосьмилетняя Селин Моро. Посетители, девицы из смены и ночная охрана знали ее исключительно под вымышленным именем «Манон».

Физически Селин находилась на грани предельного изнеможения. За плечами тянулись почти сорок восемь часов без нормального, непрерывного сна. В ее глубоких серых глазах застыла сухая, тупая усталость, а под нижними веками залегли отчетливые синеватые тени бессонницы. Густые темно-каштановые волосы были туго затянуты на затылке в строгий, безупречный узел, не позволявший выбиться ни единой пряди.

Правая рука мерно, пульсирующе ныла: указательный палец был плотно забинтован поверх сорванного накануне ногтя — результат попытки силой сорвать заклинивший бронзовый засов на складе со сменным бельем. Любое неловкое движение отзывалось колючей вспышкой боли до самого локтя. Чуть выше, на белом запястье той же руки, багровел сухой, затягивающийся след от термического ожога паром от котла котельной. Но куда тяжелее телесных ссадин была стальная обручная мигрень, давившая на затылок с каждым ударом секундной стрелки.

Внутренне Селин оставалась измученной, одинокой матерью из провинциальной Нормандии. Женщиной из предместья Руана, дочерью строгого железнодорожного мастера, которая выжимала из своего тела последние жизненные соки ради двоих сыновей, оставшихся на севере. Ради четырнадцатилетнего Жюльена с его тихими чертежами и маленького Пьера, которому требовалось дорогое лечение.

Но внешняя роль — роль Манон — требовала совсем иного. Каждую ночь, спускаясь по гранитным ступеням подвала, она надевала на лицо непроницаемую, холодную маску. Маску расчетливого, циничного цербера, железной рукой контролирующего изнанку марсельского ночного притона.

Селин склонилась над столом. Перед ней лежал массивный бухгалтерский гроссбух в потертом сафьяновом переплете. Желтоватые страницы пахли типографской краской, сыростью и пылью. Держа черную гелевую ручку онемевшими пальцами, стараясь не тревожить сорванный ноготь, она аккуратными столбцами заносила в реестр ночную выручку: номера боксов, время заезда, марки напитков, суммы. Этот фолиант был гроссбухом чужих грехов — здесь фиксировались часы слабости почтенных марсельских буржуа, адвокатов, чиновников префектуры и судей, плативших наличными за право на несколько часов забыть о своем благочестии.

Каждая строчка подчинялась строгому прейскуранту: базовый тариф составлял 250 евро за час. Из них ровно 100 евро шли в кассу клуба за аренду приватного бокса, а 150 евро отдавались на руки девушке. Дополнительная бутылка шампанского из служебного бара — еще 150 евро, строго наличными.

Тихий, нерешительный стук в дверь администраторской заставил Селин замереть.

— Манон... можно?

В узкий проем протиснулась Хлоя. Девушке было всего двадцать два года; она приехала в Марсель из глухих предместий Нанта в надежде скопить денег на учебу, но за шесть месяцев в подвале превратилась в прозрачную тень. Хлоя зябко куталась в казенный белый махровый халат с серым вензелем клуба, который был ей велик на два размера. Ее тонкие ключицы дрожали, подводка под воспаленными глазами поплыла черными ручейками, а побелевшие пальцы нервно перебирали махровый пояс.

— Что произошло, Хлоя? — сухо спросила Селин, не поднимая глаз от столбца цифр.

— Во втором боксе... — Хлоя запнулась, судорожно сглатывая подступающие слезы. — Гости из Тулона. Они выпили весь джин и ведут себя чересчур агрессивно. Требуют еще шампанского, шумят, бьют посуду. Тот, что постарше, со шрамом через скулу... он схватил Инес за волосы прямо в душевой, швырнул на кафель. Инес заперлась изнутри и плачет навзрыд. Она отказывается к ним возвращаться, говорит, что этот подонок ее покалечит.

Селин медленно положила ручку на стекло. Ее серые глаза поднялись на девушку. Взгляд был абсолютно сухим, неподвижным и холодным — взглядом человека, чьи нервы давно превратились в обожженную проволоку. Ни тени сочувствия или страха не проступило на бледном лице администратора.

— Послушай меня очень внимательно, Хлоя, — проговорила Селин ровным, чеканящим тоном, в котором звенел металл. — Во-первых, алкоголь. Дополнительная бутылка шампанского стоит сто пятьдесят евро. Плата строго наличными и строго на стол, до того, как ты сорвешь фольгу с горлышка. Никаких записей в долг или на счет номеров.

Она выдержала тяжелую трехсекундную паузу, дав смыслу слов осесть в сыром воздухе комнаты.

— Во-вторых, безопасность. Сейчас ты возвращаешься во второй бокс и слово в слово передаешь тулонцам мои распоряжения. Если они не утихомирятся в течение трех минут, я нажимаю тревожную кнопку под стойкой. Ночная охрана с портовой парковки вышвырнет их на улицу Сен-Пьер в одних носках, без верхнего платья и без возврата денег. Они прекрасно знают, кто держит эту парковку и чьи это люди, так что проверять серьезность моих слов не станут.

Селин неторопливо перевернула страницу гроссбуха.

— И в-третьих. Перераспределение. Снимешь Инес со второго бокса. Пусть умоется холодной водой, замажет синяки и спускается в третий номер. Туда только что приехал постоянный гость — месье Дюран. Его тариф — двести пятьдесят евро в час. Он пьет негазированную воду и любит тишину. Инес будет работать с ним. Пошла.

Хлоя судорожно выдохнула, прерывисто кивнула и поспешно выскользнула за дверь, плотно притянув за собой полотно.

Едва ее торопливые шаги затихли в коридоре, как на стеклянной столешнице резко забился личный смартфон Селин. Экран вспыхнул прямоугольником входящего вызова: «Номер скрыт».

Селин замерла на долю секунды, чувствуя, как дергает травмированный палец. В такое время анонимные звонки не предвещали ничего хорошего: это мог быть запоздалый визитер, информатор из префектуры или ночной рейд жандармерии. Она провела подушечкой пальца по экрану, поднесла аппарат к уху и произнесла ровным, поставленным голосом профессионального администратора:

— Спа-клуб «LÉcume», слушаю вас.

— Манон?! Ради всего святого, Манон, это вы?! — из динамика вырвался панический, захлебывающийся мужской шепот. Собеседник говорил сдавленно, быстро, срываясь на хрип, а на заднем плане отчетливо слышался скрип автомобильных дворников и шум работающего мотора.

Селин мгновенно узнала этот голос. Оливье Дюбуа. Ведущий финансовый аудитор крупной страховой корпорации в Экс-ан-Провансе. Человек с безупречной репутацией, норковыми манто для супруги, тремя дочерьми в частном католическом коллеже и тайной слабостью к ночным визитам на улицу Сен-Пьер по четвергам.

— Я слушаю вас, месье Дюбуа. Говорите спокойнее.

— Какое спокойствие, Манон, я погиб! — голос аудитора сорвался на визгливый фальцет. — Клер... моя жена Клер! Она проверила историю операций по банковской карте! Каким-то дьявольским образом она увидела ночное списание на четыреста пятьдесят евро! А потом... о боже, она залезла в мой телефон и нашла контакт Инес! Дома ад, Манон! Она бьет посуду, собирает чемоданы, грозит разводом, разделом имущества, судом! Моя карьера, мой статус в совете директоров — все летит в пропасть!

Селин откинулась на спинку рабочего кресла. Внутри нее шевельнулась привычная, горькая, ледяная волна презрения. Эта категория благочестивых буржуа была ей слишком хорошо знакома: на кожаных диванах клуба они изображали из себя властелинов мира, но стоило законной жене повысить голос, как они превращались в ничтожеств, готовых ползать на коленях.

— Вы совершили непростительную глупость, месье Дюбуа, — холодно произнесла она. — Я лично предупреждала вас при каждом визите: расчеты в заведении ведутся так, чтобы не оставлять следов в ваших семейных банковских выписках. Зачем вы приложили карту к терминалу бара?

— Я был пьян, я не соображал! — рыдал аудитор в трубку, не стесняясь собственного унижения. — Манон, умоляю, вы должны меня спасти! Если Клер перезвонит по этому номеру или ее адвокаты потребуют объяснений... Вы выслушаете меня?!

— Я слушаю вас очень внимательно.

— Скажите ей... скажите, что «LÉcume» — это семейный термальный клуб! Да! Оздоровительный центр на бульваре Гарибальди! Скажите, что я арендовал приватную паровую зону для закрытых деловых переговоров с партнерами из Марселя, а четыреста пятьдесят евро — это списанный залог за случайно разбитый декоративный столик! Пожалуйста, Манон! Я переведу вам лично... я заплачу любые деньги, сколько назовете, только спасите мой брак!

Селин помолчала несколько секунд, вслушиваясь в тяжелое, прерывистое дыхание аудитора на другом конце провода.

— Слушайте меня внимательно, месье Дюбуа, — ее голос прозвучал с хирургической жесткостью скальпеля. — Если ваша супруга или ее поверенные свяжутся со мной, я подтвержу легенду про термальный клуб на Гарибальди и разбитый столик. Я сделаю это. Но ваши дополнительные деньги мне не нужны. Оставьте их себе — они вам понадобятся для бракоразводного процесса.

— Манон... спасибо, вы...

— Не перебивайте меня, — отрезала Селин. — Я делаю это не ради вас, а ради тишины и покоя моего заведения. И запомните: это был первый и последний раз. Если вы еще хоть единожды наберете мой номер со своими семейными драмами, я лично перешлю мадам Клер детализированную выписку с полным перечнем услуг, за которые вы платили Инес. Больше никогда сюда не звоните.

Она резким движением нажала кнопку отбоя и бросила телефон на матовое стекло.

В комнате повисла тяжелая, гулкая тишина. Селин сделала глубокий вдох, пытаясь унять стук в висках. Но не успел экран погаснуть, как телефон ожил снова. На этот раз аппарат взорвался не приглушенной вибрацией, а пронзительным, резким звонком вызова.

На дисплее горело имя: "БЕРНАР".

Кровь мгновенно отхлынула от лица Селин, оставив смертельную бледность. Пальцы рук на мгновение одеревенели.

Бернар Лефевр. Ее бывший муж. Сорокадвухлетний разорившийся владелец авторемонтной мастерской из предместий Руана, превративший ее прошлое в груду пепла, а настоящее — в непрекращающийся кошмар финансового шантажа.

Селин помедлила секунду, провела ладонью по лицу, стирая оцепенение, и медленно подняла трубку.

— Да, Бернар.

— Ты почему не отвечала сию секунду, дрянь?! — хриплый, тяжелый, пропитанный парами дешевого анисового пастиса голос ворвался в динамик с такой силой, что Селин инстинктивно отстранила трубку от уха. — С кем ты там шляешься по ночам?! С кем вылизываешь углы?!

— Я на работе, Бернар. В отеле ночная смена, — тихо, стараясь скрыть предательскую дрожь в связках, ответила Селин и прикрыла микрофон салфеткой, чтобы он не услышал гула вентиляции. — Который час? Что с мальчиками?

— Что с мальчиками?! — Бернар грязно, издевательски захохотал. — С твоими выродками все в порядке, спят вповалку! А вот со мной не в порядке! Судебные приставы только что наложили арест на мой коммерческий прицеп! На мою единственную кормилицу! Из-за чертовых долгов мастерской! Мне нужны деньги, Селин! Мне нужны четыре тысячи пятьсот евро! До полудня завтрашнего дня!

Селин зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли красные круги. Боль в травмированном пальце показалась ничтожной по сравнению с той ледяной глыбой, которая рухнула ей на грудь.

— У меня нет таких денег, Бернар, — прошептала она, сжимая край стола до белизны в суставах. — Ты забираешь всё, что я зарабатываю. Я перевела тебе тысячу евро две недели назад. Мне нужно оплачивать жилье в Марселе, нужно покупать лекарства...

— Не смей крутить мне мозги, шлюха! — взревел Бернар так, что мембрана телефона надрывно захрипела. — Я знаю, где ты работаешь и чем занимаешься в своем чертовом Марселе! Думаешь, ты самая умная?! Если завтра до двенадцати часов дня четыре тысячи пятьсот евро не будут лежать на моем банковском счете — я иду прямо в органы опеки Нормандии! Я заявлю в ювенальный суд! Я докажу судье, что их мать — содержательница марсельского подпольного притона, и накатаю заявление в криминальную полицию! Ты сгниешь на нарах, Селин, а твоих Жюльена и Пьера отдадут в государственный приют для сирот! Ты меня услышала?! Завтра. До. Полудня!

В трубке раздались частые, равнодушные гудки. Связь оборвалась.

Селин медленно опустила руку. Телефон выскользнул из ее онемевших пальцев и глухо стукнулся о стекло.

Она осталась совершенно одна в полумраке администраторской. Накопившийся за двое суток адский коктейль из физического истощения, пульсирующей боли, унижения и первобытного животного страха за детей сорвал плотину ее многолетнего самоконтроля.

Селин согнулась пополам. Упершись лбом в шершавую сафьяновую кожу бухгалтерского гроссбуха, она зарыдала — тяжело, страшно, беззвучно, содрогаясь всем телом. Горячие, крупные слезы капали на клетчатые страницы, мгновенно размывая свежие черные цифры ночной выручки. Она судорожно закусила край пластыря на больном пальце, сдерживая рвущиеся из горла стоны, чтобы их ни в коем случае не услышали девицы в коридоре.

Ловушка казалась абсолютной. Никаких легальных путей достать четыре с половиной тысячи евро до полудня следующего дня не существовало в природе. Бернар исполнил бы свою угрозу: он был слишком озлоблен, глуп и пьян, чтобы думать о последствиях. Он уничтожил бы ее, растоптал бы мальчиков, лишил бы ее самого главного смысла дышать.

Прошло около десяти минут. В подвале было слышно лишь тяжелое, рваное дыхание Селин.

Она заставила себя поднять голову. Дрожащей ладонью вытерла мокрые щеки, размазывая потекшую тушь. Дыхание медленно выравнивалось, уступая место тупому, ледяному оцепенению загнанного зверя.

В этот момент экран смартфона на столе снова тихо засветился. Без звонка, без назойливой вибрации — мягким, ровным бирюзовым светом.

В мессенджере всплыло входящее текстовое сообщение от контакта "Мэтр Этьен Лоран":

- «Только что завершил слушания в Апелляционном суде Экс-ан-Прованса. Мы разгромили позицию прокуратуры, гонорар в 2 800 евро получен наличными. По дороге к тебе заехал в ночную пекарню у Старого порта: взял литр горячего шоколада с корицей и коробку свежих миндальных калиссонов. Мой темно-синий «Пежо 406» припаркован на Сен-Пьер, в тени автобазы. Спустишься на десять минут, любовь моя?».

Селин перечитала сообщение один раз. Затем второй. И третий.

Эти простые, спокойные слова от тридцатиоднолетнего марсельского адвоката пахли совсем иным миром — миром, где существовали победы закона, тепло пекарни, запах корицы и человеческая нежность.

Она медленно поднялась с кресла. Подошла к небольшому настенному зеркалу у двери. Вгляделась в свое бледное, осунувшееся лицо. Торопливыми движениями пальцев оправила растрепавшиеся каштановые волосы, стерла салфеткой черные следы слез под глазами, расправила ворот черной рабочей блузы.

Сняв с вешалки светлое бежевое пальто, Селин накинула его прямо поверх блузы, повернула бронзовый ключ служебного выхода и, не издав ни звука, вышла во внутренний двор особняка навстречу завывающему марсельскому мистралю.

Глава 2. Причал для двоих

Тяжелая служебная дверь подвального выхода спа-клуба «LÉcume» захлопнулась с глухим, чугунным щелчком, отрезавшим подземный мир.

Удушливая духота цокольного этажа — густая, застоявшаяся взвесь из эвкалиптового пара саун, въедливой хлорной извести из очистных фильтров бассейна, пережженного табака и дешевого спиртового антисептика — осталась по ту сторону массивного дубового полотна. Селин замерла на пороге узкого служебного приямка, судорожно втягивая ноздрями ночной воздух.

Свобода обожгла легкие. Штормовой ноябрьский мистраль ударил в лицо с яростью сырого соленого хлыста, срывая с платанов последние почерневшие листья и швыряя в глаза колючую дождевую пыль. Ветер летел с открытого Лионского залива, вздымая над портом пенные валы, разнося по узким каменным коридорам старого Марселя тяжелый запах мокрых водорослей, дизельного топлива и векового базальта.

Физическая боль, притупленная за часы ночной суеты за стойкой, вернулась мгновенно, стоило напряжению смены хоть немного отпустить нервы. Тонкое бежевое пальто, наброшенное второпях прямо на черную шелковую блузу, не спасало от ледяного сквозняка. Правая рука вибрировала пульсирующим огнем: указательный палец, с которого накануне при попытке сорвать заклинивший засов бельевой подсобки содрало ноготь, дергал в такт бешеному колоколу в висках. На сгибе левого запястья от холода нестерпимо заныл рубец от ожога кипятком котельной.

Но сильнее любых телесных увечий внутри выжигало память о криках Бернара. Его пьяный, налитый свинцовой злобой голос до сих пор звенел в ушах, заглушая свист шторма: «Четыре тысячи пятьсот евро!.. До полудня!.. Иначе опека заберет мальчишек в интернат!..»Под ложечкой сводило от тошнотворного спазма бессилия.

Селин подняла воротник, сгорбилась, пряча лицо от ледяных струй, и быстро зашагала вдоль глухого каменного фасада. Базальтовые плиты тротуара на улице Сен-Пьер блестели под редкими фонарями, как маслянистые черные зеркала. Где-то в глубине неосвещенной территории старой портовой автобазы монотонно и жалобно хлопал на ветру оторванный лист кровельного железа.

Там, в глубокой тени высокого каменного забора, куда не доставал блеклый желтоватый свет уличных фонарей, замер темно-синий «Пежо 406».

Автомобиль стоял с потушенными габаритами, но по легкому дрожанию капота и едва заметным струйкам белесого пара из выхлопной трубы было видно, что двигатель мягко урчит на холостом ходу. По залитому дождем лобовому стеклу непрерывно скользили веера стеклоочистителей, смахивая тяжелые потоки воды.

Стоило Селин ступить на мокрый гравий обочины, как внутри салона мягко вспыхнул рассеянный янтарный свет плафона.

Селин потянула на себя массивную ручку пассажирской двери, скользнула на переднее сиденье и с усилием захлопнула ее за собой.

Внешний мир исчез в ту же секунду. Рев мистраля, стук ледяных капель по булыжникам, пронзительная сырость и ядовитый подвальный чад клуба отсеклись плотным контуром автомобильной шумоизоляции. Салон встретил ее сухим, глубоким, обволакивающим теплом. Из дефлекторов обдува мягко струился нагретый воздух, разнося сложный, невероятно уютный букет ароматов: запах выделанной кожи сидений, едва уловимый след дорогой туалетной воды с древесными нотами кедра, пряная корица и сладкая, густая выпечка из ночной пекарни у набережной.

На приборной панели стояли два картонных стаканчика с пластиковыми крышками и лежал плотный крафтовый пакет с трафаретным вензелем кондитерской Старого порта.

За рулем сидел Этьен Лоран.

Тридцатиоднолетний адвокат Марсельской коллегии, потомок чопорной профессорской династии из Экс-ан-Прованса, выглядел уставшим после долгого судебного дня, но в его позе не было и следа того надлома, который сковывал Селин. Его темно-синий шерстяной пиджак был расстегнут, ворот тонкой белой сорочки смят, галстук ослаблен. Густые темные волосы слегка растрепались, а на щеках проступила аккуратная вечерняя щетина. Карие, живые глаза под прямыми бровями смотрели на нее с такой неприкрытой, болезненной нежностью, что у Селин перехватило дыхание.

В этом взгляде не было оценивающего цинизма клиентов «LÉcume», не было похоти тулонских гостей или презрения мадам Колетт.

Этьен не стал задавать вопросов. Он молча повернулся к ней, протянул руки, бережно обхватил ее озябшую, дрожащую правую кисть своими сухими, горячими ладонями и медленно поднес к лицу.

Ее пальцы были мертвенно-ледяными, пахнущими типографской гарью бухгалтерского гроссбуха и дезинфектантом. Его руки дышали жизнью и уверенностью. Этьен осторожно коснулся губами пластыря на указательном пальце, чуть задевая колючей щетиной наливающийся багрянцем сустав, словно пытаясь этим невесомым поцелуем вытянуть наружу всю пульсирующую боль.

Селин зажмурилась. По коже пробежала крупная, судорожная дрожь.

Контраст между двумя ее жизнями в этот миг ощущался с убийственной ясностью. В каменном склепе спа-клуба она была Манон — функцией, бесчувственным цербером, ведущим учет проданных часов чужого порока, женщиной, которую можно было толкнуть, унизить или заставить спасать чужой фасад. Здесь, в тихом полумраке старого «Пежо», прикосновение мужских губ к ее забинтованному пальцу возвращало ее к жизни. Смывало налипшую грязь, возвращало имя. Она снова становилась Селин Моро.

— Ты совсем закоченела, — негромко произнес Этьен, не выпуская ее руки.

Его глубокий, бархатный баритон действовал на ее воспаленные нервы как целебный бальзам. Свободной рукой он снял крышку с одного из стаканчиков и осторожно вложил его в ее пальцы: — Пей, родная. Это горячий шоколад. Я попросил бариста добавить двойную порцию цейлонской корицы, как ты любишь.

Селин поднесла стаканчик к губам. Обжигающий, густой напиток наполнил рот тягучей сладостью, пряная острота корицы мгновенно перебила стойкий привкус хлора и горечи на языке. Тепло опустилось в грудь, но пальцы ее все равно предательски ходили ходуном.

— Этьен... — прошептала она, и голос ее надломился, сорвавшись на сухой всхлип. — Бернар звонил опять.

Лоран замер. Его карие глаза потемнели, в уголках губ залегла жесткая складка. — Что он хотел?

— Приставы арестовали его автоприцеп под Руаном... из-за долгов мастерской. Он требует четыре тысячи пятьсот евро. Завтра. До полудня. Сказал, если я не переведу деньги, он пойдет в ювенальный суд Нормандии и органы опеки. Заявит, что я бросила сыновей ради подпольного притона... лишит меня материнских прав, а Жюльена и Пьера отдаст в государственный интернат...

Слезы, которые Селин сдерживала изо всех сил, пока шла через мокрый двор, брызнули из глаз, оставляя темные дорожки на бледных щеках. Она прижала стаканчик к груди, судорожно втягивая воздух: — Я не знаю, что делать, Этьен... У меня нет таких денег. Я отдала все за жилье, за лечение Пьера, отправила перевод на лекарства... Если он пойдет в суд, судьи поверят ему! Они посмотрят на меня, на мои ночные смены, на улицу Сен-Пьер... и отберут мальчиков! Я потеряю их, Этьен! Я не переживу этого!

Этьен осторожно забрал у нее стаканчик, поставил его обратно на консоль и обнял ее за плечи — властно, крепко, притягивая к себе и укрывая своим шерстяным пиджаком от всего мира.

— Посмотри на меня, Селин, — тихо, но с абсолютной, непоколебимой жесткостью произнес он.